АЛЬФОНСО

19 апреля 2019 - Борис Иоселевич
НЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  ИоселевичНЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  ИоселевичНЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  ИоселевичНЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  ИоселевичНЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  ИоселевичНЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  ИоселевичНЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  ИоселевичНЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  ИоселевичНЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  Иоселевич

© Copyright: Борис Иоселевич, 2019

Регистрационный номер №0445831

от 19 апреля 2019

[Скрыть] Регистрационный номер 0445831 выдан для произведения: НЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  ИоселевичНЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  ИоселевичНЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  ИоселевичНЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  ИоселевичНЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  ИоселевичНЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  ИоселевичНЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  ИоселевичНЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  ИоселевичНЕНАПИСАННЫЙ РАССКАЗ ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО
 
 
АЛЬФОНС

/итальянское каприччо/ 
 

                Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель, ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.


                А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занимается Еуджения, когда к ней является этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предаются своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа. 
 

                Но самое возмутительное, что меня держат за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал свою старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.
 

                К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от этого шага — понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»! 



                Кстати,  Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки? 


                Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали головами. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа, но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.
 
 
                Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:



                – Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь. 

                – Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…



                – И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.
 
 
                – Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от лругих.



                – Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает. 


 
                Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.
 
 
                Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.


 
                Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.
 

                Так же постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот: 
 
                – Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться! 
 

                – Это мой дом! – хрипел я.



                – С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? В округе уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, которую я заслужила. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?
 
 
                – Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!


 
                – Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,  прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаже… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  


 
                – Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся. 
 


                И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче. 
 
 
                 – Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?
 
               
                – Сама знаешь. 
 
 
                – Знаю, потому и спрашиваю.


 
                Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.
 
 
                – Отравил, – шепчу я.


 
                – Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.       
 

                Вечером того же дня я ощутил лёгкое недомогание, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.
 
 
                – Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.
 
 
                – Все мы умираем одинаково, – услышал я.


               
                Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения               и дель Монте, загадочный и лукавый.
 
                Борис  Иоселевич
 
Рейтинг: 0 11 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
94
86
86
81
76
Анютка... 29 апреля 2019 (Анна Гирик)
76
67
67
64
63
61
60
59
56
55
55
54
54
54
53
53
51
50
50
50
44
44
40
37
33