ГлавнаяПрозаМалые формыНовеллы → ​Агриппиша 9, 10

​Агриппиша 9, 10

18 июля 2018 - Вик Стрелец
article420943.jpg
(Рис. Натальи Каневской)
.
Агриппиша 9

Ничто не изменилось в языческой неосоветской стране! Кроме вывесок. И обаятельных харизматических паханов. Привыкли человеки к вожнякам-волкам. Человеческие лица человеков не устраивают. Если не волк, значит, слабый. 
Но есть! Есть Личности в России! Объявляются они в местах самых неожиданных...
...Огромное скопище людей в кацавейках, в засаленных шинелях, в польтах – сказать «пальто» в этом случае ну никак не поворачивается язык – заполняло пустырь возле городской свалки. Немного в стороне светилась тускло сферическая поверхность ОЛО – Опознанного Летающего Объекта. Хазары стояли компактно, отдельной фракцией и ревниво наблюдали за происходящим. 
Был тут и Иван из Израиля; в сей момент он вздыхал о далеких, возмутительно равнодушных мирах. Вообще-то, он забросил все дела и лихорадочно писал книгу. Мысли о книге давно щекотали его воображение, и он ею занялся вплотную. Вид у него был теперь вполне подходящий для свойского пребывания на сходке. Он тер небритую щеку и его внимательный взгляд скользил от лица к лицу. На его плечах висела неопределенных цветов бесформенная разлезшаяся тряпка, чем-то напоминающая лоскутное аргентинское пончо. Под пончо в кармане засаленного ватника-бушлата помещался маленький диктофон. А на голове, сбитый набекрень, громоздился старый солдатский треух...
– Мы собрались на наш съезд, – кричал заросший кудлатой русой бородой бомж, – чтобы заявить всему миру: мы, мля, не потерпим такого издевательства, ёфана*! 
Бомж колотил себя в грудь волосатым кулаком и топал ногой в зеленое днище перевернутого мусорного контейнера фирмы «Альтфатер», на котором стоял в позе живого памятника.
– Почему до сих пор мы не имеем наших представителей в Думе? Ихую маму! Они шо, думают – выставили нам немецкие контейнеры и этим благоустройством нашего быта отделались?! Нас на эту импортную дешевку не купишь!
– Ну, не скажи! – возразили ему. – С этими контейнерами наш быт изменился к лучшему. Никак нельзя сравнить...
– Да! – поддержал мысль немытый бомж в круглых очках и засаленных бухгалтерских нарукавниках. – Теперь сырье не мокнет под дождем и доходит до нас в свежем виде.
– Ты, фуцын*, будешь меня учить?! Интеллигент, вша сирийская! Я потомственный дворянин граф Гезе-Станицын, между прочим, – на свет Божий явилась некая гербовая бумага.
– Кто – граф? – разразился кашляющим криком нищий в кацавейке, из прорех которой клочьями торчали куски грязной ваты. – Кто – потомственный?!
Его, потомственного пьяницу, до глубины души возмутило именно это слово.
– Видали мы таких потомственных! А меня кто уважать будет на этой земле? – на глаза алкоголика навернулись слезы. – Я хоть и без бумаги, а самый что ни на есть настоящий потомственный! 
– Ты! Алкаш ты безродный! Я, если хочешь знать, член Коллегии Дома Рюрика! Я, мля, весь мир объездил!, – кричал бомж с контейнера. – У меня международный опыт!
Но свистнула в воздухе невесть откуда взявшаяся сабля, это вступил в круг хазарин, сверкая маслинами глаз и рассекая сгустившееся пространство старинным клинком.
– Ассара шкалим! (десять шекелей) – заорал хазарин пронзительно, и толпа подалась назад. – Пришло наше время! Мы – истинные властители этой земли. Я – Алиман Иван бен Курберды, потомок древнего рода Хазарии. Я ваш законный предводитель!
– Ты! – зашипел Гезе-Станицын. – Хазарская сявка блудливая! Шнырь*! Я щас отмщать буду. Скрылись, гады! Мы тут мучались столько веков, а они где-то тем временем прохлаждались, блин. Олега нашего сгубили, змеи подколодные! А ну, защищайся, козел!
«Ах, как антиресно! – неотчетливо не то свистнуло, не то всхлипнуло в воздухе, и черные кошки на мусорных кучах брызнули врассыпную. Это заклубился в воздухе невидимый простым глазом старичок, над головой которого сиял нимб – Вот же, вот игде жизня происходит. А ну, в зяпало ему! А ну – в харю неслухам! А то ж сбежали с царствия маво самовольщыки! Хазары-мазары! Ну-кося, дай ему под дых!.. Олежка! Гой еси, князь! Ходи сюды! Тута за тебя воевати шас будуть.» – «Здесь я, Осподи!, – собственной персоной князь Олег заклубился рядом с Их Всевышеством. – А змеюки тут не водятся? А то стопу возложишь, а она подлая...» – «Окстися, князь! Змеи – они тока живыми антиресуются. Ты глянь, што щас будет-то!» – «А расстегаев? – канючил князь. – А меду добрую чарку неужто не поднесут ко престолу?» – «И-е-х! – в досаде махнул рукой старец. – Совсем мозгами двинулся, бедолага...»
Кто-то услужливо сунул в руку Гезе обрезок ржавой трубы, и граф произвел ею в воздухе свистящие крестообразные движения не хуже бессмертного горца Мак-Лауда.
Противники сошлись, взвилась благородная хазарская сталь и отсекла от трубы графа бoльшую часть.
«Ишь ты! Ишь ты! Моя выучка! Моё все-тки войско... Ишшо ить могём...» –хлопнул себя  по бедрам стпричок.
Гезе отбросил обрубок, прохрипел: «мля!», нырнул под бешеный клинок и нанес грубым кулаком сокрушительный удар в челюсть хазарина. Иван бен Курберды всхлипнул и тяжело рухнул наземь. 
«Ах, конфуз какой! Ты што ш, Олежка, так-то ты с ими ратился – ничему от тебя не научилися... А раз так, тады ну-кося, граф, – дай ему ишшо в рожу, в рожу! Ты ж, чай, дворянских кровей – от помазанников Божиих, от Моих, тоись...»
Гезе-Станицын победно воздел кулаки к небу, удовлетворенно цвикнул сквозь зубы, но, будучи опытным дипломатом, тут же протянул хазарину руку.
– Ладно, Иван Курбердыевич, считай, что справедливость восстановлена. Но поскольку, по нашим понятиям, ты есть хазарский дворянин, то я предлагаю благородному собранию избрать тебя на должность моего спикера. А я ж, ты уж извини-подвинься, сам понимаешь...
Поднявшийся с земли хазарин просиял и приосанился.
– Арба вахэци! (четыре с половиной) – сказал он. – Я согласен.
«Фью... И все што ль? И вся табе рысталишша? Ой, измельчали вои, ой, перевелися. В прежние-то времена до смертоубивства, бывало, билися поединшыки, ну, хучь алого цвету алкали-ратилися... И-е-ех! Пошли отседа, Олежка. Заздря покликал...» – «И даже дичины лесной не поднесли ко престолу, холопы...» – нудил свое князь Олег. 
Собрание бродяг и нищих расслабилось и воспряло духом. Мысль, что их вождем может стать настоящий граф, а в его команде – настоящий древний хазарин, вселило в бомжей веру в светлое будущее. Съезд сориентировался и потребовал избрания графа Гезе-Станицына в Лидеры, Ивана Курбердыевича в Спикеры и обоих кандидатами в Думу от фракции Пролетариев. Но нашлись и скептики.
– У нас нет прав! – кричали они. – У нас четыре паспорта на всю фракцию, да и те – липовые. Нас никто не допустит...
– Ихую маму!! – воскликнул Гезе-Станицын. – Мы не станем унижаться! Мы не будем просить! Мы, мля, потребуем! Посмотрите на себя! – бомж сделал широкий, приглашающий пристально посмотреть на себя, жест. – Мы единственные полноценные представители народа российского, – заговорил он вдруг высоким стилем. – Мы для чего собрались? Государство российское тысячу лет стонет под гнетом этих кровопийц. Каждая вчерашняя доярка рвется к власти и обещает, что доведет надои молока до страшного уровня и накормит этим молоком всю страну. Каждый ветеринар-осеменитель рассказывает, как, придя к власти, он немедленно улучшит жизнь советских племенных быков американской породы Санта-Гертруда. А сантехник Вася, который метит в мэры, грозится, что пустит куяльницкий источник* по трубам городского водопровода и оздоровит народ. Я, граф Гезе-Станицын, говорю: мы пойдем другим путем! И Мы, граф Гезе-Станицын... – он настороженно посмотрел на съезд, но никто не стал возражать. Напротив, в глазах людей полыхало гордое пламя попранного достоинства, и граф воодушевился: – ...Мы намерены продолжить начатое и пойти своим путем. Вы, люди без паспортов и без определенного места жительства, своим существованием являете собой протест! Вы, бомжи и нищие, станете телом нового государства. Потому вы и бомжи, что в жилах ваших течет голубая кровь дворянства. Ибо дворянин не способен приспосабливаться и выпрашивать. Пусть покопаются в нашей родословной, и среди нас обнаружится еще не один граф или князь, или даже, – тут Гезе-Станицын покосился на спикера, – каган. Но если мы стоим в каком-нибудь переходе с протянутой рукой, если мы сортируем мусорные контейнеры, если мы просим ради Христа – мы просим наше, кровное, принадлежащее нам по праву. Ихую маму!
Гордо выпятились засаленные груди и животы, вскинулись в надменном дворянском порыве лысые и лохматые головы, и фракция взревела:
– Пусть выдадут нам гусарскую форму, мы в этом уже не можем ходить...
– Никто нам ничего не выдаст! – осадил мечтателей Гезе-Станицын. И тут он сообразил, что уже почти баллотируется, и что его главный электорат – одесситы. Он сейчас же изменил лексикон и даже произношение: – Когда ви уже догоните, шо никто нам ничего добровольно не видаст! То, шо нам причитается, мы оторвем сами. За ихнего вонючего минимума я даже говорить не хочу! Ми будем говорить за прожиточного максимума! Хватит пудрить народу мoзги! Мы сделаем то, шо никто еще не сделал: мы возьмем лопату и раскопаем партийного золота, которого они спрятали в прошлом веке и забыли положить на место. И накормим страну красной икрой и полновесными лобстерами! – тут оппозиционеры тяжко вздохнули и облизнулись, хотя никому неведомые лобстеры их несколько озадачили. – А чтобы гидра американской так называемой демократии не мечтала опять висунуться, мы созовем, наконец, международного трибунала! Ихую маму! Я правильно говорю, Курберды? – обернулся он к хазарину.
– Золото! – орали графья. – Оно нашее! Мы кровью и потом вистраждали нашее золото! Долой! Хай отдадуть нам нашее кровное!
– Веди нас, Рюрикович! Верой и правдой служить будем!
И уже кто-то завел громовым басом: «Бо-оже-е! Царя храни-и-и!»
Священный трепет объял благородное собрание, блестели глаза, содрогались изрезанные жизнью лица.
Гезе-Станицын приосанился, заложил левую руку за борт замызганного военного френча, а правую почему-то вскинул в нацистском приветствии... 
Вдали вдруг послышался вой милицейских сирен, это приближалась к свалке облава.
Призвав народ быстро и организованно исчезнуть, Гезе-Станицын спрыгнул с контейнера...
Алиман Иван бен Курберды сделал саблей широкий приглашающий жест в сторону тарелки «ОЛО» (Опознанный Летающий Объект) и как-то очень уж по-одесски потряс плечами.
– Ассара шкалим! (десять шекелей). Сишишь, места всем хватит. Исчезнем, как за здрасьте, шоб я так жил, если ви понимаете, о чем я. Я так думаю, шо менты сегодня тут не пообедают. Кроме того, каждый из вас найдет себе в этом дилижансе прикид. Гусар-не-гусар, но шмотки вполне приличные и они это... совсем почти новые и даже смешно сказать, за какие деньги. – крикнул он, подмигивая.
Огромная толпа скрылась – вся! – в безразмерной тарелке четвертого одесского измерения, и тарелка немедленно ввинтилась в пространство. Далеко внизу, на опустевшей свалке бестолково сновали растерянные милиционеры. А в тарелке вдоль яйцеобразных кресел с разместившимися в них бомжами уверенно продвигалась Агриппина Федоровна с массивным компостером в руках и требовала, сияя пронзительной желтизной глаз:
– Ваш билетик, мушшына!
«Мушшына» сбил на затылок треух и поднял брови.
– Ба-а! Федоровна! И ты здесь...
Федоровна охнула и села на пол.
– Мама дорогая! Товарыш Буденный!!!..

Агриппиша 10
 
Душа Агриппины Федоровны не знала покоя. Ночью, когда после трамвайно-троллейбусного будня она тяжело отходила ко сну, ее душа осторожно выструивалась из набрякшего тела и стремительно уносилась в просторы Занебесья. Там она встряхивалась, как псица, выскочившая из воды, избавляясь от мерзкой слизи обид, гнева, ненависти и злобы. И всю ночь летала она, свободная от земной мелкости, но в чем-то уже лишенная тех плавных, бесхитростных полутеней, какие были ей свойственны в те поры, когда она еще была душой Агриппиши. И все же в ней было больше от Агриппиши, чем от Агриппины Федоровны, ибо душа и тело – понятия разные... 
А вот душа Толяши такой свободы не знала. Печальная, она еженощно носилась по самому краю Занебесья. ОНА ПОМНИЛА. Помнила беззаветную Агриппишину любовь, которая однажды была отдана ей, Толяшиной душе, и какую она ощущала во времена своего земного существования. 
И однажды... они встретились на переходе, на последнем перекрестке Занебесья, за которым начинала постепенно исчезать голубая муть земных сполохов. 
– Агриппи-и-иша! – метнулась и замерла в восхищении тень Толяши. – О, Агриппиша, ты здесь... 
– А? – растерялась тень Агриппиши. – Што? Ваш билетик мушшына! – вякнула она и осеклась, и заструилась, и вдруг снова приняла расплывшиеся формы Агриппины Федоровны. – Это што? Это... Толяша?.. Ага! Такой молоденький? Живой и совсем даже невредимый? Прятался, што ль? От рóдной жены? Как жа так? Я тама трудюся... Нет, ну, как жа так! Пока я тама надрываюся, он тут, как заяц безбилетный... – сипела, затевая скандал, Агриппина. 
– Кто вы? – растерялся Толяша. – Что это? 
– А? Как это – кто?.. Ой, што ж это я! Ах, дура старая! Ах, я дура старая! Ты, Толяша, внимание на бабу глупую не обращай. Ой, Толяша, дак это ж я... 
– Вы... Не понимаю... – стал он оглядываться и уже готов был лететь прочь. 
– Я и есть, Толяша. Ой, да ты ж не пугайся, ты постой. Я щас, щас... я тока... Я, Толяша, щас... А ты такой... такой... Тока это несправедливо, Толяша... – Агриппина вдруг беззвучно заплакала. – Жизнь, она ж... А я теперь... Я, как... моя жизнь... Но ты не думай, я ж ничего не забыла. Ой, Толяша, а помнишь, когда мы ишо в милиции значилися... Все ж-таки не уберегла я тебя Толяша, ой не уберегла... А нам с тобой хорошо было, а, Толяша?.. 
По мере того, как Агриппина Федоровна уходила в воспоминания, ее тень, меняясь неуловимо, вновь принимала формы Агриппиши. 
– Агриппиша! – облегченно колыхнулась тень Толяна. – А я уж думал... Померещилось. Ты больше не уходи, я погибаю без тебя, Агриппиша. Я все жду и жду... 
– Толя-а-аша! Я ж, миленький, и хотела бы... Я, родненький ты мой, тока того и хочу. Однако, не могу еще, уже назад должна, я еще там, Толяша. И уже назад... 
– Там еще... О, Господи! Ну, да, я понимаю. Если... Тогда ты даже не думай, Агриппиша. Ты живешь и живи, живи, любимая. Я теперь подожду, Агриппиша. Мне уже легче ждать, я тебя повидал, счастье мое. Теперь я могу ждать. Это, Агриппиша, совсем не то теперь, что раньше. Раньше я искал тебя, я в дом наш все заглядывал и заглядывал... 
– Как так? А я ничего о том не знала, миленький. 
– Это я понимаю, это так устроено... И я, Агриппиша, очень долго ничего не понимал, как будто и нет меня. Но однажды все-все вспомнил и кинулся к тебе... Смотрю, а по нашей квартире какая-то баба – туда-сюда, туда-сюда. Толстая такая, противная... А потом показалось мне, что ты совсем в другом месте – но только то совсем другая была страна. А там – там та же баба оказалась, только еще противнее... 
– Баба... Противная... Да уж, Толяша... Это... А меня, стало, и не разглядел? Да-да... Оно ж конешно... Ты вот што, Толяша, ты больше не заглядывай, ладно? Ты не заглядывай, я прошу тебя, миленький! Не будешь? 
– Да зачем же… я и не знаю, где искать тебя, девочка. 
– И не надо, раз уж... раз уж так устроено... А я надолго не задержуся, Толяша. Я теперь все вспомнила... А знаешь, я вот подумала, а может вовсе не вертаться уже? А, Толяша? 
– Ты что, Агриппиша! Ты живи... И даже не думай... 
– Да нашто она мне сдалася, та баба зачуханная! Все равно ж одна, и толку – никому. И злая – фу! И противная, ты правду сказал. Ой, проти-и-ивная, Толяша! 
– Что? Ты это о чем? При чем – баба? 
– В том и дело, што ни при чем. 
– Ни при чем, и Бог с ней! А ты, Агриппиша, живи... 
– Путаешь ты все, Толяша. И меня запутал. А мне тута тока и хорошо... Я, когда летаю... Ну... мы ведь с тобою ни разу и не стренулись до этих пор. А щас, видишь, вместе. Дак, может, оно так и надо, может, и возвертаться не след. Мы уж и так время, Толяша, чуток перебрали... 
– Нет, Агриппиша, не говори так, любимая. Вот только побудь со мной еще, хоть еще ну, самую малость... 
– А-ах!.. Ой-ой!.. Ну, это... ну, дак што ж, теперь... Я это... я милый, побуду, – как-то вдруг и просветленно, и растерянно откликнулась Агриппиша. – Я теперь и чуть-чуть, Толяша, и уже это... навсегда. 
И совсем преобразилась Агриппиша: исчезли все деформации, ее сотканная из неуловимых полутонов фигура стала легкой и стройной, будто мастихин художника удалил некий тусклый красочный слой и открылась настоящая картина.  
А Толяша сказал: 
– Все бывает в свое время. Все в руках Божиих… Еще самую малость... 
– Уже, понимаешь? Ах, Толяша, ведь если б ты не стренул меня... Даже страшно подумать... А теперь, миленький, мы уже вместе. И уже насовсем... 
– Насовсем, – как эхо откликнулся Толяша. – Навсегда-а-а! 
И Старичок, спешащий на зов, – помянул ведь его Толяша – не поспел. 
«Ах ты ж, туды яво у кочерыжку!, – всплеснул руками Их Всевышность. – Ды как жа это? Без маво призыву?! Ну, отбилися от рук лишенцы! Низвергну! Как есть усех низвергну... – потом вздохнул обескураженно и добавил: – А може так и лучшее… Все-тки, желание женщыны»…
И грустная мелодия понеслась вдогонку двум теням, улетающим в даль Занебесья … И тихий шелест сожаления...

В тот день Иван впервые почувствовал свое сердце. В конце концов, должно было случиться когда-то и это. Однажды оно и случилось. 
Сердце бешено колотилось и вдруг утихло до таких пределов, что Иван понял – это конец. И в глазах завертелись мутные цветные пятна. Все вдруг померкло, тьма разлилась кругом кромешная. Но вслед за тем будто вспыхнули молнии, длинный круглый тоннель вовлек Ивана в свое лоно, а там, вдали свет был нестерпимо ярким. Тело Ивана неслось к этому свету, голова стала ясной, ну совсем, как и тогда, когда он во сне отправлялся в обычные свои занебесные прогулки, только теперь он летел в русле этого бесконечного светового тоннеля... 
«Это невозможно, это полная ерунда, – подумал Иван. – О, Господи!» 
«Што – Господи? – сейчас же откликнулся Старичок. – Я тебя призывал? Дык куды ж ты прёсси без Госпоняга зову? А? А ну вертайся взад! А ну вертайся, я сказал!».
Старичок летел рядом с Иваном, хватал его за ноги, тащил вспять, но – ничего не получалось, Иван несся вперед. 
«Ах, ты ж, Боже мой, Господи! Тоись… Мой… Я... туды яво у кочерыжку! Чертова труба! И хто ж это удумал – такая безобразия! Неужто Я Сам? Старый дурак! Щас, Щас! Щас я изловчуся... Ишь ты! Нихто их не зоветь, а оне прутся…» . 
Но Иван несся вперед. И тогда Их Всевышность гневно топнул босой пяткой в стенку тоннеля и наклонившись над Иваном, прошептал ему в ухо: 
«Я щас, я штой-то-нибудь удумаю... Я щас, я вернуся...» – и исчез. 
Объявился Он за краем Оконечности, где, предавался черной меланхолии падший ангел, Черный Князь Воландим. 
– Вовка! Вовка! Ты што ш это, каторжник, тудыть яво у селезенку? 
Воландим обернулся, растерянно сказал: 
– Да знаю я, Батя... Но тут уж ничего не поделаешь... Да и нет смысла... 
– Как, тоись? Как, тоись, смысела? Ды ить я ж даже и слушать такого не желаю! А ну, вертай Ивана! Вертай взад, я глаголю! Ты што ж ето вытворяешь, а? 
– Разве же я? Нет, батя... Это, как раз, твое хозяйство... 
– Ну дык и што – мое? А ежели я не могу? Ты, Вовка, тута дурью маешься, а я ж не могу... Я не желаю, што Иван уйдеть. Он мне на земле нужон. Он ды Курберды одне у меня на земле. С кем же я опчаться буду? А? Ну, Курберды – тот по снабжению... А Иван же ж он хто? Он мое духовное отдохновение. Я ж без него на земле – пфу! А с ним – опчество, опять же... 
Но Воландим хмуро смотрел вдаль. 
– А чего делать, батя? Все там будем... 
– Пфу, пропасть! – хлопнул себя по ляжкам Старичок. Некая мысль пришла ему в голову. – Лодырь! Шайтан ахипетский! Низвергну! Вдругорядь низвергну, лишенец! Ладно же, я и сам справлюся! А как тольки справлюся – низвергну, так и знай! Буяша! Гей, Буяша! 
Его неказистый конек серой масти в яблоках оказался рядом. – В путь, Буяша! К Агриппише! К Агриппине, Буяша! Тольки она смогет, тольки она... 
Буян заинтересованно поднял голову – все-таки развлечение, и путь не ближний... 
Та сторона, где обитали Агриппиша с Толяшей, звалась очень странно для Занебесья – Великое Затишье. Был здесь домик с резными наличниками на окнах, из трубы вился дымок, кудахтали тихонько куры во дворе. А в горнице за самоваром сидела Агриппиша и наливала чай в расписную чашку. Была Агриппиша такой же в точности, какой мы помним ее в том провинциальном  ресторане. И то же итальянское платье обрисовывало ее невозможную фигуру. Толяша смотрел на Агриппишу влюбленными глазами и умиротворенно вздыхал. 
– А помнишь, Толяша, помнишь ли, как мы банду эту скрутили?.. 
– Агриппиша-а... – вздыхал Толян. Старичок посмотрел на Агриппишу и зашептал что-то ей на ухо. Агриппиша, никого, кроме Толяна, вокруг не замечая, отмахнулась от легкого щекота. Тогда Старичок подобрался, взвинтился, зашаманился и дунул что есть силы – Агриппиша исчезла. 
– Ты посиди тут, милок, – шепнул Старичок. – Она ненадолго. Возвернется. Отдохни покамест... Поспи, што ль... 
И Толян задремал...

Агриппиша неслась в Занебесье. Она летела, как вихрь и на лету преображалась. И вот постепенно вместо Агриппиши неслась уже в пространстве, рассекаемом ее мощной грудью, Агриппина Федоровна Шумихина. Рядом несся Старичок. Агриппина Федоровна косилась желтыми глазами на Его Всевышность  и скрипела: 
– Ты хто такой? Заяц? Безбилетный? – в руках у Агриппины появился старинный компостер. 
Старичок выхватил из пространства клочок бумаги и сунул его Агриппине. Агриппина вложила бумажку в компостер и смачно клацнула рукоятью. 
– Ну, ехай пока... – и забормотала: – Не-е-е! Не тот пассажир пошел нынче... Так и норовят зайцами, так и норовят... Но мимо меня ж не проскочишь... 
Так и влетели они в длинный светящийся тоннель, в котором преодолевал последие мегаметры к вечности Иван. Заметив Ивана, Агриппина хищно оскалилась и ринулась вперед. 
– Ваш билетик, мушшына, – грозно и восторженно прорычала она. – Ехают и ехают! И всё норовят без билета! Ваш билетик! 
Иван повернул голову и, увидав Агриппину, хотел, было, уже поздороваться со старой знакомой, но Старичок зашипел ему в ухо: 
«Помалкивай! Нишкни, я сказал!» 
И Иван захлопнул рот. 
– Аха! Значит билета у тебя нет? Ах, ты ш контра! И помереть норовят зайцем! Хрена! А ну, давай на выход! 
Ухватив Ивана за шиворот, Агриппина, с мощью, против которой ничто было не властно ни в том, ни в этом мире, повлекла Ивана вспять. Ревели ураганные ветры космоса, создавая в тоннеле неимоверной силы смерч. Но, рыча и содрогаясь от праведного гнева, с еще большей и стремительной силой влекла Агриппина Ивана в жерле тоннеля. Там на выходе, или, скорее, на входе, Агриппина Федоровна остановилась и прогремела так, что где-то внизу, над землей засверкали молнии и грянул неистовый ливень: 
– Так и знай, шпана, ишо ежели стрену здеся без билета – на себя пеняй! По первому разу даже штраф не возьму – я сегодня добрая. 
С этими словами Агриппина Федоровна со страшной восторженной силой вышвырнула Ивана из тоннеля... 
И сейчас же к ней подлетел Старичок, дунул на нее легонько, и случилась перемена: в обратный путь, в Великое Затишье летела уже юная Агриппиша, ничего не помня и ласково бормоча: 
– Я щас, Толяша. Я тольки на минутку отлучилася, ну, это... до ветру... а може ишо для чего... Я уже здесь... Ща, я ща, Толяша... 
И вот сидят уже в Великом Затишье за самоваром Агриппиша с Толяном, пьют чай... 
– Мне, Толяша, щас привиделось, будто я, как прежде, когда-то, когда ишо на транспорте работала. А там – заяц, ты слышишь, Толяша? Наглый такой, и без билета...
 – Агриппи-и-иша, – блаженно улыбался Толяша...
А на земле гремел в небе неурочный гром, сверкали гневные молнии, раскалывая небо вдребезги. Водопады дождя низвергались на землю...

_______
*сявка, шнырь - презрительные клички-категории из воровского жаргона
*ефана - словечко из блатного жаргона, заменяющее обсценную лексику
*Куяльник - курортно-санаторная зона в Одессе.


Конец
.  

© Copyright: Вик Стрелец, 2018

Регистрационный номер №0420943

от 18 июля 2018

[Скрыть] Регистрационный номер 0420943 выдан для произведения: .
Агриппиша 9

Ничто не изменилось в языческой неосоветской стране! Кроме вывесок. И обаятельных харизматических паханов. Привыкли человеки к вожнякам-волкам. Человеческие лица человеков не устраивают. Если не волк, значит, слабый. 
Но есть! Есть Личности в России! Объявляются они в местах самых неожиданных...
...Огромное скопище людей в кацавейках, в засаленных шинелях, в польтах – сказать «пальто» в этом случае ну никак не поворачивается язык – заполняло пустырь возле городской свалки. Немного в стороне светилась тускло сферическая поверхность ОЛО – Опознанного Летающего Объекта. Хазары стояли компактно, отдельной фракцией и ревниво наблюдали за происходящим. 
Был тут и Иван из Израиля; в сей момент он вздыхал о далеких, возмутительно равнодушных мирах. Вообще-то, он забросил все дела и лихорадочно писал книгу. Мысли о книге давно щекотали его воображение, и он ею занялся вплотную. Вид у него был теперь вполне подходящий для свойского пребывания на сходке. Он тер небритую щеку и его внимательный взгляд скользил от лица к лицу. На его плечах висела неопределенных цветов бесформенная разлезшаяся тряпка, чем-то напоминающая лоскутное аргентинское пончо. Под пончо в кармане засаленного ватника-бушлата помещался маленький диктофон. А на голове, сбитый набекрень, громоздился старый солдатский треух...
– Мы собрались на наш съезд, – кричал заросший кудлатой русой бородой бомж, – чтобы заявить всему миру: мы, мля, не потерпим такого издевательства, ёфана*! 
Бомж колотил себя в грудь волосатым кулаком и топал ногой в зеленое днище перевернутого мусорного контейнера фирмы «Альтфатер», на котором стоял в позе живого памятника.
– Почему до сих пор мы не имеем наших представителей в Думе? Ихую маму! Они шо, думают – выставили нам немецкие контейнеры и этим благоустройством нашего быта отделались?! Нас на эту импортную дешевку не купишь!
– Ну, не скажи! – возразили ему. – С этими контейнерами наш быт изменился к лучшему. Никак нельзя сравнить...
– Да! – поддержал мысль немытый бомж в круглых очках и засаленных бухгалтерских нарукавниках. – Теперь сырье не мокнет под дождем и доходит до нас в свежем виде.
– Ты, фуцын*, будешь меня учить?! Интеллигент, вша сирийская! Я потомственный дворянин граф Гезе-Станицын, между прочим, – на свет Божий явилась некая гербовая бумага.
– Кто – граф? – разразился кашляющим криком нищий в кацавейке, из прорех которой клочьями торчали куски грязной ваты. – Кто – потомственный?!
Его, потомственного пьяницу, до глубины души возмутило именно это слово.
– Видали мы таких потомственных! А меня кто уважать будет на этой земле? – на глаза алкоголика навернулись слезы. – Я хоть и без бумаги, а самый что ни на есть настоящий потомственный! 
– Ты! Алкаш ты безродный! Я, если хочешь знать, член Коллегии Дома Рюрика! Я, мля, весь мир объездил!, – кричал бомж с контейнера. – У меня международный опыт!
Но свистнула в воздухе невесть откуда взявшаяся сабля, это вступил в круг хазарин, сверкая маслинами глаз и рассекая сгустившееся пространство старинным клинком.
– Ассара шкалим! (десять шекелей) – заорал хазарин пронзительно, и толпа подалась назад. – Пришло наше время! Мы – истинные властители этой земли. Я – Алиман Иван бен Курберды, потомок древнего рода Хазарии. Я ваш законный предводитель!
– Ты! – зашипел Гезе-Станицын. – Хазарская сявка блудливая! Шнырь*! Я щас отмщать буду. Скрылись, гады! Мы тут мучались столько веков, а они где-то тем временем прохлаждались, блин. Олега нашего сгубили, змеи подколодные! А ну, защищайся, козел!
«Ах, как антиресно! – неотчетливо не то свистнуло, не то всхлипнуло в воздухе, и черные кошки на мусорных кучах брызнули врассыпную. Это заклубился в воздухе невидимый простым глазом старичок, над головой которого сиял нимб – Вот же, вот игде жизня происходит. А ну, в зяпало ему! А ну – в харю неслухам! А то ж сбежали с царствия маво самовольщыки! Хазары-мазары! Ну-кося, дай ему под дых!.. Олежка! Гой еси, князь! Ходи сюды! Тута за тебя воевати шас будуть.» – «Здесь я, Осподи!, – собственной персоной князь Олег заклубился рядом с Их Всевышеством. – А змеюки тут не водятся? А то стопу возложишь, а она подлая...» – «Окстися, князь! Змеи – они тока живыми антиресуются. Ты глянь, што щас будет-то!» – «А расстегаев? – канючил князь. – А меду добрую чарку неужто не поднесут ко престолу?» – «И-е-х! – в досаде махнул рукой старец. – Совсем мозгами двинулся, бедолага...»
Кто-то услужливо сунул в руку Гезе обрезок ржавой трубы, и граф произвел ею в воздухе свистящие крестообразные движения не хуже бессмертного горца Мак-Лауда.
Противники сошлись, взвилась благородная хазарская сталь и отсекла от трубы графа бoльшую часть.
«Ишь ты! Ишь ты! Моя выучка! Моё все-тки войско... Ишшо ить могём...» –хлопнул себя  по бедрам стпричок.
Гезе отбросил обрубок, прохрипел: «мля!», нырнул под бешеный клинок и нанес грубым кулаком сокрушительный удар в челюсть хазарина. Иван бен Курберды всхлипнул и тяжело рухнул наземь. 
«Ах, конфуз какой! Ты што ш, Олежка, так-то ты с ими ратился – ничему от тебя не научилися... А раз так, тады ну-кося, граф, – дай ему ишшо в рожу, в рожу! Ты ж, чай, дворянских кровей – от помазанников Божиих, от Моих, тоись...»
Гезе-Станицын победно воздел кулаки к небу, удовлетворенно цвикнул сквозь зубы, но, будучи опытным дипломатом, тут же протянул хазарину руку.
– Ладно, Иван Курбердыевич, считай, что справедливость восстановлена. Но поскольку, по нашим понятиям, ты есть хазарский дворянин, то я предлагаю благородному собранию избрать тебя на должность моего спикера. А я ж, ты уж извини-подвинься, сам понимаешь...
Поднявшийся с земли хазарин просиял и приосанился.
– Арба вахэци! (четыре с половиной) – сказал он. – Я согласен.
«Фью... И все што ль? И вся табе рысталишша? Ой, измельчали вои, ой, перевелися. В прежние-то времена до смертоубивства, бывало, билися поединшыки, ну, хучь алого цвету алкали-ратилися... И-е-ех! Пошли отседа, Олежка. Заздря покликал...» – «И даже дичины лесной не поднесли ко престолу, холопы...» – нудил свое князь Олег. 
Собрание бродяг и нищих расслабилось и воспряло духом. Мысль, что их вождем может стать настоящий граф, а в его команде – настоящий древний хазарин, вселило в бомжей веру в светлое будущее. Съезд сориентировался и потребовал избрания графа Гезе-Станицына в Лидеры, Ивана Курбердыевича в Спикеры и обоих кандидатами в Думу от фракции Пролетариев. Но нашлись и скептики.
– У нас нет прав! – кричали они. – У нас четыре паспорта на всю фракцию, да и те – липовые. Нас никто не допустит...
– Ихую маму!! – воскликнул Гезе-Станицын. – Мы не станем унижаться! Мы не будем просить! Мы, мля, потребуем! Посмотрите на себя! – бомж сделал широкий, приглашающий пристально посмотреть на себя, жест. – Мы единственные полноценные представители народа российского, – заговорил он вдруг высоким стилем. – Мы для чего собрались? Государство российское тысячу лет стонет под гнетом этих кровопийц. Каждая вчерашняя доярка рвется к власти и обещает, что доведет надои молока до страшного уровня и накормит этим молоком всю страну. Каждый ветеринар-осеменитель рассказывает, как, придя к власти, он немедленно улучшит жизнь советских племенных быков американской породы Санта-Гертруда. А сантехник Вася, который метит в мэры, грозится, что пустит куяльницкий источник* по трубам городского водопровода и оздоровит народ. Я, граф Гезе-Станицын, говорю: мы пойдем другим путем! И Мы, граф Гезе-Станицын... – он настороженно посмотрел на съезд, но никто не стал возражать. Напротив, в глазах людей полыхало гордое пламя попранного достоинства, и граф воодушевился: – ...Мы намерены продолжить начатое и пойти своим путем. Вы, люди без паспортов и без определенного места жительства, своим существованием являете собой протест! Вы, бомжи и нищие, станете телом нового государства. Потому вы и бомжи, что в жилах ваших течет голубая кровь дворянства. Ибо дворянин не способен приспосабливаться и выпрашивать. Пусть покопаются в нашей родословной, и среди нас обнаружится еще не один граф или князь, или даже, – тут Гезе-Станицын покосился на спикера, – каган. Но если мы стоим в каком-нибудь переходе с протянутой рукой, если мы сортируем мусорные контейнеры, если мы просим ради Христа – мы просим наше, кровное, принадлежащее нам по праву. Ихую маму!
Гордо выпятились засаленные груди и животы, вскинулись в надменном дворянском порыве лысые и лохматые головы, и фракция взревела:
– Пусть выдадут нам гусарскую форму, мы в этом уже не можем ходить...
– Никто нам ничего не выдаст! – осадил мечтателей Гезе-Станицын. И тут он сообразил, что уже почти баллотируется, и что его главный электорат – одесситы. Он сейчас же изменил лексикон и даже произношение: – Когда ви уже догоните, шо никто нам ничего добровольно не видаст! То, шо нам причитается, мы оторвем сами. За ихнего вонючего минимума я даже говорить не хочу! Ми будем говорить за прожиточного максимума! Хватит пудрить народу мoзги! Мы сделаем то, шо никто еще не сделал: мы возьмем лопату и раскопаем партийного золота, которого они спрятали в прошлом веке и забыли положить на место. И накормим страну красной икрой и полновесными лобстерами! – тут оппозиционеры тяжко вздохнули и облизнулись, хотя никому неведомые лобстеры их несколько озадачили. – А чтобы гидра американской так называемой демократии не мечтала опять висунуться, мы созовем, наконец, международного трибунала! Ихую маму! Я правильно говорю, Курберды? – обернулся он к хазарину.
– Золото! – орали графья. – Оно нашее! Мы кровью и потом вистраждали нашее золото! Долой! Хай отдадуть нам нашее кровное!
– Веди нас, Рюрикович! Верой и правдой служить будем!
И уже кто-то завел громовым басом: «Бо-оже-е! Царя храни-и-и!»
Священный трепет объял благородное собрание, блестели глаза, содрогались изрезанные жизнью лица.
Гезе-Станицын приосанился, заложил левую руку за борт замызганного военного френча, а правую почему-то вскинул в нацистском приветствии... 
Вдали вдруг послышался вой милицейских сирен, это приближалась к свалке облава.
Призвав народ быстро и организованно исчезнуть, Гезе-Станицын спрыгнул с контейнера...
Алиман Иван бен Курберды сделал саблей широкий приглашающий жест в сторону тарелки «ОЛО» (Опознанный Летающий Объект) и как-то очень уж по-одесски потряс плечами.
– Ассара шкалим! (десять шекелей). Сишишь, места всем хватит. Исчезнем, как за здрасьте, шоб я так жил, если ви понимаете, о чем я. Я так думаю, шо менты сегодня тут не пообедают. Кроме того, каждый из вас найдет себе в этом дилижансе прикид. Гусар-не-гусар, но шмотки вполне приличные и они это... совсем почти новые и даже смешно сказать, за какие деньги. – крикнул он, подмигивая.
Огромная толпа скрылась – вся! – в безразмерной тарелке четвертого одесского измерения, и тарелка немедленно ввинтилась в пространство. Далеко внизу, на опустевшей свалке бестолково сновали растерянные милиционеры. А в тарелке вдоль яйцеобразных кресел с разместившимися в них бомжами уверенно продвигалась Агриппина Федоровна с массивным компостером в руках и требовала, сияя пронзительной желтизной глаз:
– Ваш билетик, мушшына!
«Мушшына» сбил на затылок треух и поднял брови.
– Ба-а! Федоровна! И ты здесь...
Федоровна охнула и села на пол.
– Мама дорогая! Товарыш Буденный!!!..

Агриппиша 10
 
Душа Агриппины Федоровны не знала покоя. Ночью, когда после трамвайно-троллейбусного будня она тяжело отходила ко сну, ее душа осторожно выструивалась из набрякшего тела и стремительно уносилась в просторы Занебесья. Там она встряхивалась, как псица, выскочившая из воды, избавляясь от мерзкой слизи обид, гнева, ненависти и злобы. И всю ночь летала она, свободная от земной мелкости, но в чем-то уже лишенная тех плавных, бесхитростных полутеней, какие были ей свойственны в те поры, когда она еще была душой Агриппиши. И все же в ней было больше от Агриппиши, чем от Агриппины Федоровны, ибо душа и тело – понятия разные... 
А вот душа Толяши такой свободы не знала. Печальная, она еженощно носилась по самому краю Занебесья. ОНА ПОМНИЛА. Помнила беззаветную Агриппишину любовь, которая однажды была отдана ей, Толяшиной душе, и какую она ощущала во времена своего земного существования. 
И однажды... они встретились на переходе, на последнем перекрестке Занебесья, за которым начинала постепенно исчезать голубая муть земных сполохов. 
– Агриппи-и-иша! – метнулась и замерла в восхищении тень Толяши. – О, Агриппиша, ты здесь... 
– А? – растерялась тень Агриппиши. – Што? Ваш билетик мушшына! – вякнула она и осеклась, и заструилась, и вдруг снова приняла расплывшиеся формы Агриппины Федоровны. – Это што? Это... Толяша?.. Ага! Такой молоденький? Живой и совсем даже невредимый? Прятался, што ль? От рóдной жены? Как жа так? Я тама трудюся... Нет, ну, как жа так! Пока я тама надрываюся, он тут, как заяц безбилетный... – сипела, затевая скандал, Агриппина. 
– Кто вы? – растерялся Толяша. – Что это? 
– А? Как это – кто?.. Ой, што ж это я! Ах, дура старая! Ах, я дура старая! Ты, Толяша, внимание на бабу глупую не обращай. Ой, Толяша, дак это ж я... 
– Вы... Не понимаю... – стал он оглядываться и уже готов был лететь прочь. 
– Я и есть, Толяша. Ой, да ты ж не пугайся, ты постой. Я щас, щас... я тока... Я, Толяша, щас... А ты такой... такой... Тока это несправедливо, Толяша... – Агриппина вдруг беззвучно заплакала. – Жизнь, она ж... А я теперь... Я, как... моя жизнь... Но ты не думай, я ж ничего не забыла. Ой, Толяша, а помнишь, когда мы ишо в милиции значилися... Все ж-таки не уберегла я тебя Толяша, ой не уберегла... А нам с тобой хорошо было, а, Толяша?.. 
По мере того, как Агриппина Федоровна уходила в воспоминания, ее тень, меняясь неуловимо, вновь принимала формы Агриппиши. 
– Агриппиша! – облегченно колыхнулась тень Толяна. – А я уж думал... Померещилось. Ты больше не уходи, я погибаю без тебя, Агриппиша. Я все жду и жду... 
– Толя-а-аша! Я ж, миленький, и хотела бы... Я, родненький ты мой, тока того и хочу. Однако, не могу еще, уже назад должна, я еще там, Толяша. И уже назад... 
– Там еще... О, Господи! Ну, да, я понимаю. Если... Тогда ты даже не думай, Агриппиша. Ты живешь и живи, живи, любимая. Я теперь подожду, Агриппиша. Мне уже легче ждать, я тебя повидал, счастье мое. Теперь я могу ждать. Это, Агриппиша, совсем не то теперь, что раньше. Раньше я искал тебя, я в дом наш все заглядывал и заглядывал... 
– Как так? А я ничего о том не знала, миленький. 
– Это я понимаю, это так устроено... И я, Агриппиша, очень долго ничего не понимал, как будто и нет меня. Но однажды все-все вспомнил и кинулся к тебе... Смотрю, а по нашей квартире какая-то баба – туда-сюда, туда-сюда. Толстая такая, противная... А потом показалось мне, что ты совсем в другом месте – но только то совсем другая была страна. А там – там та же баба оказалась, только еще противнее... 
– Баба... Противная... Да уж, Толяша... Это... А меня, стало, и не разглядел? Да-да... Оно ж конешно... Ты вот што, Толяша, ты больше не заглядывай, ладно? Ты не заглядывай, я прошу тебя, миленький! Не будешь? 
– Да зачем же… я и не знаю, где искать тебя, девочка. 
– И не надо, раз уж... раз уж так устроено... А я надолго не задержуся, Толяша. Я теперь все вспомнила... А знаешь, я вот подумала, а может вовсе не вертаться уже? А, Толяша? 
– Ты что, Агриппиша! Ты живи... И даже не думай... 
– Да нашто она мне сдалася, та баба зачуханная! Все равно ж одна, и толку – никому. И злая – фу! И противная, ты правду сказал. Ой, проти-и-ивная, Толяша! 
– Что? Ты это о чем? При чем – баба? 
– В том и дело, што не при чем. 
– Не при чем, и Бог с ней! А ты, Агриппиша, живи... 
– Путаешь ты все, Толяша. И меня запутал. А мне тута тока и хорошо... Я, когда летаю... Ну... мы ведь с тобою ни разу и не стренулись до этих пор. А щас, видишь, вместе. Дак, может, оно так и надо, может, и возвертаться не след. Мы уж и так время, Толяша, чуток перебрали... 
– Нет, Агриппиша, не говори так, любимая. Вот только побудь со мной еще, хоть еще ну, самую малость... 
– А-ах!.. Ой-ой!.. Ну, это... ну, дак што ж, теперь... Я это... я милый, побуду, – как-то вдруг и просветленно, и растерянно откликнулась Агриппиша. – Я теперь и чуть-чуть, Толяша, и уже это... навсегда. 
И совсем преобразилась Агриппиша: исчезли все деформации, ее сотканная из неуловимых полутонов фигура стала легкой и стройной, будто мастихин художника удалил некий тусклый красочный слой и открылась настоящая картина.  
А Толяша сказал: 
– Все бывает в свое время. Все в руках Божиих… Еще самую малость... 
– Уже, понимаешь? Ах, Толяша, ведь если б ты не стренул меня... Даже страшно подумать... А теперь, миленький, мы уже вместе. И уже насовсем... 
– Насовсем, – как эхо откликнулся Толяша. – Навсегда-а-а! 
И Старичок, спешащий на зов, – помянул ведь его Толяша – не поспел. 
«Ах ты ж, туды яво у кочерыжку!, – всплеснул руками Их Всевышность. – Ды как жа это? Без маво призыву?! Ну, отбилися от рук лишенцы! Низвергну! Как есть усех низвергну... – потом вздохнул обескураженно и добавил: – А може так и лучшее… Все-тки, желание женщыны»…
И грустная мелодия понеслась вдогонку двум теням, улетающим в даль Занебесья … И тихий шелест сожаления...

В тот день Иван впервые почувствовал свое сердце. В конце концов, должно было случиться когда-то и это. Однажды оно и случилось. 
Сердце бешено колотилось и вдруг утихло до таких пределов, что Иван понял – это конец. И в глазах завертелись мутные цветные пятна. Все вдруг померкло, тьма разлилась кругом кромешная. Но вслед за тем будто вспыхнули молнии, длинный круглый тоннель вовлек Ивана в свое лоно, а там, вдали свет был нестерпимо ярким. Тело Ивана неслось к этому свету, голова стала ясной, ну совсем, как и тогда, когда он во сне отправлялся в обычные свои занебесные прогулки, только теперь он летел в русле этого бесконечного светового тоннеля... 
«Это невозможно, это полная ерунда, – подумал Иван. – О, Господи!» 
«Што – Господи? – сейчас же откликнулся Старичок. – Я тебя призывал? Дык куды ж ты прёсси без Госпоняга зову? А? А ну вертайся взад! А ну вертайся, я сказал!».
Старичок летел рядом с Иваном, хватал его за ноги, тащил вспять, но – ничего не получалось, Иван несся вперед. 
«Ах, ты ж, Боже мой, Господи! Тоись… Мой… Я... туды яво у кочерыжку! Чертова труба! И хто ж это удумал – такая безобразия! Неужто Я Сам? Старый дурак! Щас, Щас! Щас я изловчуся... Ишь ты! Нихто их не зоветь, а оне прутся…» . 
Но Иван несся вперед. И тогда Их Всевышность гневно топнул босой пяткой в стенку тоннеля и наклонившись над Иваном, прошептал ему в ухо: 
«Я щас, я штой-то-нибудь удумаю... Я щас, я вернуся...» – и исчез. 
Объявился Он за краем Оконечности, где, предавался черной меланхолии падший ангел, Черный Князь Воландим. 
– Вовка! Вовка! Ты што ш это, каторжник, тудыть яво у селезенку? 
Воландим обернулся, растерянно сказал: 
– Да знаю я, Батя... Но тут уж ничего не поделаешь... Да и нет смысла... 
– Как, тоись? Как, тоись, смысела? Ды ить я ж даже и слушать такого не желаю! А ну, вертай Ивана! Вертай взад, я глаголю! Ты што ж ето вытворяешь, а? 
– Разве же я? Нет, батя... Это, как раз, твое хозяйство... 
– Ну дык и што – мое? А ежели я не могу? Ты, Вовка, тута дурью маешься, а я ж не могу... Я не желаю, што Иван уйдеть. Он мне на земле нужон. Он ды Курберды одне у меня на земле. С кем же я опчаться буду? А? Ну, Курберды – тот по снабжению... А Иван же ж он хто? Он мое духовное отдохновение. Я ж без него на земле – пфу! А с ним – опчество, опять же... 
Но Воландим хмуро смотрел вдаль. 
– А чего делать, батя? Все там будем... 
– Пфу, пропасть! – хлопнул себя по ляжкам Старичок. Некая мысль пришла ему в голову. – Лодырь! Шайтан ахипетский! Низвергну! Вдругорядь низвергну, лишенец! Ладно же, я и сам справлюся! А как тольки справлюся – низвергну, так и знай! Буяша! Гей, Буяша! 
Его неказистый конек серой масти в яблоках оказался рядом. – В путь, Буяша! К Агриппише! К Агриппине, Буяша! Тольки она смогет, тольки она... 
Буян заинтересованно поднял голову – все-таки развлечение, и путь не ближний... 
Та сторона, где обитали Агриппиша с Толяшей, звалась очень странно для Занебесья – Великое Затишье. Был здесь домик с резными наличниками на окнах, из трубы вился дымок, кудахтали тихонько куры во дворе. А в горнице за самоваром сидела Агриппиша и наливала чай в расписную чашку. Была Агриппиша такой же в точности, какой мы помним ее в том провинциальном  ресторане. И то же итальянское платье обрисовывало ее невозможную фигуру. Толяша смотрел на Агриппишу влюбленными глазами и умиротворенно вздыхал. 
– А помнишь, Толяша, помнишь ли, как мы банду эту скрутили?.. 
– Агриппиша-а... – вздыхал Толян. Старичок посмотрел на Агриппишу и зашептал что-то ей на ухо. Агриппиша, никого, кроме Толяна, вокруг не замечая, отмахнулась от легкого щекота. Тогда Старичок подобрался, взвинтился, зашаманился и дунул что есть силы – Агриппиша исчезла. 
– Ты посиди тут, милок, – шепнул Старичок. – Она ненадолго. Возвернется. Отдохни покамест... Поспи, што ль... 
И Толян задремал...

Агриппиша неслась в Занебесье. Она летела, как вихрь и на лету преображалась. И вот постепенно вместо Агриппиши неслась уже в пространстве, рассекаемом ее мощной грудью, Агриппина Федоровна Шумихина. Рядом несся Старичок. Агриппина Федоровна косилась желтыми глазами на Его Всевышность  и скрипела: 
– Ты хто такой? Заяц? Безбилетный? – в руках у Агриппины появился старинный компостер. 
Старичок выхватил из пространства клочок бумаги и сунул его Агриппине. Агриппина вложила бумажку в компостер и смачно клацнула рукоятью. 
– Ну, ехай пока... – и забормотала: – Не-е-е! Не тот пассажир пошел нынче... Так и норовят зайцами, так и норовят... Но мимо меня ж не проскочишь... 
Так и влетели они в длинный светящийся тоннель, в котором преодолевал последие мегаметры к вечности Иван. Заметив Ивана, Агриппина хищно оскалилась и ринулась вперед. 
– Ваш билетик, мушшына, – грозно и восторженно прорычала она. – Ехают и ехают! И всё норовят без билета! Ваш билетик! 
Иван повернул голову и, увидав Агриппину, хотел, было, уже поздороваться со старой знакомой, но Старичок зашипел ему в ухо: 
«Помалкивай! Нишкни, я сказал!» 
И Иван захлопнул рот. 
– Аха! Значит билета у тебя нет? Ах, ты ш контра! И помереть норовят зайцем! Хрена! А ну, давай на выход! 
Ухватив Ивана за шиворот, Агриппина, с мощью, против которой ничто было не властно ни в том, ни в этом мире, повлекла Ивана вспять. Ревели ураганные ветры космоса, создавая в тоннеле неимоверной силы смерч. Но, рыча и содрогаясь от праведного гнева, с еще большей и стремительной силой влекла Агриппина Ивана в жерле тоннеля. Там на выходе, или, скорее, на входе, Агриппина Федоровна остановилась и прогремела так, что где-то внизу, над землей засверкали молнии и грянул неистовый ливень: 
– Так и знай, шпана, ишо ежели стрену здеся без билета – на себя пеняй! По первому разу даже штраф не возьму – я сегодня добрая. 
С этими словами Агриппина Федоровна со страшной восторженной силой вышвырнула Ивана из тоннеля... 
И сейчас же к ней подлетел Старичок, дунул на нее легонько, и случилась перемена: в обратный путь, в Великое Затишье летела уже юная Агриппиша, ничего не помня и ласково бормоча: 
– Я щас, Толяша. Я тольки на минутку отлучилася, ну, это... до ветру... а може ишо для чего... Я уже здесь... Ща, я ща, Толяша... 
И вот сидят уже в Великом Затишье за самоваром Агриппиша с Толяном, пьют чай... 
– Мне, Толяша, щас привиделось, будто я, как прежде, когда-то, когда ишо на транспорте работала. А там – заяц, ты слышишь, Толяша? Наглый такой, и без билета...
 – Агриппи-и-иша, – блаженно улыбался Толяша...
Гремел в небе неурочный гром, сверкали гневные молнии, раскалывая небо вдребезги. Водопады дождя низвергались на землю.
Рейтинг: +7 205 просмотров
Комментарии (12)
Татьяна Петухова # 19 июля 2018 в 01:55 +1
вот это фантазия,
запредельная!!!
Вик Стрелец # 19 июля 2018 в 03:03 +1
Конечно я благодарен, Таня, за такой эмоциональный отклик. Это всегда очень важный момент ...
Добрых времен, Танюша! :)
Ивушка # 19 июля 2018 в 06:31 +1
души независимо от сложных переплетений яви снов растут и,
пребывают вольно в предначертанных свыше местах.
читать вашу повесть Вик интересно:
реальные события и фантастика соприкасаются в пути,
объединяются и вновь расходятся,ища верный путь...
вот такой я увидела повесть о женщине
с нелёгкой судьбой.
Вик Стрелец # 19 июля 2018 в 16:57 +1
И вы все верно увидели, Ивушка. И я искренне вам благодарен! )
Нина Колганова # 19 июля 2018 в 16:01 +1
Сначала показалось, что вершителями судеб в России являются бомжи- так много места им отведено.
На Земле покой нам только снился, радость и счастье ТАМ, когда преодолеешь туннель. Вик, надо сказать, что Вы мастер создавать сложные коллизии, которые сходу не преодолеешь.Наконец-то успокоилась бедная Агриппина, так и не сделав ничего выдающегося. Спасибо.
Вик Стрелец # 19 июля 2018 в 16:54 +1
Большое спасибо, Нина!
Как же не сделала, Нин? Разве не прожила она честную жизнь? Разве не она (простодушная искренняя душа) нашла свою любовь, свою половинку? А ведь любовь - это главное предназначение человека на нашей земле, старательно наблюдаемое и курируемое ПРИРОДОЙ. Немногие понимают это, но если разобраться – именно природой, единственной и неподкупной распорядительницей наших судеб...
Анна Гирик # 21 июля 2018 в 00:22 0

Очень интересная повесть!! Прочитала с большим удовольствием!!
Спасибо, Вик!! Всего Вам самого доброго!!

Вик Стрелец # 21 июля 2018 в 02:19 0
Большущее спасибо, Анна! Радуюсь Вашему визиту! )
Виктор Лидин # 22 июля 2018 в 15:48 0
Каким бы ни был словесный антураж, главная идея повести (романа) - судьба людей... Разных людей. С их достоинствами и недостатками. Что ими движет? Многое, но в сухом остатке выходит любовь к ближнему своему...
Последняя глава напомнила "Град обреченный" Стругацких )))
Творческих успехов, Вик!
Вик Стрелец # 22 июля 2018 в 23:38 0
Весьма и весьма благодарен, Виктор!! От души желаю вам успехов и - добрых времен!
Alexander Ivanov # 24 июля 2018 в 21:14 0
Интересный и захватывающий получился рассказ, Вик! У каждого из нас свой жизненный путь, и хорошо, когда его проходишь достойно и не зря. Новых идей и притягательных сюжетов, Вик! c0137
Вик Стрелец # 25 июля 2018 в 19:41 0
Это верно, Александр. Жизненный путь штука непредсказуемая. Большое спасибо и - успехов! )
Популярная проза за месяц
141
129
128
ОСЕННЕЕ ДОЖДЛИВОЕ 7 октября 2018 (ORIT GOLDMANN)
122
115
111
105
102
101
97
91
84
80
К СЧАСТЬЮ... 18 сентября 2018 (Рената Юрьева)
79
78
77
КРИНИЦА 18 сентября 2018 (Юрий Веригин)
77
76
Жулька 7 октября 2018 (Тая Кузмина)
75
Сумбур 3 октября 2018 (Сергей Гридин)
71
ДУЭЛЬ 30 сентября 2018 (Юрий Веригин)
71
Дождусь 26 сентября 2018 (Сергей Гридин)
71
70
69
69
69
ЭЛЕГИЯ 27 сентября 2018 (Юрий Веригин)
68
Секрет красоты 22 сентября 2018 (Анна Гирик)
60
59
54