ГлавнаяВся прозаКрупные формыПовести → История одной компании. Глава вторая

 

История одной компании. Глава вторая

17 марта 2012 - Марина Беглова
article35537.jpg

II



В тот дом в городе моего детства мы переехали, когда мне было двенадцать лет. По Дружбе народов тогда ещё ходил трамвай, и от его громыхания в серванте дребезжала посуда. Маме первое время всякий раз казалось, что это – землетрясение, а у меня, глядя на её испуганное лицо, сердце сжималось в тугой болезненный комок и подскакивало к горлу.

В шестой класс я пошёл в новую школу.

Школьный двор был средоточием всего.

Здесь тоже, как в моей старой школе, на переменах и в продлёнке, засунув в карман пионерские галстуки, чтобы не мешали, играли в лянгу, в «города», в «тук-тукашки» или, по-другому, «куликашки» и в «разбивные цепи».

Считались так:
- Эники-бэники-суда-камо! Акстиль-бакстиль-домино! Ики-дрики-драмитики-зет! Ан-фан-бе! Ду-шан-бе!

Или ещё так:
- Вышел месяц из тумана,
Вынул ножик из кармана,
Буду резать, буду бить,
Всё равно тебе водить!

О, эти считалки! Уму непостижимо, какую несусветную чушь я помню до сих пор! Где-то я слышал, что ностальгия – это особенное состояние души, когда ты словно оказываешься во внезапном озарении.

Девочки отдавали предпочтение «классикам» и «резиночкам» или хвастались друг перед дружкой коллекциями календариков и кеток от конфет.

И все вместе мы безжалостно травили всяких закомплексованных слюнтяев и маменькиных сынков, ябед-карябед и «шестёрок», предателей и трусов.

Набегавшись и напрыгавшись, распаренные, возбуждённые, с жарким румянцем во всю щёку и прилипшими ко лбу потными чёлками всем скопом отправлялись в класс.

Мы были типичными детьми своего времени. Если учитель задерживался, от избытка радости ходили на головах в классе, а когда нам делали едкое замечание, запросто могли нахамить, нацепив на рот пошлую улыбочку, хотя прекрасно осознавали, что это никому не нужная бравада и больше ничего.

Вечером игры продолжались.

Часов в семь на весь двор неслось:
- А Регина вы-ы-й-дет?!

Сейчас, среди современных детей, этот обычай – спрашивать у чужих родителей, выйдет ли их отпрыск погулять, как-то повывелся. А тогда это было в порядке вещей.

И уже затемно ту же самую Регину загоняли назад:
- Реги-и-и-на, домо-о-о-ой!!!

Или:
- Виталик, сейчас же домой! Кому сказала, сволочь ты этакая! Ну, что за наказание с тобой!

В ответ откуда-то из-за гаражей раздавалось:
- Сейчас, мам! Пять минут! Ну, ма-а-а-ам! Только кон доиграю.

Пять минут растягивались в полчаса, а то и больше.

Наш двор имел свои неповторимые запахи. Сейчас закрываю глаза и явственно ощущаю их.

Летом это - запах каникул. Запах пыли, позолоченной неистовым солнцем, смешанный со сладким ароматом вишнёвого варенья. Специфическое благоухание айлантусов, которыми засажен двор, - считается, что листва этих деревьев держит прохладу. И ещё запах от деревянных ящиков из-под стеклотары. Вы знаете, чем пахнут эти ящики? Вот-вот! Прискорбно, но факт.

А зимой – это острый запах прелой листвы и стоячей воды, тоже по-своему милый и родной.

Сначала я сдружился с Пашей Балясниковым, а Костя Сигал, хоть и приходился Паше родственником, примкнул к нам несколько позже.

Никого не удивляло, что один из братьев - русский, а второй – еврей. Так бывает.

С Пашей Балясниковым мы жили не просто в одном подъезде – втором с конца, а на одной лестничной площадке, и наши обитые чёрным дерматином двери смотрели друг на друга одинаковыми «глазками».

А Костя Сигал жил на втором этаже в центральном подъезде, и длинные, как щупальца, ветви айлантуса протягивались со двора прямо на балкон его квартиры.

Среди жильцов считалось, что он из не вполне приличной семьи. Его отец – дядя Боря любил выпить, и Костю частенько видели стоящим в очереди в торце нашего дома с авоськой, полной пустыми бутылками из-под «Ок Мусаласа» и «Баян-Ширея». О дяде Боре Сигале рассказывали отвратительные вещи. Будто бы он, бухой в стельку, жестоко третирует жену – тётю Клару, устраивая ей сцены ревности. А потом он вообще тихо слинял из семьи. Поговаривали, что потому и слинял, что стыдно стало.

В Костиной семье также проживал старый-престарый дед Яков Соломонович с птичьей фамилией Кур. Много лет назад его разбил паралич, и с тех пор он на людях не появлялся. У нас во дворе ходили слухи, будто бы прежде этот Яков Соломонович Кур служил «в органах», ясно, в каких, причём, занимал там отнюдь не скромную должность. Ещё говорили, что удар настиг его прямо на рабочем месте, когда он творил свои очередные мерзкопакостные делишки, и сие обстоятельство дало основание считать это Божьей карой за грехи. Костя рассказывал нам о деде, будто бы тот чуть ли не ежедневно обещал своей дочери, тёте Кларе, вот-вот освободить всех от обузы, то есть тягостных забот о нём, и, тем не менее, продолжал год за годом исправно жить. Мы, Костины друзья, живьём Якова Соломоновича так никогда и не видели.

Костю прославил один поступок, а ведь могло оказаться с точностью до наоборот. В день своего тринадцатилетия, рискуя стать посмешищем, он совершил полёт со второго этажа. С зонтиком вместо парашюта. Это был не хлипенький складной японский зонтик, а старинный мужской зонт-трость, некогда принадлежащий деду, который Костя предварительно переделал по своему вкусу. Приземлился он на пятую точку. Выглядело это ... Не слишком впечатляюще, скажем так. Странно, что он ухитрился не сломать себе шею, только выбил зубы. Два великолепных экземпляра резцов он спрятал в спичечный коробок и демонстрировал всем желающим. Желающих находилось много.

Этим поступком Костя был мгновенно возведён на пьедестал, и, пока не зажили ссадины на щеке и локтях, он купался в лучах славы.

Ему вообще во всём удивительно везло. Вот, к примеру, домашнее воспитание его ограничивалось тем, что мать его безгранично любила, а он эту любовь принимал со снисходительной иронией и без зазрения совести пользовался.

А ещё ему было всё равно, с кем дружить; не один и ладно. Однако почему-то подразумевалось, что мы с Пашей взяли его под своё покровительство.

Но героем он был только для нас, пацанов во дворе. Для жильцов дома он оставался распущенным оболтусом, сыном отца-алкоголика и внуком бывшего энкавэдешника, а посему самым заманчивым предметом обсуждения.

Особенно старалась одна – баба Лида, страшная, как смерть, и такая же костлявая, к тому же насквозь пропахшая валидолом; короче, Гингемы с Бастиндами и прочие злыдни отдыхают. Костя у этой бабы Лиды с языка не сходил. Мол, отцу дела нет, он пьянствует сутки напролёт, что с такого возьмёшь, а мать не справляется, распустила сына. Бандюган растёт. Зла она ему, конечно, не желает, но парень, по всему видать, плохо кончит, помяните её слово. Нарывается, грубит, безобразничает...

И дальше всё в том же духе.

 

© Copyright: Марина Беглова, 2012

Регистрационный номер №0035537

от 17 марта 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0035537 выдан для произведения:

II



В тот дом в городе моего детства мы переехали, когда мне было двенадцать лет. По Дружбе народов тогда ещё ходил трамвай, и от его громыхания в серванте дребезжала посуда. Маме первое время всякий раз казалось, что это – землетрясение, а у меня, глядя на её испуганное лицо, сердце сжималось в тугой болезненный комок и подскакивало к горлу.

В шестой класс я пошёл в новую школу.

Школьный двор был средоточием всего.

Здесь тоже, как в моей старой школе, на переменах и в продлёнке, засунув в карман пионерские галстуки, чтобы не мешали, играли в лянгу, в «города», в «тук-тукашки» или, по-другому, «куликашки» и в «разбивные цепи».

Считались так:
- Эники-бэники-суда-камо! Акстиль-бакстиль-домино! Ики-дрики-драмитики-зет! Ан-фан-бе! Ду-шан-бе!

Или ещё так:
- Вышел месяц из тумана,
Вынул ножик из кармана,
Буду резать, буду бить,
Всё равно тебе водить!

О, эти считалки! Уму непостижимо, какую несусветную чушь я помню до сих пор! Где-то я слышал, что ностальгия – это особенное состояние души, когда ты словно оказываешься во внезапном озарении.

Девочки отдавали предпочтение «классикам» и «резиночкам» или хвастались друг перед дружкой коллекциями календариков и кеток от конфет.

И все вместе мы безжалостно травили всяких закомплексованных слюнтяев и маменькиных сынков, ябед-карябед и «шестёрок», предателей и трусов.

Набегавшись и напрыгавшись, распаренные, возбуждённые, с жарким румянцем во всю щёку и прилипшими ко лбу потными чёлками всем скопом отправлялись в класс.

Мы были типичными детьми своего времени. Если учитель задерживался, от избытка радости ходили на головах в классе, а когда нам делали едкое замечание, запросто могли нахамить, нацепив на рот пошлую улыбочку, хотя прекрасно осознавали, что это никому не нужная бравада и больше ничего.

Вечером игры продолжались.

Часов в семь на весь двор неслось:
- А Регина вы-ы-й-дет?!

Сейчас, среди современных детей, этот обычай – спрашивать у чужих родителей, выйдет ли их отпрыск погулять, как-то повывелся. А тогда это было в порядке вещей.

И уже затемно ту же самую Регину загоняли назад:
- Реги-и-и-на, домо-о-о-ой!!!

Или:
- Виталик, сейчас же домой! Кому сказала, сволочь ты этакая! Ну, что за наказание с тобой!

В ответ откуда-то из-за гаражей раздавалось:
- Сейчас, мам! Пять минут! Ну, ма-а-а-ам! Только кон доиграю.

Пять минут растягивались в полчаса, а то и больше.

Наш двор имел свои неповторимые запахи. Сейчас закрываю глаза и явственно ощущаю их.

Летом это - запах каникул. Запах пыли, позолоченной неистовым солнцем, смешанный со сладким ароматом вишнёвого варенья. Специфическое благоухание айлантусов, которыми засажен двор, - считается, что листва этих деревьев держит прохладу. И ещё запах от деревянных ящиков из-под стеклотары. Вы знаете, чем пахнут эти ящики? Вот-вот! Прискорбно, но факт.

А зимой – это острый запах прелой листвы и стоячей воды, тоже по-своему милый и родной.

Сначала я сдружился с Пашей Балясниковым, а Костя Сигал, хоть и приходился Паше родственником, примкнул к нам несколько позже.

Никого не удивляло, что один из братьев - русский, а второй – еврей. Так бывает.

С Пашей Балясниковым мы жили не просто в одном подъезде – втором с конца, а на одной лестничной площадке, и наши обитые чёрным дерматином двери смотрели друг на друга одинаковыми «глазками».

А Костя Сигал жил на втором этаже в центральном подъезде, и длинные, как щупальца, ветви айлантуса протягивались со двора прямо на балкон его квартиры.

Среди жильцов считалось, что он из не вполне приличной семьи. Его отец – дядя Боря любил выпить, и Костю частенько видели стоящим в очереди в торце нашего дома с авоськой, полной пустыми бутылками из-под «Ок Мусаласа» и «Баян-Ширея». О дяде Боре Сигале рассказывали отвратительные вещи. Будто бы он, бухой в стельку, жестоко третирует жену – тётю Клару, устраивая ей сцены ревности. А потом он вообще тихо слинял из семьи. Поговаривали, что потому и слинял, что стыдно стало.

В Костиной семье также проживал старый-престарый дед Яков Соломонович с птичьей фамилией Кур. Много лет назад его разбил паралич, и с тех пор он на людях не появлялся. У нас во дворе ходили слухи, будто бы прежде этот Яков Соломонович Кур служил «в органах», ясно, в каких, причём, занимал там отнюдь не скромную должность. Ещё говорили, что удар настиг его прямо на рабочем месте, когда он творил свои очередные мерзкопакостные делишки, и сие обстоятельство дало основание считать это Божьей карой за грехи. Костя рассказывал нам о деде, будто бы тот чуть ли не ежедневно обещал своей дочери, тёте Кларе, вот-вот освободить всех от обузы, то есть тягостных забот о нём, и, тем не менее, продолжал год за годом исправно жить. Мы, Костины друзья, живьём Якова Соломоновича так никогда и не видели.

Костю прославил один поступок, а ведь могло оказаться с точностью до наоборот. В день своего тринадцатилетия, рискуя стать посмешищем, он совершил полёт со второго этажа. С зонтиком вместо парашюта. Это был не хлипенький складной японский зонтик, а старинный мужской зонт-трость, некогда принадлежащий деду, который Костя предварительно переделал по своему вкусу. Приземлился он на пятую точку. Выглядело это ... Не слишком впечатляюще, скажем так. Странно, что он ухитрился не сломать себе шею, только выбил зубы. Два великолепных экземпляра резцов он спрятал в спичечный коробок и демонстрировал всем желающим. Желающих находилось много.

Этим поступком Костя был мгновенно возведён на пьедестал, и, пока не зажили ссадины на щеке и локтях, он купался в лучах славы.

Ему вообще во всём удивительно везло. Вот, к примеру, домашнее воспитание его ограничивалось тем, что мать его безгранично любила, а он эту любовь принимал со снисходительной иронией и без зазрения совести пользовался.

А ещё ему было всё равно, с кем дружить; не один и ладно. Однако почему-то подразумевалось, что мы с Пашей взяли его под своё покровительство.

Но героем он был только для нас, пацанов во дворе. Для жильцов дома он оставался распущенным оболтусом, сыном отца-алкоголика и внуком бывшего энкавэдешника, а посему самым заманчивым предметом обсуждения.

Особенно старалась одна – баба Лида, страшная, как смерть, и такая же костлявая, к тому же насквозь пропахшая валидолом; короче, Гингемы с Бастиндами и прочие злыдни отдыхают. Костя у этой бабы Лиды с языка не сходил. Мол, отцу дела нет, он пьянствует сутки напролёт, что с такого возьмёшь, а мать не справляется, распустила сына. Бандюган растёт. Зла она ему, конечно, не желает, но парень, по всему видать, плохо кончит, помяните её слово. Нарывается, грубит, безобразничает...

И дальше всё в том же духе.

 

Рейтинг: +1 821 просмотр
Комментарии (2)
Светлана Тен # 17 марта 2012 в 20:35 0
Действительно, лето пахло каникулами. А вот зима наша пахнет снегом, морозом или оттепелью smileded
Марина Беглова # 17 марта 2012 в 21:40 0
30 А весна - сиренью и ирисами! Скорей бы уже!