ГлавнаяВся прозаЖанровые произведенияФантастика → Рожденные легендой. Часть 4. Продолжение.

Рожденные легендой. Часть 4. Продолжение.

7 сентября 2013 - Наталия Шиманская
article157172.jpg

Школа бурлила, выстраивала мнения. Держала пари, придумывала аргументы. В итоге разделившись на большой и крошечный лагеря. Первый, как вы естественно догадались, возглавили осиротевшие Матвеевские шестерики. С девизом – устроить отщепенке конкретно «сладкую» жизнь. А второй?.. Здесь начинается интересное.

Невзрачный мышонок Аня!..

 

                                                              *   *   *

Маленькая, тоненькая, скособоченная. Как прихваченный морозом стебелек. Неприметная застенчивая молчунья. Воплощение беззащитности. Пальцем ткни – сломается, упадет. Одна на школу. Девочка – инвалид!

Над ней подшучивают. Порой – достаточно зло. И девчонки постарше брезгливо сжимают губы. Ухмыляются в спину – кому ты такая нужна! Строят глазки малолетним кавалерам, выставляя напоказ притворное презрительное сожаленье. Кавалеры поддакивают, чтобы в грязь лицом не упасть, а сами втихомолку взглядами шуршат. И испытывают живейший интерес, в котором не признаются ни за что. Потому что еще не доросли. До зрелости и независимых суждений. Но бывают «акты милосердия», а точнее ухаживания под эти акты завуалированные. Когда, раздвинув толпу, без очереди к буфету пропускают. Громко товарищей оповещая – пускай уж возьмет и катится, под ногами чтоб не болталась. Или пальто в раздевалке подают, стабильно – с подколками и кривляньем. Место в школьном автобусе уступают, как бы нехотя и высокомерно. Или командуют малышне в «больную» снежками не пулять…

А всё потому что у Аньки - не глаза, омуты серые. И грудь красивая, и талия обозначилась. И косища толщиною в руку до подколенок. И когда она здоровым боком поворачивается и ровно стоит, пацанов старших просто рвет изнутри – сердце падает, а остальное взлетает. И не будь она ущербной недотрогою, из-за нее б уже полшколы передралось. А так – сами себя стыдятся. На себя злятся. И от злости на ровном месте обижают.

Только Анька за обиды не цепляется. Понимает потому-что, и привыкла. Когда, конечно, всплакнет, запсихует. Но быстро отходит, и опять спокойная. Немногословная, рассудительная. Ровесники к ней тянутся, и девочки и мальчишки.

Условные ровесники, оговорюсь. По возрасту Аня на два года соклассников старше. В школу она в девять пошла, до этого из больниц не вылезая. Пять операций, восстановительная терапия. Бесконечные обследования, подборка и смены препаратов. Бдящая у постели мама. И круглосуточно вертящий баранку дальнобойщик-отец, готовый на любые лишения, лишь бы у дочурки его были наилучшие – лекарства, вкусности, игрушки.

Отца Анюта обожает, если не сказать – боготворит. И называет неизменно – папочка, среди посторонних тоже, не стесняясь проявления чувств. И так при этом светится, что подружек поневоле завидки берут. Да еще когда узнают, что он не родной ей, а - отчим!

Широченный в плечах, грубо скроенный, этакий заматерелый гризли с маленькими и колкими, глубоко посаженными глазами, нависшим лбом и мясистым, вмятым давнишним ударом носом. В его присутствии охота съежиться и на цыпочках подальше отступить. За условную черту безопасности, чтоб при случае удрать не раздумывая. Но как только рядышком возникает приемная дочка, лицо разглаживается, изгоняя холод. И глаза уже не кажутся сердитыми, а фигура грозной и громоздкой. И обнаруживается, что дядя Миша, на удивленье добродушный человек. А еще юморист и талантливый рассказчик. И вообще душа компании, общаться с ним легко и интересно.

Поэтому, когда он в школе изредка возникает, педагоги и дети едва навытяжку не становятся, норовя поскорее ноги унести. Зато на родной Аниной улице вся окрестная малышня, чуть услыхав его богатырский сочный бас, сбегается пестрою гомонящей стайкой. И вьется вокруг, теребит, липнет, спеша заполучить желанное внимание, а заодно что-нибудь вкусненькое и интересное.

В несчитанных глубоких карманах пропахшей бензином и машинным маслом дяди Мишиной потертой спецовки таятся сказочные сокровища – залежи разноцветной жевательной резинки, сверкающие иностранные монетки, перламутровые крученые ракушки, тыквенные семечки и арахис, шоколадные медальки и драже в блестящей фольговой обертке, гильзы от всамделишнего охотничьего ружья, сточенные морским прибоем в прозрачную гальку стекляшки. А еще всевозможные щипчики, пилочки, точечные фонарики и гаечные ключи. Прямо фантастическое богатство, которое щедро хозяином раздается  – насовсем или «посмотреть», после тоже часто превращаясь в подарок.

Аня отца не ревнует. Она гордится им, от души. И полна железной уверенности – большого открытого сердца ее приемного папы хватит на всех нуждающихся, но главными в нем останутся исключительно мама и она. А потому Аня считает себя счастливицей. Наперекор досаждающим болям, наперекор бессрочной борьбе с болезнью. Особенно, когда воспоминания нахлынут.

Ребенок, будучи крошкой, тоже все понимает. Ну, может не так ясно и разграниченно, как взрослый. Но любовь или неприязнь, удовольствие или боль, радость или страх он различает с момента рождения.

Анина жизнь началась со страха. Боли настоящей и боли ожидаемой. И виновен в этом был не паралич, хотя он тоже мученья причиняет. Виноват был ужас, безостановочно длящийся вокруг.

Ругань. Звуки ударов. Звон и деревянный грохот. Женские плачущие крики. И страшное, перекошенное ненавистью лицо, то и дело возникающее над колыбелькой. Корявые грязные пальцы в пучках черных волос, вцепляющиеся в бортик и потрясающие его так, что малютка Аня в своей ненадежной обители перекатывалась из стороны в сторону, больно ударяясь головой, слабо отмахиваясь рученками и заливаясь отчаянным плачем…

И мамины теплые руки с твердыми и шершавыми, но бесконечно ласковыми ладонями, выхватывающие ее из этого ада, отгораживающие от опасности. И захлебывающийся рев вослед. И прозрачные капельки, сбегающие по грустному, усталому маминому лицу. Ее надломанные брови, ее печальные глаза. Мягкие губы, целующие пальчики, щекочущие щечки. И недолгие промежутки затишья и покоя. И новый приступ хаоса. И страх. Страх. Страх!..

Черт возьми, почему это должен терпеть ребенок? Который ни в чем не виноват…

…Михаил привык считать себя одиночкой. И особо на тему не парился. Иногда, правда, накатывала ностальгия. Когда наблюдал семейные парочки и резвящихся радостных бутузов. Детей он любил. С удовольствием обзавелся бы целым садиком отпрысков. И на ноги бы поставил – он в своих силах не сомневается. Но с половинкою не сложилось. Отчасти виноват характер – не хотел размениваться на легкомысленные интрижки, надеялся встретить единственную. Отчасти – образ жизни. По молодости серьезно занимался боксом. Тренировки, соревнования, сборы, выезды. Та еще гонка по вертикали.  Какие девушки, до подушки бы доползти! А в юности жизнь видится по-иному. Считаешь, впереди вечность - времени, возможностей, перспектив. Семья успеется после, на лаврах славы и почета. А пока вперед, без передышек и сомнений. Он будет первым, потому что так решил.

Но дорога рухнула из-под ног. Очередная проверка обнаружила допинг. Скандал. Позор. Дисквалификация. Вышвырнут на обочину, под насмешки и улюлюканье толпы.

Его попросту предали. Или нет, продали. Продали его судьбу в обмен на хрустящие купюры. Он оказался куском живого мяса для того, кому привык доверять как себе. Собственному тренеру, другу покойного отца. И когда докопался до сути, связал ниточки, собрал доказательства и затребовал ответа, получил банальное «извини».

- Извини, Миша. – Сказал ему тогда Георгий Фомич, лениво потянувшись из кресла к играющим в камине веселым оранжевым языкам, любовно перемешивая художественной ковки, с резной дубовой  рукояткою кочергой брызгающие искрами угли. – Сам знаешь, какая у нас работа песья. Каждый выкарабкивается как может. А мне пора на покой. Так что извини брат, ничего личного, понимаешь?

- Покой, говоришь? – Процедил Михаил шепотом, улыбаясь, пытаясь унять силящуюся внутри дрожь. – И то верно. Будет тебе, как хочешь. Спасибо, дядь Жора, просветил.

Кочерга сама прыгнула в руку, вырвавшись из ослабевших старческих пальцев. Свистнув, описала дугу и вломилась с хрустом в седеющий вихрастый висок. Замерев, Михаил рассматривал минуту осевшее в кресле тело. Потом мягко упустил железный крюк на ковер. Прошаркал к телефону. Не глядя, набрал ноль два... 

 

© Copyright: Наталия Шиманская, 2013

Регистрационный номер №0157172

от 7 сентября 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0157172 выдан для произведения:

Школа бурлила, выстраивала мнения. Держала пари, придумывала аргументы. В итоге разделившись на большой и крошечный лагеря. Первый, как вы естественно догадались, возглавили осиротевшие Матвеевские шестерики. С девизом – устроить отщепенке конкретно «сладкую» жизнь. А второй?.. Здесь начинается интересное.

Невзрачный мышонок Аня!..

 

                                                              *   *   *

Маленькая, тоненькая, скособоченная. Как прихваченный морозом стебелек. Неприметная застенчивая молчунья. Воплощение беззащитности. Пальцем ткни – сломается, упадет. Одна на школу. Девочка – инвалид!

Над ней подшучивают. Порой – достаточно зло. И девчонки постарше брезгливо сжимают губы. Ухмыляются в спину – кому ты такая нужна! Строят глазки малолетним кавалерам, выставляя напоказ притворное презрительное сожаленье. Кавалеры поддакивают, чтобы в грязь лицом не упасть, а сами втихомолку взглядами шуршат. И испытывают живейший интерес, в котором не признаются ни за что. Потому что еще не доросли. До зрелости и независимых суждений. Но бывают «акты милосердия», а точнее ухаживания под эти акты завуалированные. Когда, раздвинув толпу, без очереди к буфету пропускают. Громко товарищей оповещая – пускай уж возьмет и катится, под ногами чтоб не болталась. Или пальто в раздевалке подают, стабильно – с подколками и кривляньем. Место в школьном автобусе уступают, как бы нехотя и высокомерно. Или командуют малышне в «больную» снежками не пулять…

А всё потому что у Аньки - не глаза, омуты серые. И грудь красивая, и талия обозначилась. И косища толщиною в руку до подколенок. И когда она здоровым боком поворачивается и ровно стоит, пацанов старших просто рвет изнутри – сердце падает, а остальное взлетает. И не будь она ущербной недотрогою, из-за нее б уже полшколы передралось. А так – сами себя стыдятся. На себя злятся. И от злости на ровном месте обижают.

Только Анька за обиды не цепляется. Понимает потому-что, и привыкла. Когда, конечно, всплакнет, запсихует. Но быстро отходит, и опять спокойная. Немногословная, рассудительная. Ровесники к ней тянутся, и девочки и мальчишки.

Условные ровесники, оговорюсь. По возрасту Аня на два года соклассников старше. В школу она в девять пошла, до этого из больниц не вылезая. Пять операций, восстановительная терапия. Бесконечные обследования, подборка и смены препаратов. Бдящая у постели мама. И круглосуточно вертящий баранку дальнобойщик-отец, готовый на любые лишения, лишь бы у дочурки его были наилучшие – лекарства, вкусности, игрушки.

Отца Анюта обожает, если не сказать – боготворит. И называет неизменно – папочка, среди посторонних тоже, не стесняясь проявления чувств. И так при этом светится, что подружек поневоле завидки берут. Да еще когда узнают, что он не родной ей, а - отчим!

Широченный в плечах, грубо скроенный, этакий заматерелый гризли с маленькими и колкими, глубоко посаженными глазами, нависшим лбом и мясистым, вмятым давнишним ударом носом. В его присутствии охота съежиться и на цыпочках подальше отступить. За условную черту безопасности, чтоб при случае удрать не раздумывая. Но как только рядышком возникает приемная дочка, лицо разглаживается, изгоняя холод. И глаза уже не кажутся сердитыми, а фигура грозной и громоздкой. И обнаруживается, что дядя Миша, на удивленье добродушный человек. А еще юморист и талантливый рассказчик. И вообще душа компании, общаться с ним легко и интересно.

Поэтому, когда он в школе изредка возникает, педагоги и дети едва навытяжку не становятся, норовя поскорее ноги унести. Зато на родной Аниной улице вся окрестная малышня, чуть услыхав его богатырский сочный бас, сбегается пестрою гомонящей стайкой. И вьется вокруг, теребит, липнет, спеша заполучить желанное внимание, а заодно что-нибудь вкусненькое и интересное.

В несчитанных глубоких карманах пропахшей бензином и машинным маслом дяди Мишиной потертой спецовки таятся сказочные сокровища – залежи разноцветной жевательной резинки, сверкающие иностранные монетки, перламутровые крученые ракушки, тыквенные семечки и арахис, шоколадные медальки и драже в блестящей фольговой обертке, гильзы от всамделишнего охотничьего ружья, сточенные морским прибоем в прозрачную гальку стекляшки. А еще всевозможные щипчики, пилочки, точечные фонарики и гаечные ключи. Прямо фантастическое богатство, которое щедро хозяином раздается  – насовсем или «посмотреть», после тоже часто превращаясь в подарок.

Аня отца не ревнует. Она гордится им, от души. И полна железной уверенности – большого открытого сердца ее приемного папы хватит на всех нуждающихся, но главными в нем останутся исключительно мама и она. А потому Аня считает себя счастливицей. Наперекор досаждающим болям, наперекор бессрочной борьбе с болезнью. Особенно, когда воспоминания нахлынут.

Ребенок, будучи крошкой, тоже все понимает. Ну, может не так ясно и разграниченно, как взрослый. Но любовь или неприязнь, удовольствие или боль, радость или страх он различает с момента рождения.

Анина жизнь началась со страха. Боли настоящей и боли ожидаемой. И виновен в этом был не паралич, хотя он тоже мученья причиняет. Виноват был ужас, безостановочно длящийся вокруг.

Ругань. Звуки ударов. Звон и деревянный грохот. Женские плачущие крики. И страшное, перекошенное ненавистью лицо, то и дело возникающее над колыбелькой. Корявые грязные пальцы в пучках черных волос, вцепляющиеся в бортик и потрясающие его так, что малютка Аня в своей ненадежной обители перекатывалась из стороны в сторону, больно ударяясь головой, слабо отмахиваясь рученками и заливаясь отчаянным плачем…

И мамины теплые руки с твердыми и шершавыми, но бесконечно ласковыми ладонями, выхватывающие ее из этого ада, отгораживающие от опасности. И захлебывающийся рев вослед. И прозрачные капельки, сбегающие по грустному, усталому маминому лицу. Ее надломанные брови, ее печальные глаза. Мягкие губы, целующие пальчики, щекочущие щечки. И недолгие промежутки затишья и покоя. И новый приступ хаоса. И страх. Страх. Страх!..

Черт возьми, почему это должен терпеть ребенок? Который ни в чем не виноват…

…Михаил привык считать себя одиночкой. И особо на тему не парился. Иногда, правда, накатывала ностальгия. Когда наблюдал семейные парочки и резвящихся радостных бутузов. Детей он любил. С удовольствием обзавелся бы целым садиком отпрысков. И на ноги бы поставил – он в своих силах не сомневается. Но с половинкою не сложилось. Отчасти виноват характер – не хотел размениваться на легкомысленные интрижки, надеялся встретить единственную. Отчасти – образ жизни. По молодости серьезно занимался боксом. Тренировки, соревнования, сборы, выезды. Та еще гонка по вертикали.  Какие девушки, до подушки бы доползти! А в юности жизнь видится по-иному. Считаешь, впереди вечность - времени, возможностей, перспектив. Семья успеется после, на лаврах славы и почета. А пока вперед, без передышек и сомнений. Он будет первым, потому что так решил.

Но дорога рухнула из-под ног. Очередная проверка обнаружила допинг. Скандал. Позор. Дисквалификация. Вышвырнут на обочину, под насмешки и улюлюканье толпы.

Его попросту предали. Или нет, продали. Продали его судьбу в обмен на хрустящие купюры. Он оказался куском живого мяса для того, кому привык доверять как себе. Собственному тренеру, другу покойного отца. И когда докопался до сути, связал ниточки, собрал доказательства и затребовал ответа, получил банальное «извини».

- Извини, Миша. – Сказал ему тогда Георгий Фомич, лениво потянувшись из кресла к играющим в камине веселым оранжевым языкам, любовно перемешивая художественной ковки, с резной дубовой  рукояткою кочергой брызгающие искрами угли. – Сам знаешь, какая у нас работа песья. Каждый выкарабкивается как может. А мне пора на покой. Так что извини брат, ничего личного, понимаешь?

- Покой, говоришь? – Процедил Михаил шепотом, улыбаясь, пытаясь унять силящуюся внутри дрожь. – И то верно. Будет тебе, как хочешь. Спасибо, дядь Жора, просветил.

Кочерга сама прыгнула в руку, вырвавшись из ослабевших старческих пальцев. Свистнув, описала дугу и вломилась с хрустом в седеющий вихрастый висок. Замерев, Михаил рассматривал минуту осевшее в кресле тело. Потом мягко упустил железный крюк на ковер. Прошаркал к телефону. Не глядя, набрал ноль два... 

 

Рейтинг: 0 290 просмотров
Комментарии (1)
Наталия Шиманская # 7 сентября 2013 в 10:23 0
Сама не знаю - какого фига выкладываю. По инерции наверно. :)))
Популярная проза за месяц
117
116
115
107
102
99
98
97
96
92
90
89
83
82
80
79
79
73
73
72
71
69
66
66
66
64
64
61
58
54