Матрёна -- 22 .

18 февраля 2015 - Вячеслав Сергеечев
article272221.jpg

        – Утятник, Утятник, вставай! Кончай дрыхнуть. Не надрыхси? Почикай, как полгода за тобой грязь вывожу, а ты усё дрыхнешь. Утятник, вставай! Чо енто ты разбашлялси? Подымай сваву сотню зелёну с полу, а то я яё щас замету мокрой шваброй в помойное вядро да спущу в унитаз. Подымай сваву задницу. Просыпайсь! 
      – Матрёна, что ты раскричалась, будто бы потоп? Дай досмотреть 
сон про церковь. Не маши своей шваброй у меня под носом.
      – Ты чо, не понимашь, чо я табе талдычу? Подымай сваву сотню!
      – Матрёна, нечего мне поднимать, я ничего не терял.
      – Деньги на полу валятся. Просыпайсь! Я вот табе щас как шлёпану по заднице мокрой шваброй, шоб ты тут не сорил! Подымай сваву сотню с пола!
      – Матрёна, какая сотня? Кроме тампона на полу ничего нет. 
      – Ты зенки-то свои протри, Утятник!
      – Ой, действительно сотня долларов. Где ты её нашла, Матрёна?
      – Я её нигде у табе не находила, акромя, как под твоей кроватью. Жена, наверное, тут твоя обронила. Шляетси она тута по кабинетам, да рассовывает всё прохфессорам эти сотни, вот и у табе обронила. Кончайте мене тут разну грязь разводить, а то я вас всех вместе замету да вынесу на помойку. Тоже мене, интулигенты. Им нашь рупь уже и не деньга.
      – Извини, Матрёна. Спасибо тебе! Протирай да иди с богом…
      Что за чудеса? Опять сотня. Ну, Иришка, погоди у меня! Я тебе устрою взбучку. Откуда у неё такие деньги? Её зарплату я знаю. Кроме неё деньги сюда никто не носит, значит, это она обронила. Ладно – вечер утра мудренее, хоть и говорится наоборот…
 
                                                    Волки и овцы  
      – Дорогой, быстренько целуй меня, да надо бежать. Вот тебе соки, свежая выпечка, баночка икорки, немного винограда с лимоном, да поливитамины.
      – Подожди с поцелуями. Ты у меня обронила сотню долларов. Откуда у тебя деньги? Зачем ты шляешься по кабинетам, да раздариваешь эти сотни. У всех уже давно рты от этой «зелени» не закрываются. На что даёшь взятки? Живёшь не по зарплате.
      – Дорогой, мне постоянно твои «светила» медицины намекают, что для твоего благополучного лечения необходимо закупать дорогие импортные препараты, которые в больницу не поставляют по разнарядке. Куда мне деться? Я с толстосумами скандалю из-за каждого рубля. Действительно, последний раз отдала докторам несколько сотен, но ты не волнуйся, я ещё подработаю. О какой это ты сотне меня спросил?
      – Матрёна нашла под кроватью сотню долларов. Это ты обронила? Что же у тебя в руках деньги-то не держаться? Легко даются? Уж не пузатый ли финансирует моё лечение? Я тут лучше загнусь, чем возьму его деньги. К тому же эти типы так просто деньги не дают. Ты что, поддалась на его крючок?
      – Что ты, дорогой, боже упаси! Этот слюнявый предлагал меня подвезти прямо до дома, но я отказалась. Я точно знаю из «кофейных» разговоров, что он имеет несколько любовниц. Какой срам, ведь он женатый человек. 
      – Подожди, Валюшка грозится уволиться. Жаль девочку. Чтобы придумать, чтобы она от денег не отказалась?
      – Из «кофейных» разговоров я поняла, что они хотят добавить денег, если «объект» не согласится на эту сумму. Может быть в этом «собака» и зарыта. Наверное, кто-то из них бросил эти деньги Валентине, только зачем? На их сострадательность я не рассчитываю. Все они волки, а мы – овцы.
      – Согласен, дорогая, а Валюшка ангел. Уж не хотят ли они с помощью неё отмыть свои грязно заработанные деньги? Слушай «кофейные» разговоры, да возьми эту сотню.
      – Возьму, только это сотня не моя. Я свои сотни не теряю. Они мне ох, как трудно достаются. Попросила слюнявого немного прибавить за переводы, так он сзади моего кресла увидел птичку.  Меня, при этом, он не заметил.
      – Какую птичку, Ириш?
      – Да на обивке его импортного кресла  в офисе изображена птица.
      – И что же он тебе сказал при этом?
      – Он процедил сквозь зубы: 
      – Много на свете развелось птичек, желающих поклевать халявные зёрнышки. 
      – Это я-то жду от него его халявы? Я просто прошу платить мне по нормальным расценкам.
      – Иришка, брось ты этих толстосумов, и кончай давать взятки. Мне дают здесь, чаще всего, примитивные российские препараты, которые стоят копейки.
      – Дорогой, мне намекают, что психиатрия очень тонкая штука. Сегодня ваш муж поправляется, а завтра вдруг, ни с того ни с сего, он – сумасшедший.
      – Ириш, мне с каждым днём всё лучше и лучше. Я начал вспоминать всё, что произошло со мной от самого моего юбилейного дня с Мендельсоном. Пока вот только какие-то провалы. Как я оказался у пруда с уточками в обморочном состоянии, вспомнить не могу. Брось давать взятки. Что будемделать с Валюшкой?
      – Не знаю. 

                                                      «Петрарка»     
      – Дети мои, здравствуйте! Вячеслав Фёдорович, как самочувствие? Что все такие озабоченные? Ирина Сергеевна, у вас уставший вид.
      – Аркадий Самуилыч, много приходится работать. Есть проблемы.      
      – Дети мои, проблемы надо решать, дела – делать.
      – Аркадий Самуилыч, когда я прохожу по коридору к благоверному, то ко мне постоянно
пристаёт один из ваших пациентов. Представляется Петраркой. Просит задержаться, читает свои стихи, рассказывает пространно о своей жизни, о том, что его возлюбленная Лаура умерла, и он просит меня её заменить. А мне некогда с ним лясы разводить. Мне не до его Лауры.
      – Ирочка, так это же светило мировой поэзии Франческо Петрарка.  Разве вы его не узнали? Его же весь мир знает. С 14-го века, как-никак. Вообще-то его зовут Викентий Филимонович Петрарков. Я давно заметил, что если люди теряют рассудок, то их фамилия влияет на собственную психику. Этот вообразил себя Петраркой именно поэтому. В наше время к поэзии пониженный интерес. Психика многих поэтов не выдерживает, когда их в редакциях в упор не видят и не хотят печатать. Ивановы, Петровы, Сидоровы, когда сходят с ума, не изображают из себя что-то экстраординарное… Работаем с ним, лечим… У него неплохие стихи, причём собственные. Но им он приписывает имя Петрарки. Себя он, чаще всего, называет коротко – В.Ф. Это его, повторяю, истинные инициалы. Изредка он представляется более полно, как ему кажется: Петрарка В.Ф. 
      – Ну, дети мои, я продолжу свой обход.
      – Аркадий Самуилович, так вы поговорите с этим "Петраркой", чтобы он оставил меня в покое. 
      – Ирочка, давайте тогда мы с вами вместе пройдём к этому В.Ф. Может, мне удастся его уговорить не приставать к вам. Что только вот я ему скажу? Его психика неадекватна, и любые мои доводы ему вряд ли будут убедительны, но попробовать можно.
      – Дорогой, целуй меня, я с тобой прощаюсь. Уж очень меня достаёт этот "Петрарка". Аркадий Самуилович, я готова…
      – Здравствуйте, Викентий Филимонович. Как самочувствие? Что-то я забыл – какой сегодня день недели, число, месяц. Не подскажете?
      – С удовольствием, Аркадий Самуилович. Сегодня пятница, 18-ое июля.
      –  Викентий Филимонович, это абсолютно правильно! Неужели вы поправились? Замечательно! Значит, мой курс лечения оказался верным. Скоро будем вас выписывать, если ваше состояние стабилизируется. Гм… однако, а не напомните  ли вы мне год?
      – С удовольствием, Аркадий Самуилович. Год идёт 1374-ый. Завтра день моей смерти. Тут уж ничего не поделаешь. Но я не скорблю. Я закончил все свои творения, успел, так сказать. Это только в молодости семь раз отмерь, а один раз отрежь, а в старости всё уже сотни раз отмерено, надо успеть отрезать. Вот, готовлюсь к усоплению. Остались кое-какие дела здесь на Земле, и немного на Меркурии.
      – Викентий Филимонович, вы меня гм… А я-то, старый простофиля… Ну так что за дела у вас на Меркурии?
      – Аркадий Самуилович, на Меркурии мне надо попрощаться с Людвигом ван, что Бетховен. Наши кратеры-то рядом. Вы, конечно, слышали, что нам с Бетховеном выделили по кратеру. Правда, меня несколько обделили. У Бетховена кратер оказался больше на целый километр. К тому же я давно не поливал свои цветы, что выращивал, чтобы подарить Ирине Сергеевне. Моё вам почтение, бесконечно рад вас видеть! Дорогая Ирина, я сейчас хлопну в ладоши и окажусь на Меркурии,
быстренько, без проволочек попрощаюсь с Людвигом ваном, что Бетховен, нарву букетик роз из своего сада, и я у Ваших ног. Я, конечно, не заставлю вас долго меня ждать. Если вот только попрошу моего соседа по Меркурию Людвига ван, что Бетховен, в последний раз сыграть мне его "Лунную" сонату на прощанье. Ему я давно говорю, что он не прав, назвав свою сонату лунной. Более правильно её назвать: "Меркурианная" соната. Людвиг ван, что Бетховен, обещал подумать, что похвально для него. А так, больше никаких дел у меня на Меркурии нет. Итак, прошу меня простить…
      Викентий Филимонович хлопнул в ладоши и зажмурился. В таком состоянии он простоял несколько десятков секунд. Аркадий Самуилович уныло и разочарованно наблюдал за больным, что-то записывая в своём блокноте. Неожиданно, больной ещё раз хлопнул в ладони, открыл глаза и сказал:
      – Дорогая Ирина Сергеевна, извините меня, пожалуйста. На Меркурии сейчас ночь. Не видно ни зги. Впотьмах набрать цветов для вас не удалось. Но я успел на ощупь найти на моём письменном столе мой последний сонет. Я вам и ранее говорил, что после смерти моей возлюбленной Лауры, ни одного сонета я ей не посвятил. Всё только для вас! Конечно, я понимаю, что никаких шансов у меня на взаимность нет. Но, тем не менее, примите от меня моё последнее поэтическое дуновение:  

Дорогая  Ирина,
Мой восторга напев!
Вы моя властелина,
Ваш покорный В.Ф.
 
Соловья нет без пенья,
Как и скрипки без эф.
Нет без Вас вдохновенья, –
Ваш несчастный В.Ф.
 
Что мне почести, слава
И любовь сонма дев?
Только Вы мне услада, –
Вы богиня В.Ф!
 
Пусть юдолью Петрарки
Чувств восходит посев,
Но он пламенем ярким                      
Греет сердце В.Ф.
                                                                                            
                                                     Фонд благотворительности
      Скоро ужин, но откажусь-ка я от него. Одно и то же каждый день. Наверное, арестантов кормят получше. Без Иришки я бы тут ноги протянул. Прошло несколько томительных, скучных дней...  
      – Иришка, здравствуй! Валентина отказывается принять деньги. Надо их перевести на тебя.
      – Дорогой, я не могу воспользоваться деньгами подозрительного свойства.
      – Да мне это тоже ни к чему. Просто я хочу тебе помочь. 
      – Ты соображаешь? Это не тобою заработанные деньги. Мы не имеем морального права их
тратить!
      – Ириш, так я хочу создать благотворительный фонд имени Ирины Сергеевны.
      – Ты бы лучше создал фонд «Валюша». Тебе, наверное, этого больше всего хочется. Вот если сейчас моя молоденькая, хорошенькая соперница войдёт, чтобы ласково погладить тебе попочку перед уколом, то ты в благодарность ей и предложи создать этот фонд. Пусть вас вместе и посадят в одну камеру. Ты же ведь этого больше всего хочешь!
      – Я люблю тебя, а Валентину тоже люблю, но как дочку.
      – А ты скажи погромче о своей любви, не стесняйся.
      – А что тут плохого? Ведь я люблю её, как дочку.
      – Мой дорогой, законный муженёк! Начинай кричать, чтобы она сама об этом услышала.
      – Ну и закричу: «Валюша! Я тебя люблю!»
      – Замечательно, просто превосходно! Только почему так тихо? Она не смогла услышать. Браво! Бис! Громче!
      – Валюша, я тебя люблю.
      – Дорогой муженёк, я открою дверь. Повтори, пожалуйста, погромче.
      – Валюша, я тебя люблю!
      – Что за шум, а драки нет? Утятник, что за воласы? Я хотел сказать –  что за вогласы? То есть возгласы? Медсестра занята и подойти не может, хотя она в конце коридора, и вас прекрасно слышала с первого раза. Что вы ей хотели сказать нового? Вздремнуть старику не дают 15 минут. Прибежала ко мне, растолкала: «У Утятника снова поехала «крыша»! 
      – Что за новость? К этому мы давно привыкли: сегодня поехала «крыша», завтра отъедет. Никакой новой информации. Утятник, мы от вас ждём: «Моя «крыша» стабилизировалась».  – Что это вы кричите о вашей любви к медсестре? По долгу и по своему статусу вы обязаны кричать о своей любви вашей супруге. Так начинайте кричать. Начинайте, я жду… Нельзя ли убыстрить процесс. Удивительно, мы тратим на вас уйму дорогостоящих лекарств, а это ни к чему пока что не приводит. Ирина Сергеевна, докладывайте в чём дело!
      – Аркадий Самуилыч, что тут докладывать? Вы всё слышали и видели сами. Вы посмотрите на эту ухмыляющуюся, самодовольную рожу. Похоже, что вы его перелечили. У него в глазах счастье, он на седьмом небе от блаженства. К нему пришла его законная жена, а он в любви признаётся несовершеннолетней девочке. Аркадий Самуилыч, мне такой муж не нужен, разлечивайте его обратно. Вы посмотрите на него! Эта двусмысленная рожа думает, что я его после всего этого люблю. Нет, он просто уверен в этом! Вы полагаете, что он сейчас начнёт извиняться? Ни в коей мере. Дорогой, твоей идиотской выходке нет предела. Я ухожу, прощай.
      – Ириш, ты что, не понимаешь шуток? Это шутка. Шутка, и больше ничего. Аркадий Самуилыч, лечите мою жену от ревности. А меня разлечивать не надо, я в полном порядке… 
                                              *****
      – Дорогой, как ты в новом качестве, пообвыкся? Я вчера немного пошумела на тебя, а потом
подумала, что действительно – шутка это минимум, как неплохо. Насчёт тех денег, которые я взять не могу. Ты знаешь, во сколько я встаю и во сколько я прихожу домой, валясь от усталости, чтобы заработать свои деньги? А это что? Деньги пришли неизвестно от кого и задарма. 
      – Любимая, дай я тебя сначала поцелую. Какие у тебя восхитительно-красивые губы. Нет, не
вытирай помаду, я хочу перепачкаться твоей помадой до ушей…
      – Любимый, какие у тебя ласковые губы. Вот я тебя и перепачкала до ушей. 
      – Любимая, расстегни кофточку.
      – Я давно мечтаю об этом, дорогой, но здесь больница. Вдруг кто войдёт.
      – А ты сядь спиной к двери.
      – Хорошо, только ты сам расстегни.
      – У тебя новый бюстгальтер, пуговичка спереди. Я такого у тебя раньше не видел.
      – Любимый, я специально купила такой на тот случай, если ты…
      – Любимая, сейчас именно такой случай. Какие девственные у тебя груди.
      – Твои ласковые руки мне снятся по ночам. Твоя ладонь охватывает мою грудь, нет, твои ладони охватывают сразу обе мои груди. Мне хорошо…
      – Девка, опять ты к сваму Утятнику притащилась! Сидела бы дома. Ходють тут разные, мешають пол мыть. Утятник, подымай ноги! Дай мывануть пыль под кроватью. А ты, Утятница, шла бы
домой.
      – Матрёна, всегда ты не вовремя появляешься. Притёрла бы чуть позже.
      – Утятник, ты меня поучи ишшо. Я табе вот щас как выжму грязну тряпку на твою башку, сразу поумнеш.
      – Матрёна, извини,  конечно,  но не могла бы ты действительно попозже зайти?
      – Могу, долларов за сто.
      – Матрёна, так эти деньги у тебя в кармане.
      – Утятник, ты думашь, что я старая дура поверю табе, голодранцу? У табе ж фига в кармане. Да и жена твоя повыдохлась. Ты спроси у ей: кому она ишшо денег не совала? Если токма мене.
      – Матрёна, а ты посмотри в твоём правом кармане халата.
      – Я чо, выжила из ума? Откуды тама будуть деньги? Тама токмо грязный платок для соплей.
      – Матрёна, а ты посмотри.
      – Я ща «посмотрю» мокрой тряпкой по твоей башке. Подымай ноги!      
      – Матрёна, посмотри.
      – На, смотри на мои сопли, любуйси!
      – Матрёна, а что у тебя торчит из твоего чистенького платочка?
      – Сукин сын! И когда это твоя девка сунула мене в карман сотню долларов – ума не приложу. Вроде я к ней и не подходила. Забирай, милая твои деньжищи обратно, они табе нужней. А мене чо старой нужно-то? Стакан чайку, да горбушку хлебушка с маслицей – я и сыта. Ты, дочка, не сори деньгами-то. Эко высохла, как былиночка стала. Изголодалась, бедняжка. Этим дармоедам не давай ты боле ни копейки. У их зарплата и так больша. Им без табе каждый день сують деньжищи пачками все, кому не лень. У этих падл усё исть, акромя совести. Дачи, машины, проститутки, прости меня, Господи. Побереги сабе, моя голубушка. Извини мяне, стару дуру, чо на табе накричала. Вот твоя сотня. Я табе люблю и жалеву. Дай, я табе поцалуву… Утятник, подымай ноги, кому толдычю?... Ну я пошла…
      – Ириш, молодец! Ловко ты ей подсунула сотню, жаль только, что она её не взяла. Только давай договоримся, что это в последний раз. Теперь о тысяче Валюшки. Ты можешь оформить на неё
опекунство и снять эти деньги с её счёта, чтобы она могла их тратить по своему разумению? 
      – Это же чужие и, скорее всего, криминальные деньги. Ты, наверное, хочешь, чтобы нас вместе с тобой посадили в одну камеру!      
      – Конечно, хочу именно этого, Ириш. Тогда ты будешь моя каждую секунду.
      – Нельзя доверятся эмоциям. Эмоции нужно контролировать рассудком.
      – Дорогая упади в мои объятия. Ну его к чёрту, этот рассудок. Как он надоел мне. Почему он у меня так часто ломается? То ли дело у Пушкина:

И нежная улыбка пробежала
Красавицы на пламенных устах, 
И вот она с томлением в глазах
К любезному в объятия упала…
«Будь счастлива!» – Эрот ей прошептал,
Рассудок что ж? Рассудок уж молчал. 

      – Что ты мне цитируешь раннего гения? Ты лучше послушай позднего:

Lumen coelum, sancta rosa!
Восклицал он, дик и рьян,
И как гром его угроза
Поражала мусульман.
Возвратясь в свой замок дальный,
Жил он строго заключён;
Всё безмолвный, всё печальный,
Как безумец умер он.

      И я не хочу, чтобы ты умер здесь безумцем, как тот вояка. Если им я не буду подбрасывать «зелёные», то они могут тебя… 
      – Дорогая, ты переутомилась! У тебя больное воображение. Ко мне Самуилыч хорошо относится, даже, я сказал бы – по-отечески. Он хороший мужик. На днях принёс мне морсу из морошки. Я пожаловался на то, что никак не могу утолить свою жажду.
      – Пушкин тоже перед смертью попросил Натали принести морсу из морошки. Выпил и умер. 
      – Голубушка, взяла бы отпуск, да уехала бы на юг, отдохнула бы.
      – Без тебя я никуда ехать не могу. Я уеду, а они тебе вколют…
      – Да ты что? Самуилыч на днях принёс мне избранное из поэзии Пушкина. Давай, я тебе процитирую пушкинские строчки, которые меня сейчас более всего волнуют:

                      Погасло дневное светило;
                      На море синее вечерний пал туман.
                      Шуми, шуми, послушное ветрило.
                      Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

      – Дорогой, мои нервы напряжены до предела. Впору самой рядом с тобой лечь, чтобы подлечили.
      – В чём дело? Любимая, ложись, я подвинусь. Сними лишнее, заодно, с себя.
      – У меня от твоего юмора мурашки по телу. Ты никак не возьмёшь в толк: мой любимый в сумасшедшем доме, а я бессильна ему, дураку, помочь. Самуилыч перепробовал всё, что только можно, а твоя память к тебе так и не возвращается, а с твоей психикой постоянно осложнения.
      – Как не возвращается? Всё помню, но до пруда с уточками. А так, если не придираться, – ажур-бонжур. Давай я тебе ещё процитирую нашего любимца.
      – Нет, мой дорогой! Теперь моя очередь его цитировать: 

Не дай мне бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад…
Да вот беда: сойди с ума,
И страшен будешь, как чума,
Как раз тебя запрут,
Посадят на цепь дурака
И сквозь решётку как зверька
Дразнить тебя придут.

      Как тебе, нравится такая перспектива? От одной только этой мысли, у меня ком встаёт в горле.
      – У меня такая же реакция, только значительно ниже. Я на твои прелести начинаю смотреть, как волк на семеро козлят. Я готов сейчас тебя разорвать на части раз семь, не менее.
      – Можешь! Только вспомни, где мы с тобой находимся. Это психиатрическая больница. И ты то
в эйфории, то в трансе, то в депрессии. Я вся измучилась до предела. Когда только это всё кончится? Прочитай что-нибудь из Пушкина успокаивающее, но не о любви. Лучше о природе.
      – Сейчас подыщу… Вот, если только это: 

Сижу за решёткой в темнице сырой.
Вскормлённый в неволе орёл молодой,
Мой грустный товарищ, махая крылом,
Кровавую пищу клюёт под окном.

      – Перестань издеваться надо мной. Ты что, не знаешь, что в семье повешенного не принято говорить о верёвке? Ты мне прочитал о том, о чём я с ужасом думаю каждую секунду последнее время. Кого-то из нас в любую минуту могут посадить в тюрьму, а у тебя «крыша» может поехать, не приведи, Господи! Пожалей меня!
      – Дорогая, я давно тебе предлагаю расслабиться, воспарить в тонкую сферу, растворившись в космосе, и там полюбить своего мужа, если здесь его полюбить нельзя.
      – Успокойся, мне твоей мистики хватает. По-моему ты больше хочешь воспарить с твоей Валентиной.
      – Ириш, во-первых: Валюшка медсестра, и не моя личная. Она обкалывает всё отделение. Во-вторых: эта девочка для тебя не соперница. Я люблю только тебя. Иди ко мне поближе, я хочу тебя приласкать. Я исстрадался по твоим прелестям. Расстегни-ка ещё раз твою милую пуговку.
      – А ты действительно не любишь эту девочку?
      – Обижаешь, гражданин начальник!
      – Любимый, я давно мечтаю предстать перед тобой в костюме Евы, но ведь здесь больница. В любой миг могут войти.  
      – Дорогая, помнишь, как у Пушкина?

Робко, сладостно дыханье,
Белой груди колебанье,
Снег затмившей белизной,
И полуотверсты очи,

Скромный мрак безмолвной ночи –
Дух в восторг приводят мой!..
Я один в беседке с нею,
Вижу… девственну лилею…

      Любимая, сними с себя, ты меня понимаешь. Я хочу до безумия, увидеть твою «лилею».
      – Ты опять белены объелся ? Я уже тебе сказала, что тоже хочу этого, только как ты себе всё это представляешь? Ты никак в толк не возьмёшь, что это больница. Если Самуилыч войдёт и увидит всё это, то он начнёт лечить нас обоих, только меня отправит в женское отделение.
      – Любимая, ты сними это, положи в сумочку, сядь на стул и…
      – Нет, ты сумасшедший! Действительно сумасшедший… Да и я тоже. 
Не смотри на меня, охальник… Сняла… Вот я сажусь на стул…

                                      – Любимая, спрячь в сумочку, 
                                         А не клади на тумбочку.

      – Нет, вы посмотрите на него! До чего он довёл бедную женщину. Ещё немного и я разделась бы догола. Я вся дрожу, у меня кружится голова.
                              
      Если ты сейчас не прекратишь издеваться надо мной, то я…
      – Любимая, я ничего не вижу…
      – Что я делаю? Это же ведь в больнице… Перестань,  сейчас закричу…
      – Любимая, ещё немного …
      – Я не могу более, и так достаточно!
      – Умоляю, ещё чуть-чуть.
      – Дорогой, это выходит уже из всяких рамок!
      – Отчего же? Ты моя жена и я не виноват, что нахожусь в таком положении, когда не могу
насладиться своей женой хотя бы визуально.
      – Милый, всё бы хорошо, но это больница.
      – А чем я виноват? Умоляю, я почти ничего не вижу.
      – Зачем тебе это здесь! Потерпи, вот выпишешься, тогда и…
      – Любимая, пока я выпишусь, может пройти много времени, а я этого хочу до безумия сейчас. 
      – Дорогой, ты меня сейчас доведёшь до обморока. Я этого хочу больше тебя. На, на, смотри! Смотри, смотри во все глаза! Смотри до изнеможения! Я хочу, чтобы ты смотрел! Смотри пока я не упала со стула…Смотри, смотри, смот…
      – Доктора, доктора! Помогите, помогите!
      – Что за шум, а драки нет? Утятник, тебе плохо? Ой, извините! Больной вам плохо?
      – Аркадий Самуилыч, моей жене плохо. Помогите,  Христа  ради, она в обмороке.
      – Валюша, Валюша, срочно к Утятнику. Шприц. Двойную дозу от обморока… Кому, кому? Не Утятнику же! Его жене. Она в обмороке, не видишь?
      – Аркадий Самуилыч, что вкалывать? 
      – Девочка моя! Я что, по-твоему, терапевт? Откуда мне знать, что нужно колоть при обмороке. Я хорошо знаю, что колоть при белой горячке, а при обмороке ты должна знать. Чему тебя учили в училище? Впрочем, действительно, твоё дело колоть что дают. Срочно дуй к Марь Иванне, она знает…
      – Утятник, что с женой? Такая крепкая женщина на вид. Отчего она закричала истошно на всю больницу? Она у тебя припадочная? На что она тебе кричала смотреть? На что?
      – Аркадий Самуилыч ну, того… как вам сказать? Она принесла в своей сумочке один документ и просила, чтобы я на него посмотрел.
      – Валюшка, что так долго? Быстренько укол в ягодицу Ирине Сергеевне.
      – Вячеслав Фёдорович, встаньте, пожалуйста, мы положим Ирину Сергеевну на кровать.
Мужчины, отвернитесь, я буду делать женщине укол.
      – Валюш, тут все свои, задирай юбку и баста. Утятник, помогай с юбкой. Ой, пожалуй, мне действительно лучше отвернуться – такой белой задницы я давно не видел. Валентина, что это у тебя руки затряслись? Ты никогда голую женскую задницу не видела? Дай я сам. Тоже мне… Одна пигалица в обморок, другая с уколом не справляется. Иди к Марь Иванне, попроси для себя чего-нибудь седативного. Сейчас придёт в себя. Ждём… Ишь, как побледнела, болезная. Валентина, что стоишь, как вкопанная? Раздери юбку обратно. Ой, что я говорю? Опусти юбку, а то от такой белизны мне, старому олуху, как бы не ослепнуть. 
      Утятник, что за документ жена показывала? Предъявляй! Это психиатрия, а не хирургия. Сколько раз я ей говорил, что твоему Утятнику нужен покой, никаких стрессов. Где этот чёртов документ? Валентина, очнись, вытряхивай к чёртовой матери эту сумочку, доставай документ. Ох, уж эти соплячки. Чуть что – они в обмороке, чуть что – они стоят как статуи. Давай я сам. Как этот проклятый замок открывается? Утятник, подвинься. Валентина, очнись! Помоги открыть замок
у сумочки… Вытряхивай все, что там есть, на кровать. Утятник, где документ? Тряпку, помаду, зеркальце, тушь, «зелень» я вижу. А где документ? Валентина, посмотри в тряпке – не там ли документ… Да, сколько живу на свете, но чтобы бабы свои трусы в сумочках носили, вместо своей задницы, первый раз вижу. Утятник, где документ? Ой, извините, больной, я что-то разошёлся. Мне нужно видеть эту бумажку. Я психиатр, а не милиционер. Обыскивать дам не привык. Где документ? Валентина, всё стоишь, как вкопанная? Обыскать больную. Ой, Валюша, не надо обыскивать, больная пришла в себя. Ещё немного, и я приду в себя. Валюша, золотце мое, быстренько к Марь Иванне, скажи, что мне плохо. Пусть она что-нибудь подбросит из седативного. Ну, мои дорогие, вы тут меня чуть до обморока не довели.
      Ирина Сергеевна, что с вами случилось? Вам лучше? Сейчас я открою фрамугу. Моя золотая, я так за вас испугался. Лежите, лежите, не вставайте. Ничего мне говорить не надо. Вячеслав Фёдорович, кризис миновал. Поцелуйте свою жену, приласкайте, больной нужны положительные эмоции и покой. Я сейчас принесу горячего чаю с лимоном. Ирина Сергеевна, в обмороке вы были прекрасны. Вам идёт побледнение, но нельзя так переутомляться на работе. Зайдите ко мне в кабинет, когда вам станет лучше, я выпишу вам бюллетень на две недели. Валюша, лапушка, что так долго? Мне ничего не надо, а что принесла, отдай Ирине Сергеевне. Да, Валюша, ты сегодня подежурь ночью у Вячеслава Фёдоровича. Что-то он мне не нравится. Дрожит, как осиновый лист, да и онемел. Наверное, от счастья, что жена очнулась. За мной два отгула…

© Copyright: Вячеслав Сергеечев, 2015

Регистрационный номер №0272221

от 18 февраля 2015

[Скрыть] Регистрационный номер 0272221 выдан для произведения:
                                                                                                            Матрёна
        – Утятник, Утятник, вставай! Кончай дрыхнуть. Не надрыхси? Почикай, как полгода за тобой грязь вывожу, а ты усё дрыхнешь. Утятник, вставай! Чо енто ты разбашлялси? Подымай сваву сотню зелёну с полу, а то я яё щас замету мокрой шваброй в помойное вядро, да спущу в унитаз. Подымай сваву задницу. Просыпайсь! 
      – Матрёна, что ты раскричалась, будто бы потоп? Дай досмотреть 
сон про церковь. Не маши своей шваброй у меня под носом.
      – Ты чо, не понимашь, чо я табе талдычу? Подымай сваву сотню!
      – Матрёна, нечего мне поднимать, я ничего не терял.
      – Деньги на полу валятся. Просыпайсь! Я вот табе щас как шлёпану по заднице мокрой шваброй, шоб ты тут не сорил! Подымай сваву сотню с пола!
      – Матрёна, какая сотня? Кроме тампона на полу ничего нет. 
      – Ты зенки-то свои протри, Утятник!
      – Ой, действительно сотня долларов. Где ты её нашла, Матрёна?
      – Я её нигде у табе не находила, акромя, как под твоей кроватью. Жена, наверное, тут твоя обронила. Шляетси она тута по кабинетам, да рассовывает всё прохфессорам эти сотни, вот и у табе обронила. Кончайте мене тут разну грязь разводить, а то я вас всех вместе замету да вынесу на помойку. Тоже мене, интулигенты. Им нашь рупь уже и не деньга.
      – Извини, Матрёна. Спасибо тебе! Протирай да иди с богом…
      Что за чудеса? Опять сотня. Ну, Иришка, погоди у меня! Я тебе устрою взбучку. Откуда у неё такие деньги? Её зарплату я знаю. Кроме неё деньги сюда никто не носит, значит, это она обронила. Ладно – вечер утра мудренее, хоть и говорится наоборот…
 
                                                                      Волки и овцы  
      – Дорогой, быстренько целуй меня, да надо бежать. Вот тебе соки, свежая выпечка, баночка икорки, немного винограда с лимоном, да поливитамины.
      – Подожди с поцелуями. Ты у меня обронила сотню долларов. Откуда у тебя деньги? Зачем ты шляешься по кабинетам, да раздариваешь эти сотни. У всех уже давно рты от этой «зелени» не закрываются. На что даёшь взятки? Живёшь не по зарплате.
      – Дорогой, мне постоянно твои «светила» медицины намекают, что для твоего благополучного лечения необходимо закупать дорогие импортные препараты, которые в больницу не поставляют по разнарядке. Куда мне деться? Я с толстосумами скандалю из-за каждого рубля. Действительно, последний раз отдала докторам несколько сотен, но ты не волнуйся, я ещё подработаю. О какой это ты сотне меня спросил?
      – Матрёна нашла под кроватью сотню долларов. Это ты обронила? Что же у тебя в руках деньги-то не держаться? Легко даются? Уж не пузатый ли финансирует моё лечение? Я тут лучше загнусь, чем возьму его деньги. К тому же эти типы так просто деньги не дают. Ты что, поддалась на его крючок?
      – Что ты, дорогой, боже упаси! Этот слюнявый предлагал меня подвезти прямо до дома, но я отказалась. Я точно знаю из «кофейных» разговоров, что он имеет несколько любовниц. Какой срам, ведь он женатый человек. 
      – Подожди, Валюшка грозится уволиться. Жаль девочку. Чтобы придумать, чтобы она от денег не отказалась?
      – Из «кофейных» разговоров я поняла, что они хотят добавить денег, если «объект» не согласится на эту сумму. Может быть в этом «собака» и зарыта. Наверное, кто-то из них бросил эти деньги Валентине, только зачем? На их сострадательность я не рассчитываю. Все они волки, а мы – овцы.
      – Согласен, дорогая, а Валюшка ангел. Уж не хотят ли они с помощью неё отмыть свои грязно-заработанные деньги? Слушай «кофейные» разговоры, да возьми эту сотню.
      – Возьму, только это сотня не моя. Я свои сотни не теряю. Они мне ох, как трудно достаются. Попросила слюнявого немного прибавить за переводы, так он сзади моего кресла увидел птичку.  Меня, при этом, он не заметил.
      – Какую птичку, Ириш?
      – Да на обивке его импортного кресла  в офисе изображена птица.
      – И что же он тебе сказал при этом?
      – Он процедил сквозь зубы: 
      – Много на свете развелось птичек, желающих поклевать халявные зёрнышки. 
      – Это я-то жду от него его халявы? Я просто прошу платить мне по нормальным расценкам.
      – Иришка, брось ты этих толстосумов, и кончай давать взятки. Мне дают здесь, чаще всего, примитивные российские препараты, которые стоят копейки.
      – Дорогой, мне намекают, что психиатрия очень тонкая штука. Сегодня ваш муж поправляется, а завтра вдруг, ни с того ни с сего, он – сумасшедший.
      – Ириш, мне с каждым днём всё лучше и лучше. Я начал вспоминать всё, что произошло со мной от самого моего юбилейного дня с Мендельсоном. Пока вот только какие-то провалы. Как я оказался у пруда с уточками в обморочном состоянии, вспомнить не могу. Брось давать взятки. Что будемделать с Валюшкой?
      – Не знаю. 

                                                                            «Петрарка»     
      – Дети мои, здравствуйте! Вячеслав Фёдорович, как самочувствие? Что все такие озабоченные? Ирина Сергеевна, у вас уставший вид.
      – Аркадий Самуилыч, много приходится работать. Есть проблемы.      
      – Дети мои, проблемы надо решать, дела – делать.
      – Аркадий Самуилыч, когда я прохожу по коридору к благоверному, то ко мне постоянно
пристаёт один из ваших пациентов. Представляется Петраркой. Просит задержаться, читает свои стихи, рассказывает пространно о своей жизни, о том, что его возлюбленная Лаура умерла, и он просит меня её заменить. А мне некогда с ним лясы разводить. Мне не до его Лауры.
      – Ирочка, так это же светило мировой поэзии Франческо Петрарка.  Разве вы его не узнали? Его же весь мир знает. С 14-го века, как-никак. Вообще-то его зовут Викентий Филимонович Петрарков. Я давно заметил, что если люди теряют рассудок, то их фамилия влияет на собственную психику. Этот вообразил себя Петраркой именно поэтому. В наше время к поэзии пониженный интерес. Психика многих поэтов не выдерживает, когда их в редакциях в упор не видят и не хотят печатать. Ивановы, Петровы, Сидоровы, когда сходят с ума, не изображают из себя что-то экстраординарное… Работаем с ним, лечим… У него неплохие стихи, причём собственные. Но им он приписывает имя Петрарки. Себя он, чаще всего, называет коротко – В.Ф. Это его, повторяю, истинные инициалы. Изредка он представляется более полно, как ему кажется: Петрарка В.Ф. 
      – Ну, дети мои, я продолжу свой обход.
      – Аркадий Самуилович, так вы поговорите с этим "Петраркой", чтобы он оставил меня в покое. 
      – Ирочка, давайте тогда мы с вами вместе пройдём к этому В.Ф. Может, мне удастся его уговорить не приставать к вам. Что только вот я ему скажу? Его психика неадекватна, и любые мои доводы ему вряд ли будут убедительны, но попробовать можно.
      – Дорогой, целуй меня, я с тобой прощаюсь. Уж очень меня достаёт этот "Петрарка". Аркадий Самуилович, я готова…
      – Здравствуйте, Викентий Филимонович. Как самочувствие? Что-то я забыл – какой сегодня день недели, число, месяц. Не подскажете?
      – С удовольствием, Аркадий Самуилович. Сегодня пятница, 18-ое июля.
      –  Викентий Филимонович, это абсолютно правильно! Неужели вы поправились? Замечательно! Значит, мой курс лечения оказался верным. Скоро будем вас выписывать, если ваше состояние стабилизируется. Гм… однако, а не напомните  ли вы мне год?
      – С удовольствием, Аркадий Самуилович. Год идёт 1374-ый. Завтра день моей смерти. Тут уж ничего не поделаешь. Но я не скорблю. Я закончил все свои творения, успел, так сказать. Это только в молодости семь раз отмерь, а один раз отрежь, а в старости всё уже сотни раз отмерено, надо успеть отрезать. Вот, готовлюсь к усоплению. Остались кое-какие дела здесь на Земле, и немного на Меркурии.
      – Викентий Филимонович, вы меня гм… А я-то, старый простофиля… Ну так что за дела у вас на Меркурии?
      – Аркадий Самуилович, на Меркурии мне надо попрощаться с Людвигом ван, что Бетховен. Наши кратеры-то рядом. Вы, конечно, слышали, что нам с Бетховеном выделили по кратеру. Правда, меня несколько обделили. У Бетховена кратер оказался больше на целый километр. К тому же я давно не поливал свои цветы, что выращивал, чтобы подарить Ирине Сергеевне. Моё вам почтение, бесконечно рад вас видеть! Дорогая Ирина, я сейчас хлопну в ладоши и окажусь на Меркурии,
быстренько, без проволочек попрощаюсь с Людвигом ваном, что Бетховен, нарву букетик роз из своего сада, и я у Ваших ног. Я, конечно, не заставлю вас долго меня ждать. Если вот только попрошу моего соседа по Меркурию Людвига ван, что Бетховен, в последний раз сыграть мне его "Лунную" сонату на прощанье. Ему я давно говорю, что он не прав, назвав свою сонату лунной. Более правильно её назвать: "Меркурианная" соната. Людвиг ван, что Бетховен, обещал подумать, что похвально для него. А так, больше никаких дел у меня на Меркурии нет. Итак, прошу меня простить…
      Викентий Филимонович хлопнул в ладоши и зажмурился. В таком состоянии он простоял несколько десятков секунд. Аркадий Самуилович уныло и разочарованно наблюдал за больным, что-то записывая в своём блокноте. Неожиданно, больной ещё раз хлопнул в ладони, открыл глаза и сказал:
      – Дорогая Ирина Сергеевна, извините меня, пожалуйста. На Меркурии сейчас ночь. Не видно ни зги. Впотьмах набрать цветов для вас не удалось. Но я успел на ощупь найти на моём письменном столе мой последний сонет. Я вам и ранее говорил, что после смерти моей возлюбленной Лауры, ни одного сонета я ей не посвятил. Всё только для вас! Конечно, я понимаю, что никаких шансов у меня на взаимность нет. Но, тем не менее, примите от меня моё последнее поэтическое дуновение:  

Дорогая  Ирина,
Мой восторга напев!
Вы моя властелина,
Ваш покорный В.Ф.
 
Соловья нет без пенья,
Как и скрипки без эф.
Нет без Вас вдохновенья, –
Ваш несчастный В.Ф.
 
Что мне почести, слава
И любовь сонма дев?
Только Вы мне услада, –
Вы богиня В.Ф!
 
Пусть юдолью Петрарки
Чувств восходит посев,
Но он пламенем ярким                      
Греет сердце В.Ф.
                                                                                            
                                                           Фонд благотворительности
      Скоро ужин, но откажусь-ка я от него. Одно и то же каждый день. Наверное, арестантов кормят получше. Без Иришки я бы тут ноги протянул. Прошло несколько томительных, скучных дней...  
      – Иришка, здравствуй! Валентина отказывается принять деньги. Надо их перевести на тебя.
      – Дорогой, я не могу воспользоваться деньгами подозрительного свойства.
      – Да мне это тоже ни к чему. Просто я хочу тебе помочь. 
      – Ты соображаешь? Это не тобою заработанные деньги. Мы не имеем морального права их
тратить!
      – Ириш, так я хочу создать благотворительный фонд имени Ирины Сергеевны.
      – Ты бы лучше создал фонд «Валюша». Тебе, наверное, этого больше всего хочется. Вот если сейчас моя молоденькая, хорошенькая соперница войдёт, чтобы ласково погладить тебе попочку перед уколом, то ты в благодарность ей и предложи создать этот фонд. Пусть вас вместе и посадят в одну камеру. Ты же ведь этого больше всего хочешь!
      – Я люблю тебя, а Валентину тоже люблю, но как дочку.
      – А ты скажи погромче о своей любви, не стесняйся.
      – А что тут плохого? Ведь я люблю её, как дочку.
      – Мой дорогой, законный муженёк! Начинай кричать, чтобы она сама об этом услышала.
      – Ну и закричу: «Валюша! Я тебя люблю!»
      – Замечательно, просто превосходно! Только почему так тихо? Она не смогла услышать. Браво! Бис! Громче!
      – Валюша, я тебя люблю.
      – Дорогой муженёк, я открою дверь. Повтори, пожалуйста, погромче.
      – Валюша, я тебя люблю!
      – Что за шум, а драки нет? Утятник, что за воласы? Я хотел сказать –  что за вогласы? То есть возгласы? Медсестра занята и подойти не может, хотя она в конце коридора, и вас прекрасно слышала с первого раза. Что вы ей хотели сказать нового? Вздремнуть старику не дают 15 минут. Прибежала ко мне, растолкала: «У Утятника снова поехала «крыша»! 
      – Что за новость? К этому мы давно привыкли: сегодня поехала «крыша», завтра отъедет. Никакой новой информации. Утятник, мы от вас ждём: «Моя «крыша» стабилизировалась».  – Что это вы кричите о вашей любви к медсестре? По долгу и по своему статусу вы обязаны кричать о своей любви вашей супруге. Так начинайте кричать. Начинайте, я жду… Нельзя ли убыстрить процесс. Удивительно, мы тратим на вас уйму дорогостоящих лекарств, а это ни к чему пока что не приводит. Ирина Сергеевна, докладывайте в чём дело!
      – Аркадий Самуилыч, что тут докладывать? Вы всё слышали и видели сами. Вы посмотрите на эту ухмыляющуюся, самодовольную рожу. Похоже, что вы его перелечили. У него в глазах счастье, он на седьмом небе от блаженства. К нему пришла его законная жена, а он в любви признаётся несовершеннолетней девочке. Аркадий Самуилыч, мне такой муж не нужен, разлечивайте его обратно. Вы посмотрите на него! Эта двусмысленная рожа думает, что я его после всего этого люблю. Нет, он просто уверен в этом! Вы полагаете, что он сейчас начнёт извиняться? Ни в коей мере. Дорогой, твоей идиотской выходке нет предела. Я ухожу, прощай.
      – Ириш, ты что, не понимаешь шуток? Это шутка. Шутка, и больше ничего. Аркадий Самуилыч, лечите мою жену от ревности. А меня разлечивать не надо, я в полном порядке… 
                                              *****
      – Дорогой, как ты в новом качестве, пообвыкся? Я вчера немного пошумела на тебя, а потом
подумала, что действительно – шутка это минимум, как неплохо. Насчёт тех денег, которые я взять не могу. Ты знаешь, во сколько я встаю и во сколько я прихожу домой, валясь от усталости, чтобы заработать свои деньги? А это что? Деньги пришли неизвестно от кого и задарма. 
      – Любимая, дай я тебя сначала поцелую. Какие у тебя восхитительно-красивые губы. Нет, не
вытирай помаду, я хочу перепачкаться твоей помадой до ушей…
      – Любимый, какие у тебя ласковые губы. Вот я тебя и перепачкала до ушей. 
      – Любимая, расстегни кофточку.
      – Я давно мечтаю об этом, дорогой, но здесь больница. Вдруг кто войдёт.
      – А ты сядь спиной к двери.
      – Хорошо, только ты сам расстегни.
      – У тебя новый бюстгальтер, пуговичка спереди. Я такого у тебя раньше не видел.
      – Любимый, я специально купила такой на тот случай, если ты…
      – Любимая, сейчас именно такой случай. Какие девственные у тебя груди.
      – Твои ласковые руки мне снятся по ночам. Твоя ладонь охватывает мою грудь, нет, твои ладони охватывают сразу обе мои груди. Мне хорошо…
      – Девка, опять ты к сваму Утятнику притащилась! Сидела бы дома. Ходють тут разные, мешають пол мыть. Утятник, подымай ноги! Дай мывануть пыль под кроватью. А ты, Утятница, шла бы
домой.
      – Матрёна, всегда ты не вовремя появляешься. Притёрла бы чуть позже.
      – Утятник, ты меня поучи ишшо. Я табе вот щас как выжму грязну тряпку на твою башку, сразу поумнеш.
      – Матрёна, извини,  конечно,  но не могла бы ты действительно попозже зайти?
      – Могу, долларов за сто.
      – Матрёна, так эти деньги у тебя в кармане.
      – Утятник, ты думашь, что я старая дура поверю табе, голодранцу? У табе ж фигу в кармане. Да
и жена твоя повыдохлась. Ты спроси у ей: кому она ишшо денег не совала? Если токма мене.
      – Матрёна, а ты посмотри в твоём правом кармане халата.
      – Я чо, выжила из ума? Откуды тама будуть деньги? Тама токмо грязный платок для соплей.
      – Матрёна, а ты посмотри.
      – Я ща «посмотрю» мокрой тряпкой по твоей башке. Подымай ноги!      
      – Матрёна, посмотри.
      – На, смотри на мои сопли, любуйси!
      – Матрёна, а что у тебя торчит из твоего чистенького платочка?
      – Сукин сын! И когда это твоя девка сунула мене в карман сотню долларов – ума не приложу. Вроде я к ней и не подходила. Забирай, милая твои деньжищи обратно, они табе нужней. А мене чо старой нужно-то? Стакан чайку, да горбушку хлебушка с маслицей – я и сыта. Ты, дочка, не сори деньгами-то. Эко высохла, как былиночка стала. Изголодалась, бедняжка. Этим дармоедам не давай ты боле ни копейки. У их зарплата и так больша. Им без табе каждый день сують деньжищи пачками все, кому не лень. У этих падл усё исть, акромя совести. Дачи, машины, проститутки, прости меня, Господи. Побереги сабе, моя голубушка. Извини мяне, стару дуру, чо на табе накричала. Вот твоя сотня. Я табе люблю и жалеву. Дай, я табе поцалуву… Утятник, подымай ноги, кому толдычю?... Ну я пошла…
      – Ириш, молодец! Ловко ты ей подсунула сотню, жаль только, что она её не взяла. Только давай договоримся, что это в последний раз. Теперь о тысяче Валюшки. Ты можешь оформить на неё
опекунство и снять эти деньги с её счёта, чтобы она могла их тратить по своему разумению? 
      – Это же чужие и, скорее всего, криминальные деньги. Ты, наверное, хочешь, чтобы нас вместе с тобой посадили в одну камеру!      
      – Конечно, хочу именно этого, Ириш. Тогда ты будешь моя каждую секунду.
      – Нельзя доверятся эмоциям. Эмоции нужно контролировать рассудком.
      – Дорогая упади в мои объятия. Ну его к чёрту, этот рассудок. Как он надоел мне. Почему он у меня так часто ломается? То ли дело у Пушкина:

И нежная улыбка пробежала
Красавицы на пламенных устах, 
И вот она с томлением в глазах
К любезному в объятия упала…
«Будь счастлива!» – Эрот ей прошептал,
Рассудок что ж? Рассудок уж молчал. 

      – Что ты мне цитируешь раннего гения? Ты лучше послушай позднего:

Lumen coelum, sancta rosa!
Восклицал он, дик и рьян,
И как гром его угроза
Поражала мусульман.
Возвратясь в свой замок дальный,
Жил он строго заключён;
Всё безмолвный, всё печальный,
Как безумец умер он.

      И я не хочу, чтобы ты умер здесь безумцем, как тот вояка. Если им я не буду подбрасывать «зелёные», то они могут тебя… 
      – Дорогая, ты переутомилась! У тебя больное воображение. Ко мне Самуилыч хорошо относится, даже, я сказал бы – по-отечески. Он хороший мужик. На днях принёс мне морсу из морошки. Я пожаловался на то, что никак не могу утолить свою жажду.
      – Пушкин тоже перед смертью попросил Натали принести морсу из морошки. Выпил и умер. 
      – Голубушка, взяла бы отпуск, да уехала бы на юг, отдохнула бы.
      – Без тебя я никуда ехать не могу. Я уеду, а они тебе вколют…
      – Да ты что? Самуилыч на днях принёс мне избранное из поэзии Пушкина. Давай, я тебе процитирую пушкинские строчки, которые меня сейчас более всего волнуют:

                      Погасло дневное светило;
                      На море синее вечерний пал туман.
                      Шуми, шуми, послушное ветрило.
                      Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

      – Дорогой, мои нервы напряжены до предела. Впору самой рядом с тобой лечь, чтобы подлечили.
      – В чём дело? Любимая, ложись, я подвинусь. Сними лишнее, заодно, с себя.
      – У меня от твоего юмора мурашки по телу. Ты никак не возьмёшь в толк: мой любимый в сумасшедшем доме, а я бессильна ему, дураку, помочь. Самуилыч перепробовал всё, что только можно, а твоя память к тебе так и не возвращается, а с твоей психикой постоянно осложнения.
      – Как не возвращается? Всё помню, но до пруда с уточками. А так, если не придираться, – ажур-бонжур. Давай я тебе ещё процитирую нашего любимца.
      – Нет, мой дорогой! Теперь моя очередь его цитировать: 

Не дай мне бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад…
Да вот беда: сойди с ума,
И страшен будешь, как чума,
Как раз тебя запрут,
Посадят на цепь дурака
И сквозь решётку как зверька
Дразнить тебя придут.

      Как тебе, нравится такая перспектива? От одной только этой мысли, у меня ком встаёт в горле.
      – У меня такая же реакция, только значительно ниже. Я на твои прелести начинаю смотреть, как волк на семеро козлят. Я готов сейчас тебя разорвать на части раз семь, не менее.
      – Можешь! Только вспомни, где мы с тобой находимся. Это психиатрическая больница. И ты то
в эйфории, то в трансе, то в депрессии. Я вся измучилась до предела. Когда только это всё кончится? Прочитай что-нибудь из Пушкина успокаивающее, но не о любви. Лучше о природе.
      – Сейчас подыщу… Вот, если только это: 

Сижу за решёткой в темнице сырой.
Вскормлённый в неволе орёл молодой,
Мой грустный товарищ, махая крылом,
Кровавую пищу клюёт под окном.

      – Перестань издеваться надо мной. Ты что, не знаешь, что в семье повешенного не принято говорить о верёвке? Ты мне прочитал о том, о чём я с ужасом думаю каждую секунду последнее время. Кого-то из нас в любую минуту могут посадить в тюрьму, а у тебя «крыша» может поехать, не приведи, Господи! Пожалей меня!
      – Дорогая, я давно тебе предлагаю расслабиться, воспарить в тонкую сферу, растворившись в космосе, и там полюбить своего мужа, если здесь его полюбить нельзя.
      – Успокойся, мне твоей мистики хватает. По-моему ты больше хочешь воспарить с твоей Валентиной.
      – Ириш, во-первых: Валюшка медсестра, и не моя личная. Она обкалывает всё отделение. Во-вторых: эта девочка для тебя не соперница. Я люблю только тебя. Иди ко мне поближе, я хочу тебя приласкать. Я исстрадался по твоим прелестям. Расстегни-ка ещё раз твою милую пуговку.
      – А ты действительно не любишь эту девочку?
      – Обижаешь, гражданин начальник!
      – Любимый, я давно мечтаю предстать перед тобой в костюме Евы, но ведь здесь больница. В любой миг могут войти.  
      – Дорогая, помнишь, как у Пушкина?

Робко, сладостно дыханье,
Белой груди колебанье,
Снег затмившей белизной,
И полуотверсты очи,

Скромный мрак безмолвной ночи –
Дух в восторг приводят мой!..
Я один в беседке с нею,
Вижу… девственну лилею…

      Любимая, сними с себя, ты меня понимаешь. Я хочу до безумия, увидеть твою «лилею».
      – Ты опять белены объелся ? Я уже тебе сказала, что тоже хочу этого, только как ты себе всё это представляешь? Ты никак в толк не возьмёшь, что это больница. Если Самуилыч войдёт и увидит всё это, то он начнёт лечить нас обоих, только меня отправит в женское отделение.
      – Любимая, ты сними это, положи в сумочку, сядь на стул и…
      – Нет, ты сумасшедший! Действительно сумасшедший… Да и я тоже. 
Не смотри на меня, охальник… Сняла… Вот я сажусь на стул…

                                      – Любимая, спрячь в сумочку, 
                                         А не клади на тумбочку.

      – Нет, вы посмотрите на него! До чего он довёл бедную женщину. Ещё немного и я разделась бы догола. Я вся дрожу, у меня кружится голова. Если ты сейчас не прекратишь издеваться надо мной, то я…
      – Любимая, я ничего не вижу…
      – Что я делаю? Это же ведь в больнице… Перестань,  сейчас закричу…
      – Любимая, ещё немного …
      – Я не могу более, и так достаточно!
      – Умоляю, ещё чуть-чуть.
      – Дорогой, это выходит уже из всяких рамок!
      – Отчего же? Ты моя жена и я не виноват, что нахожусь в таком положении, когда не могу
насладиться своей женой хотя бы визуально.
      – Милый, всё бы хорошо, но это больница.
      – А чем я виноват? Умоляю, я почти ничего не вижу.
      – Зачем тебе это здесь! Потерпи, вот выпишешься, тогда и…
      – Любимая, пока я выпишусь, может пройти много времени, а я этого хочу до безумия сейчас. 
      – Дорогой, ты меня сейчас доведёшь до обморока. Я этого хочу больше тебя. На, на, смотри! Смотри, смотри во все глаза! Смотри до изнеможения! Я хочу, чтобы ты смотрел! Смотри пока я не упала со стула…Смотри, смотри, смот…
      – Доктора, доктора! Помогите, помогите!
      – Что за шум, а драки нет? Утятник, тебе плохо? Ой, извините! Больной вам плохо?
      – Аркадий Самуилыч, моей жене плохо. Помогите,  Христа  ради, она в обмороке.
      – Валюша, Валюша, срочно к Утятнику. Шприц. Двойную дозу от обморока… Кому, кому? Не Утятнику же! Его жене. Она в обмороке, не видишь?
      – Аркадий Самуилыч, что вкалывать? 
      – Девочка моя! Я что, по-твоему, терапевт? Откуда мне знать, что нужно колоть при обмороке. Я хорошо знаю, что колоть при белой горячке, а при обмороке ты должна знать. Чему тебя учили в училище? Впрочем, действительно, твоё дело колоть что дают. Срочно дуй к Марь Иванне, она знает…
      – Утятник, что с женой? Такая крепкая женщина на вид. Отчего она закричала истошно на всю больницу? Она у тебя припадочная? На что она тебе кричала смотреть? На что?
      – Аркадий Самуилыч ну, того… как вам сказать? Она принесла в своей сумочке один документ и просила, чтобы я на него посмотрел.
      – Валюшка, что так долго? Быстренько укол в ягодицу Ирине Сергеевне.
      – Вячеслав Фёдорович, встаньте, пожалуйста, мы положим Ирину Сергеевну на кровать.
Мужчины, отвернитесь, я буду делать женщине укол.
      – Валюш, тут все свои, задирай юбку и баста. Утятник, помогай с юбкой. Ой, пожалуй, мне действительно лучше отвернуться – такой белой задницы я давно не видел. Валентина, что это у тебя руки затряслись? Ты никогда голую женскую задницу не видела? Дай я сам. Тоже мне… Одна пигалица в обморок, другая с уколом не справляется. Иди к Марь Иванне, попроси для себя чего-нибудь седативного. Сейчас придёт в себя. Ждём… Ишь, как побледнела, болезная. Валентина, что стоишь, как вкопанная? Раздери юбку обратно. Ой, что я говорю? Опусти юбку, а то от такой белизны мне, старому олуху, как бы не ослепнуть. 
      Утятник, что за документ жена показывала? Предъявляй! Это психиатрия, а не хирургия. Сколько раз я ей говорил, что твоему Утятнику нужен покой, никаких стрессов. Где этот чёртов документ? Валентина, очнись, вытряхивай к чёртовой матери эту сумочку, доставай документ. Ох, уж эти соплячки. Чуть что – они в обмороке, чуть что – они стоят как статуи. Давай я сам. Как этот проклятый замок открывается? Утятник, подвинься. Валентина, очнись! Помоги открыть замок
у сумочки… Вытряхивай все, что там есть, на кровать. Утятник, где документ? Тряпку, помаду, зеркальце, тушь, «зелень» я вижу. А где документ? Валентина, посмотри в тряпке – не там ли документ… Да, сколько живу на свете, но чтобы бабы свои трусы в сумочках носили, вместо своей задницы, первый раз вижу. Утятник, где документ? Ой, извините, больной, я что-то разошёлся. Мне нужно видеть эту бумажку. Я психиатр, а не милиционер. Обыскивать дам не привык. Где документ? Валентина, всё стоишь, как вкопанная? Обыскать больную. Ой, Валюша, не надо обыскивать, больная пришла в себя. Ещё немного, и я приду в себя. Валюша, золотце мое, быстренько к Марь Иванне, скажи, что мне плохо. Пусть она что-нибудь подбросит из седативного. Ну, мои дорогие, вы тут меня чуть до обморока не довели.
      Ирина Сергеевна, что с вами случилось? Вам лучше? Сейчас я открою фрамугу. Моя золотая, я так за вас испугался. Лежите, лежите, не вставайте. Ничего мне говорить не надо. Вячеслав Фёдорович, кризис миновал. Поцелуйте свою жену, приласкайте, больной нужны положительные эмоции и покой. Я сейчас принесу горячего чаю с лимоном. Ирина Сергеевна, в обмороке вы были прекрасны. Вам идёт побледнение, но нельзя так переутомляться на работе. Зайдите ко мне в кабинет, когда вам станет лучше, я выпишу вам бюллетень на две недели. Валюша, лапушка, что так долго? Мне ничего не надо, а что принесла, отдай Ирине Сергеевне. Да, Валюша, ты сегодня подежурь ночью у Вячеслава Фёдоровича. Что-то он мне не нравится. Дрожит, как осиновый лист, да и онемел. Наверное, от счастья, что жена очнулась. За мной два отгула…
Рейтинг: 0 234 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
91
80
75
70
64
63
59
58
57
56
54
54
52
52
52
51
49
49
48
48
47
47
45
45
45
40
40
Лесное озеро 4 августа 2017 (Тая Кузмина)
40
34
30