ГлавнаяПоэзияЛирикаФилософская → Подборка для Нины Ротта

Подборка для Нины Ротта

Елена Кабардина (aka Макошь)

БОГУ ЛИ…

1.
Яви мне суть, и я, быть может, не умру
от ужаса, увиденного мною.
В твоей рубашке стоя на ветру,
я выживу, я лишь глаза прикрою
не от песка и ярости лучей, -
от прозорливой точности догадок,
но даже в этом будет мне награда:
я обрету свободу быть ничьей
и стану беспризорна и вольна -
лишь только взгляд не так открыт и светел -
да что мне взгляд, когда полынный ветер
мой лёгкий чёлн гоняет по волнам…

2.
Когда оскомина от божеских щедрот
наполнит рот сухой и ты уйдёшь на волю,
где Сва, как облако, парит над чистым полем
и Гамаюн тебе твою судьбу поёт,
где ты услышишь, как шуршит болиголов
в жемчужном мареве, дрожащем над поляной,
и лепестки его пленительны и пряны,
а стебли тоньше и нежнее летних снов, -
тогда,
как жизнь прожив,
поляну перейдя,
ты вздрогнешь, встретившись с очами дикой птицы,
в её зрачках увидев боговы зеницы,
что неотступно за тобой следят…

3. Обнажённое

Полынная правда с горчинкой,
но всё ж
в полынное поле,
забывшись, войдёшь
и, медленно тая
в его аромате в его серебре,
до самого мелкого беса в ребре
себя пролистаешь.

Деревья становятся голыми спать
и, лишнее сбросив с макушек до пят,
скрипят под снегами,
отринув сухую листву, как слова,
уже не деревья - уже дерева
стоят перед нами.

И я, обнажаясь до божьих кручин,
до самых рябиново-горьких причин,
до правды полынной,
увижу тебя в очарованном сне -
и дарьей застылой приникну к сосне,
горчащей былинно…

БЕЛЕНА

1.
Осталось только расчесать
волос и дум седые космы,
за веки спрятать синий космос -
и спать хотя бы три часа,
и даже позу не менять.
Нагрянет день без сновидений,
платком ажурную-меня
в колечко медное проденет,
проверив, так ли уж тонка
кудель моих ночных наитий,
и так ли крепко держит нити
судьбу творящая рука:
свивая вместе явь и сон,
спрядёт мне то, что неизменно,
где явь чугунно-откровенна,
а сон лебяжьи-невесом.

2.
И снова будней вымученный плен,
и кошкой не сходящая с колен
моя пустая бабья одинокость.
У неба на глазу бельмо луны.
Объевшихся любовной белены
уже не видит божеское око.
Облокотившись на дубовый стол,
себя патроном загоняю в ствол,
когда над садом ветер ветви треплет,
легонько нажимаю на крючок,
саму себя пустив себе в висок -
и - белену завариваю крепко.

СТРАСТИ ПО ГОГОЛЮ ПОД КОФЕ С СИГАРЕТОЙ


1.
Сидят на Гоголе голуби,
и я на бульваре Гоголевском
под взглядом его - как голая,
и мысли - этаким моголем:
на Гоголя голуби - могут ли?!
Да только что ему, Гоголю…
А я стою - птица редкая -
а до середины - сгину
со всеми своими бедками,
и метками,
и сединами.
И мне-то голуби - долго ли?
Много ли надо - с голубя
на эту больную голову?
Поодаль бы мне от Гоголя…

2.
Вот докурю, допью свой крепкий кофе -
и спатеньки.
В кофейно-тёмной ночи
увижу долгий белый-белый день.
Я буду спать, и всё мне будет пофиг:
капелью мне апрель окно намочит, -
я буду, холодея, молодеть.
 
ВСЛЕД НОЯБРЮ

И снова ноябрёвая пора
трёхцветной кошкой льнёт к моим ладоням,
и жёлтые глаза её бездонны,
как наше невозвратное «вчера».

Черней чернил вороны во дворе
расставили на клёнах многоточья,
и смотрят их насмешливые очи
на то, как, словно шапка на воре,

горит листва, слетевшая с дерев,
не гаснет под осенним снегом редким,
и с ней горят стихи одной поэтки,
которые читались нараспев…

КАПЛИ

1.
- Иди и смотри: на реке расцвели камыши,
и волны речные, как вздохи, смотри же скорей!
- А там над водою, прозрачней умершей души,
не лик ли Офелии, лилии белой белей?
- Гляди: поднимается пар от дубовых корней,
а крону пронзают зарницы, - любой бы ослеп.
- Но что там за стаи летают, вороньих черней,
и перья бросают, и смотрят угрюмо вослед?
- Ах, как золотится венок на твоей голове,
а значит, тебе не придётся любви миновать.
- А кто за спиною, не чёрный ли мой человек?
Зачем ты привёл мне того, кто во всём виноват?
С дубовых ветвей опадает листва на глаза
и медно звенит о моей горемычной судьбе…
- Да я ведь другое старался тебе показать,
а ты - как во сне - о себе, о себе, о себе…

2.
- А каждый пишет только о себе,
и каждый только о себе читает.
К чему тогда ночные причитанья
«судьба-судьбы-судьбою-о-судьбе»?
Пустой мираж. Грустит печальный бог
посконных истин, и бунтарский дух твой -
всего лишь забарахтанная бухта,
где б ты себе своё барахтать мог.
О чём? Зачем? Мука извечных мук.
А есть одна лишь истина простая:
встречать в начале марта птичьи стаи
и провожать по осени
на юг.

3.
Хотелось откровений и пророчеств,
но снова настигают в подворотнях
дождями набормоченные строчки, -
с души воротит, -
и прячешься в мансардовые ниши,
но капли проникают даже в щели,
стекают по тебе на лист и пишут
тебе прощенье.

СНЫ

1.
Набухли почки на ветвях (и очень зря),
туман обманчивый пустого ноября
с капельной пылкостью апреля перепутав.
На той неделе обещают холода,
тогда в доверчивый мой сад придёт беда
с холодно-чёрными зрачками маламута,

а у меня в глазах июльская роса
и перевёрнутые Волгой небеса,
и над паромом говорок весёлых стаек.
На той неделе обещают холода,
и на глазах замёрзнет волжская вода, -
я буду ждать,
пока она опять
растает.

2.
Собираюсь к тебе, словно к тайной священной вечере,
ощущая нещадное время намного острее,
и густеет внутри опьяняющий сбрендивший Шерри,
так что даже Манежная вместе со мной фонареет,

снегопад зажигая на тысячи радужных бликов,
рассыпая вокруг турмалины под цвет коньяка.
У меня на ресницах – растаявший иней уликой,
у тебя на ладони – снежинка не тает никак.

Мне идти от тебя и желать,
чтоб, ударившись оземь,
обесцвеченный снег обернулся восторгом акаций,
а потом прислониться к дворовой плакучей берёзе,
закурить – и не плакать,
не думать,
не ждать,
не терзаться.

3.
А оказалось, я не телепат,
не маг, не ворожея, не ведунья:
вороны в крик – наверно, на беду мне –
а я не понимаю.
Невпопад
всё бормочу: Весна моя, весна!
Растает снег, раскроются сирени,
потом июль, клубничное варенье
и мятный чай,
покой и тишина
твоих качелей – и моих полей
осенний стон и зимние невзгоды.
Мой сон в огне,
а я, не зная брода,
ныряю в Нерль и утихаю в ней,
и вижу – ты стоишь на берегу,
потом за мной вступаешь в ту же воду,
и в жидком шёлке год идёт за годом,
я год за годом сон свой берегу…

НАД САДОМ

Прихожу в Александровский сад, как в надсадность впадая,
и иду по не мною расхоженным тёмным аллеям…
На почившую осень слетает зима молодая,
чтоб останки склевать, ни крошинки её не жалея,

у меня на плече ворковать Гамаюновы сказы,
заговаривать мысли до цвета прохладной досады,
и припомнив тобою в саду обронённую фразу,
я ладонью зажму мне на душу осевший осадок.

Захотев от плеча отогнать эту вещую зиму,
я руками взмахну, словно крыльями зимняя птица,
и взлечу над аллеей с улыбкой Джульетты Мазины,
и уверую в то, что плохого со мной не случится.

Вопреки мне предсказанным хворям, обидам и стужам,
пролетая над садом, я снова поверю, возможно,
что по-прежнему сад мне садовую голову кружит,
что по-прежнему песни мои тебе сердце тревожат…

СКАЗОЧНО-ЗИМНЕЕ

В какой реальности, когда
я целовала эти руки?
На поднебесные снега
смотрел ноябрь близорукий
и бликовал чудным пенсне.
В той тридевятой стороне
ты разгадал мою кручину –
и стаял снег во всех садах.
Мне снится, как в твоих руках
теплеют стоны пианино,
и разделяясь меж двумя,
на сад спускается зима…

ВНУТРЕННЕЭМИГРАЦИОННОЕ


Не шепчи над стопарём, дескать, наглая,
зря, мол, было убеждать да названивать.
Ну, ушла к-себе-в-себя, типа, в Англию,
так, по-аглицки ушла, без лобзания.

Мнила, призраки мои – белы ангелы,
а над замками туман в цвет магнолии.
Я-то думала, к себе – словно в Англию,
оказалось, что в себя – как в Монголию.

И – ни замков, ни замков, - степи снежные,
и ветра по ним с утра и до вечера.
Пью кобылье молоко, веки смежила
в монголоидный разрез недоверчивый.

ЗИМНЕЕ

Ах, да что ж это за напасти,
небо зимнее так туманно,
на перилах и на балясинах
снег развесил тряпицы рваные…

Но яснее видны границы
и отчётливей жизнь иная…
А иные людские лица
так нечасто припоминаю

и скучаю без них всё реже,
и – сама по себе – всё чаще,
словно скульптор, ночами режу
это «я», под резцом хрустящее…

И всё ниже каблук и больше
с тёмной почвой пятно контакта,
всё длинней о весёлом прошлом,
а о будущем – всё компактнее…

Л+Ж+М

"Л"
Волна пошла на абордаж
и стенькой выкинула за борт,
и налетел гагачий табор,
и чаек бросилась орда
меня выхватывать из волн,
клевать и вновь топить в пучине,
и ты не стал искать причины,
чтоб оправдать их произвол.
Твоих речей латунь и медь
не отпугнула стаек звонких,
ты, "полон дум" ушёл в сторонку
на волны с берега смотреть.
Когда сомкнулась надо мной
вода и смолкли шум и гомон,
ты снова птиц кормил с парома
вчерашней булкой покупной.

"Ж"
Смотри, как я вышила кукле тряпичной глаза
стеклянно-блестящими ярко-лазурными стразами,
и смотрит она, как, зависнув, глядит стрекоза,
такая же точно наивнораспахнутоглазая.
Возьми, поиграй, напридумывай ей имена,
права зачитай, одевай, а потом распоясывай,
держи при себе, представляя, что держишь меня,
рукой обхватив головёнку её златовласую.
Ты ей объясни, что к чему, и она, не моргнув,
тряпично сомнётся-прогнётся
по кукольным правилам,
и стразы блеснут, вовлекаясь в любую игру,
а я эти стразные игры, похоже, оставила:
некукольным взглядом везде натыкаюсь на пат,
моргаю не к месту, не вовремя падаю в обморок,
не сплю до рассвета и жду золотой звездопад
в надежде, что взгляд мой засветится снова по-доброму.

"М"
Недостаток любви, как положено, возмещают
обещаньями, шалями, мыльными пузырями,
кружевными вуалями, дорогими вещами,
непрощаньем с разлюбленными козыряя.

Непрощеньем возлюбленных упиваясь ночами,
соловей, мол, не вовремя трепетное нащёлкал,
чур меня, мол, от этой, с печальными-то очами
и речами, текущими переливчатым шёлком.

Там – от господа (смилуйся), здесь от лесного беса,
и сама, как шишига, всё лесом-чертополохом,
ты же лох, а не бох, раз не чувствуешь ни бельмеса,
как без этакой чертополошной порою плохо.

Или чувствуешь? Видишь? Да только гоняешь тучи
то над лесом её, то над крышей моей, то выше,
что ж ты хочешь от нас, продолжая пытать и мучить?
Зарядить бы ружьё да и выстрела не услышать,

не увидеть, как в небо с испугу взметнутся стаи,
как, плеснув по воде, под корягу забьются рыбы,
и не знать, как две женщины
жизнь без меня верстают,
уставая ворочать её ледяную глыбу.

ВАГОННОЕ

Откуда мы едем, во что мы ворвёмся гудком паровозным?
Купейные леди в колготках от OMSA стройны, как берёзы,
мужчины им шёлково смотрят на ноги во снах крепдешинных.
Верстами отщёлкав, дорогам дороги мечты искрошили.

Путей перекрёстки, бесед передряги, гудков переклички,
зажатые в горстку обрывки сермяги признаний привычных.
Снега полустанков и станций далёких за бежевой шторкой.
Меня – наизнанку дорог подоплёки, путей оговорки.

Откуда мы едем, во что мы ворвёмся гудком паровозным?
Купейные леди в колготках от OMSA стройны, как берёзы
Куда мы спешим и откуда нас гонит, я точно не знаю,
ан анну души под идущим вагоном мне вновь разрезает.

ВЛЮБЛЁННОСТЬ

Остыла пылкая влюблённость,
и ты, мой милый дуралей,
глядишь на склон холма, где клёны
голее голых королей.

Зима, мой друг. Похолодало…
Ни тусклый свет, ни тайный путь,
ни «ледяная рябь канала»
уже не могут обмануть,

и ничего не повторится.
Опавший клён заледенел,
и улетают голубицы
в небесно-снежный беспредел.

И мне – с причудами, но в белом –
твоих портьер не волновать, -
заиндевелою омелой
стою, как ты наколдовал.

Влюблённость прежняя, похоже,
ушла в глубины чутких строф
и под корой продрогшей кожи
перерождается в любовь…

БАБОЧКА

Куколкой в белом коконе
дремлет моя капустница.
Небо на землю спустится –
ляжет в саду под окнами,
ляжет в саду под окнами –
да всколыхнётся заметью.
Что снегири мне в памяти
северное наокали?

Ты мне, пригладив локоны,
снова слова запутаешь.
Хмурень, в тулуп закутанный,
ходит вокруг да около,
ходит вокруг да около
под руку с бледной спутницей,
но у моей капустницы
сердце звончей, чем колокол.

Слышишь – шурша под кожицей,
крепнут тугие крылышки.
Щедрой метелью вымышлен,
сон на окно уложится
странным цветком, подцвеченным
воском облитой свечечкой, -
тёплое лето-летичко
видится в нем и множится.

«ТОЧЕН СЕРПЕНЬ…»

Точен серпень – и кровь рябинова
каплет,
слизывай да глотай,
над рябиной горят рубиновым,
как лицо моё,
облака.

Но Ему, видно, мало пламени,
мол, не всё ещё показал, -
обессиленной мне и маленькой –
ярким вереснем –
по глазам,

чтоб ослепла и только слушала
на пожарище,
чуть дыша,
как по цветеню сохнет душенька,
облетевшей листвой шурша.

 

© Copyright: Макошь (Елена Кабардина), 2012

Регистрационный номер №0020623

от 29 января 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0020623 выдан для произведения:

Елена Кабардина (aka Макошь)

БОГУ ЛИ…

1.
Яви мне суть, и я, быть может, не умру
от ужаса, увиденного мною.
В твоей рубашке стоя на ветру,
я выживу, я лишь глаза прикрою
не от песка и ярости лучей, -
от прозорливой точности догадок,
но даже в этом будет мне награда:
я обрету свободу быть ничьей
и стану беспризорна и вольна -
лишь только взгляд не так открыт и светел -
да что мне взгляд, когда полынный ветер
мой лёгкий чёлн гоняет по волнам…

2.
Когда оскомина от божеских щедрот
наполнит рот сухой и ты уйдёшь на волю,
где Сва, как облако, парит над чистым полем
и Гамаюн тебе твою судьбу поёт,
где ты услышишь, как шуршит болиголов
в жемчужном мареве, дрожащем над поляной,
и лепестки его пленительны и пряны,
а стебли тоньше и нежнее летних снов, -
тогда,
как жизнь прожив,
поляну перейдя,
ты вздрогнешь, встретившись с очами дикой птицы,
в её зрачках увидев боговы зеницы,
что неотступно за тобой следят…

3. Обнажённое

Полынная правда с горчинкой,
но всё ж
в полынное поле,
забывшись, войдёшь
и, медленно тая
в его аромате в его серебре,
до самого мелкого беса в ребре
себя пролистаешь.

Деревья становятся голыми спать
и, лишнее сбросив с макушек до пят,
скрипят под снегами,
отринув сухую листву, как слова,
уже не деревья - уже дерева
стоят перед нами.

И я, обнажаясь до божьих кручин,
до самых рябиново-горьких причин,
до правды полынной,
увижу тебя в очарованном сне -
и дарьей застылой приникну к сосне,
горчащей былинно…

БЕЛЕНА

1.
Осталось только расчесать
волос и дум седые космы,
за веки спрятать синий космос -
и спать хотя бы три часа,
и даже позу не менять.
Нагрянет день без сновидений,
платком ажурную-меня
в колечко медное проденет,
проверив, так ли уж тонка
кудель моих ночных наитий,
и так ли крепко держит нити
судьбу творящая рука:
свивая вместе явь и сон,
спрядёт мне то, что неизменно,
где явь чугунно-откровенна,
а сон лебяжьи-невесом.

2.
И снова будней вымученный плен,
и кошкой не сходящая с колен
моя пустая бабья одинокость.
У неба на глазу бельмо луны.
Объевшихся любовной белены
уже не видит божеское око.
Облокотившись на дубовый стол,
себя патроном загоняю в ствол,
когда над садом ветер ветви треплет,
легонько нажимаю на крючок,
саму себя пустив себе в висок -
и - белену завариваю крепко.

СТРАСТИ ПО ГОГОЛЮ ПОД КОФЕ С СИГАРЕТОЙ


1.
Сидят на Гоголе голуби,
и я на бульваре Гоголевском
под взглядом его - как голая,
и мысли - этаким моголем:
на Гоголя голуби - могут ли?!
Да только что ему, Гоголю…
А я стою - птица редкая -
а до середины - сгину
со всеми своими бедками,
и метками,
и сединами.
И мне-то голуби - долго ли?
Много ли надо - с голубя
на эту больную голову?
Поодаль бы мне от Гоголя…

2.
Вот докурю, допью свой крепкий кофе -
и спатеньки.
В кофейно-тёмной ночи
увижу долгий белый-белый день.
Я буду спать, и всё мне будет пофиг:
капелью мне апрель окно намочит, -
я буду, холодея, молодеть.
 
ВСЛЕД НОЯБРЮ

И снова ноябрёвая пора
трёхцветной кошкой льнёт к моим ладоням,
и жёлтые глаза её бездонны,
как наше невозвратное «вчера».

Черней чернил вороны во дворе
расставили на клёнах многоточья,
и смотрят их насмешливые очи
на то, как, словно шапка на воре,

горит листва, слетевшая с дерев,
не гаснет под осенним снегом редким,
и с ней горят стихи одной поэтки,
которые читались нараспев…

КАПЛИ

1.
- Иди и смотри: на реке расцвели камыши,
и волны речные, как вздохи, смотри же скорей!
- А там над водою, прозрачней умершей души,
не лик ли Офелии, лилии белой белей?
- Гляди: поднимается пар от дубовых корней,
а крону пронзают зарницы, - любой бы ослеп.
- Но что там за стаи летают, вороньих черней,
и перья бросают, и смотрят угрюмо вослед?
- Ах, как золотится венок на твоей голове,
а значит, тебе не придётся любви миновать.
- А кто за спиною, не чёрный ли мой человек?
Зачем ты привёл мне того, кто во всём виноват?
С дубовых ветвей опадает листва на глаза
и медно звенит о моей горемычной судьбе…
- Да я ведь другое старался тебе показать,
а ты - как во сне - о себе, о себе, о себе…

2.
- А каждый пишет только о себе,
и каждый только о себе читает.
К чему тогда ночные причитанья
«судьба-судьбы-судьбою-о-судьбе»?
Пустой мираж. Грустит печальный бог
посконных истин, и бунтарский дух твой -
всего лишь забарахтанная бухта,
где б ты себе своё барахтать мог.
О чём? Зачем? Мука извечных мук.
А есть одна лишь истина простая:
встречать в начале марта птичьи стаи
и провожать по осени
на юг.

3.
Хотелось откровений и пророчеств,
но снова настигают в подворотнях
дождями набормоченные строчки, -
с души воротит, -
и прячешься в мансардовые ниши,
но капли проникают даже в щели,
стекают по тебе на лист и пишут
тебе прощенье.

СНЫ

1.
Набухли почки на ветвях (и очень зря),
туман обманчивый пустого ноября
с капельной пылкостью апреля перепутав.
На той неделе обещают холода,
тогда в доверчивый мой сад придёт беда
с холодно-чёрными зрачками маламута,

а у меня в глазах июльская роса
и перевёрнутые Волгой небеса,
и над паромом говорок весёлых стаек.
На той неделе обещают холода,
и на глазах замёрзнет волжская вода, -
я буду ждать,
пока она опять
растает.

2.
Собираюсь к тебе, словно к тайной священной вечере,
ощущая нещадное время намного острее,
и густеет внутри опьяняющий сбрендивший Шерри,
так что даже Манежная вместе со мной фонареет,

снегопад зажигая на тысячи радужных бликов,
рассыпая вокруг турмалины под цвет коньяка.
У меня на ресницах – растаявший иней уликой,
у тебя на ладони – снежинка не тает никак.

Мне идти от тебя и желать,
чтоб, ударившись оземь,
обесцвеченный снег обернулся восторгом акаций,
а потом прислониться к дворовой плакучей берёзе,
закурить – и не плакать,
не думать,
не ждать,
не терзаться.

3.
А оказалось, я не телепат,
не маг, не ворожея, не ведунья:
вороны в крик – наверно, на беду мне –
а я не понимаю.
Невпопад
всё бормочу: Весна моя, весна!
Растает снег, раскроются сирени,
потом июль, клубничное варенье
и мятный чай,
покой и тишина
твоих качелей – и моих полей
осенний стон и зимние невзгоды.
Мой сон в огне,
а я, не зная брода,
ныряю в Нерль и утихаю в ней,
и вижу – ты стоишь на берегу,
потом за мной вступаешь в ту же воду,
и в жидком шёлке год идёт за годом,
я год за годом сон свой берегу…

НАД САДОМ

Прихожу в Александровский сад, как в надсадность впадая,
и иду по не мною расхоженным тёмным аллеям…
На почившую осень слетает зима молодая,
чтоб останки склевать, ни крошинки её не жалея,

у меня на плече ворковать Гамаюновы сказы,
заговаривать мысли до цвета прохладной досады,
и припомнив тобою в саду обронённую фразу,
я ладонью зажму мне на душу осевший осадок.

Захотев от плеча отогнать эту вещую зиму,
я руками взмахну, словно крыльями зимняя птица,
и взлечу над аллеей с улыбкой Джульетты Мазины,
и уверую в то, что плохого со мной не случится.

Вопреки мне предсказанным хворям, обидам и стужам,
пролетая над садом, я снова поверю, возможно,
что по-прежнему сад мне садовую голову кружит,
что по-прежнему песни мои тебе сердце тревожат…

СКАЗОЧНО-ЗИМНЕЕ

В какой реальности, когда
я целовала эти руки?
На поднебесные снега
смотрел ноябрь близорукий
и бликовал чудным пенсне.
В той тридевятой стороне
ты разгадал мою кручину –
и стаял снег во всех садах.
Мне снится, как в твоих руках
теплеют стоны пианино,
и разделяясь меж двумя,
на сад спускается зима…

ВНУТРЕННЕЭМИГРАЦИОННОЕ


Не шепчи над стопарём, дескать, наглая,
зря, мол, было убеждать да названивать.
Ну, ушла к-себе-в-себя, типа, в Англию,
так, по-аглицки ушла, без лобзания.

Мнила, призраки мои – белы ангелы,
а над замками туман в цвет магнолии.
Я-то думала, к себе – словно в Англию,
оказалось, что в себя – как в Монголию.

И – ни замков, ни замков, - степи снежные,
и ветра по ним с утра и до вечера.
Пью кобылье молоко, веки смежила
в монголоидный разрез недоверчивый.

ЗИМНЕЕ

Ах, да что ж это за напасти,
небо зимнее так туманно,
на перилах и на балясинах
снег развесил тряпицы рваные…

Но яснее видны границы
и отчётливей жизнь иная…
А иные людские лица
так нечасто припоминаю

и скучаю без них всё реже,
и – сама по себе – всё чаще,
словно скульптор, ночами режу
это «я», под резцом хрустящее…

И всё ниже каблук и больше
с тёмной почвой пятно контакта,
всё длинней о весёлом прошлом,
а о будущем – всё компактнее…

Л+Ж+М

"Л"
Волна пошла на абордаж
и стенькой выкинула за борт,
и налетел гагачий табор,
и чаек бросилась орда
меня выхватывать из волн,
клевать и вновь топить в пучине,
и ты не стал искать причины,
чтоб оправдать их произвол.
Твоих речей латунь и медь
не отпугнула стаек звонких,
ты, "полон дум" ушёл в сторонку
на волны с берега смотреть.
Когда сомкнулась надо мной
вода и смолкли шум и гомон,
ты снова птиц кормил с парома
вчерашней булкой покупной.

"Ж"
Смотри, как я вышила кукле тряпичной глаза
стеклянно-блестящими ярко-лазурными стразами,
и смотрит она, как, зависнув, глядит стрекоза,
такая же точно наивнораспахнутоглазая.
Возьми, поиграй, напридумывай ей имена,
права зачитай, одевай, а потом распоясывай,
держи при себе, представляя, что держишь меня,
рукой обхватив головёнку её златовласую.
Ты ей объясни, что к чему, и она, не моргнув,
тряпично сомнётся-прогнётся
по кукольным правилам,
и стразы блеснут, вовлекаясь в любую игру,
а я эти стразные игры, похоже, оставила:
некукольным взглядом везде натыкаюсь на пат,
моргаю не к месту, не вовремя падаю в обморок,
не сплю до рассвета и жду золотой звездопад
в надежде, что взгляд мой засветится снова по-доброму.

"М"
Недостаток любви, как положено, возмещают
обещаньями, шалями, мыльными пузырями,
кружевными вуалями, дорогими вещами,
непрощаньем с разлюбленными козыряя.

Непрощеньем возлюбленных упиваясь ночами,
соловей, мол, не вовремя трепетное нащёлкал,
чур меня, мол, от этой, с печальными-то очами
и речами, текущими переливчатым шёлком.

Там – от господа (смилуйся), здесь от лесного беса,
и сама, как шишига, всё лесом-чертополохом,
ты же лох, а не бох, раз не чувствуешь ни бельмеса,
как без этакой чертополошной порою плохо.

Или чувствуешь? Видишь? Да только гоняешь тучи
то над лесом её, то над крышей моей, то выше,
что ж ты хочешь от нас, продолжая пытать и мучить?
Зарядить бы ружьё да и выстрела не услышать,

не увидеть, как в небо с испугу взметнутся стаи,
как, плеснув по воде, под корягу забьются рыбы,
и не знать, как две женщины
жизнь без меня верстают,
уставая ворочать её ледяную глыбу.

ВАГОННОЕ

Откуда мы едем, во что мы ворвёмся гудком паровозным?
Купейные леди в колготках от OMSA стройны, как берёзы,
мужчины им шёлково смотрят на ноги во снах крепдешинных.
Верстами отщёлкав, дорогам дороги мечты искрошили.

Путей перекрёстки, бесед передряги, гудков переклички,
зажатые в горстку обрывки сермяги признаний привычных.
Снега полустанков и станций далёких за бежевой шторкой.
Меня – наизнанку дорог подоплёки, путей оговорки.

Откуда мы едем, во что мы ворвёмся гудком паровозным?
Купейные леди в колготках от OMSA стройны, как берёзы
Куда мы спешим и откуда нас гонит, я точно не знаю,
ан анну души под идущим вагоном мне вновь разрезает.

ВЛЮБЛЁННОСТЬ

Остыла пылкая влюблённость,
и ты, мой милый дуралей,
глядишь на склон холма, где клёны
голее голых королей.

Зима, мой друг. Похолодало…
Ни тусклый свет, ни тайный путь,
ни «ледяная рябь канала»
уже не могут обмануть,

и ничего не повторится.
Опавший клён заледенел,
и улетают голубицы
в небесно-снежный беспредел.

И мне – с причудами, но в белом –
твоих портьер не волновать, -
заиндевелою омелой
стою, как ты наколдовал.

Влюблённость прежняя, похоже,
ушла в глубины чутких строф
и под корой продрогшей кожи
перерождается в любовь…

БАБОЧКА

Куколкой в белом коконе
дремлет моя капустница.
Небо на землю спустится –
ляжет в саду под окнами,
ляжет в саду под окнами –
да всколыхнётся заметью.
Что снегири мне в памяти
северное наокали?

Ты мне, пригладив локоны,
снова слова запутаешь.
Хмурень, в тулуп закутанный,
ходит вокруг да около,
ходит вокруг да около
под руку с бледной спутницей,
но у моей капустницы
сердце звончей, чем колокол.

Слышишь – шурша под кожицей,
крепнут тугие крылышки.
Щедрой метелью вымышлен,
сон на окно уложится
странным цветком, подцвеченным
воском облитой свечечкой, -
тёплое лето-летичко
видится в нем и множится.

«ТОЧЕН СЕРПЕНЬ…»

Точен серпень – и кровь рябинова
каплет,
слизывай да глотай,
над рябиной горят рубиновым,
как лицо моё,
облака.

Но Ему, видно, мало пламени,
мол, не всё ещё показал, -
обессиленной мне и маленькой –
ярким вереснем –
по глазам,

чтоб ослепла и только слушала
на пожарище,
чуть дыша,
как по цветеню сохнет душенька,
облетевшей листвой шурша.

 

Рейтинг: +2 693 просмотра
Комментарии (2)
Игорь Кустиков # 31 января 2012 в 10:10 0
Очень красивые стихотворения. Спасибо, Елена. flo
Evgeniy VEK # 14 июля 2012 в 07:05 0
santa
Популярные стихи за месяц
128
100
91
91
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
83
80
68
67
66
66
66
66
65
59
59
58
55
55
52
52
50
49
48
48
46
46
46
45
45
37