ГлавнаяСтихиКрупные формыПоэмы → Амазониада

Амазониада


прао
Авторы   Произведения   Рецензии   Поиск   О портале   Ваша страница   Кабинет автора

Амазониада

Демидов Андрей Геннадиевич
                                     АНДРЕЙ ДЕМИДОВ

                                        АМАЗОНИАДА

                                          ПОЭМА

                                       ПЕСНЬ ПЕРВАЯ 
                        НОВАЯ СПАРТА. СРАЖЕНИЕ С АМАЗОНКАМИ. ПЛЕН


Вышел на небо прекрасный бог Гелиос в бликах восхода, 
Тут уж проснулись герои, одни в бесконечном пространстве.
Здесь только звери живут, никогда небывало народа, 
Только природа царит в первозданном убранстве.
Много ахейцев мечтали дойти к краю мира,  
Но не вернулись, исчезнув в бурлящей пучине.
Их поимённо всех помнят сказители, славят их лирой, 
Не упиваясь слезами, и не предаваясь кручине.
Дома прекрасные девы всё ждут мореходов с победой.
Им Посейдон улыбается, и жертвы возмёт и подарки.
Новые земли ахейцам откроет под ласковым небом: 
Пастбища, тучные нивы под солнцем умеренно жарким.

Плыл на восток достославный атлет Эврипид из Эфеса.
Ждут чудо силы большой от него Олимпийские игры.
Ловкий кулачный боец и силён в поднимании веса,
Против него не смогли бы сражаться и злобные тигры.
С ним плыл красавец Патрокл, что торгует вином повсеместно.
Уксус он возит повсюду, оливки, пшеницу и масло.
Как потерял он торговый свой флот, никому неизвестно.
В горе искал корабли он по морю два года напрасно.
С ними поэт был, философ, писавший прекрасные песни,
Как афинянин, жил в странствиях трудных по странам далёким.
Он сеял этику в жизни, где мог, даже в огненной бездне,
Чтобы смягчить этот мир молодой, беспредельно жестокий.

Смотрят на храбрых героев с Олимпа бессмертные боги, 
Их развлекает, как игры, за счастьем погоня людская.
В древность седую уходят степенно морские дороги,
Что будет завтра со всеми, и боги про это не знают...

В море бурлящем Негостеприимном блуждали пол года.
Северный берег их не принимал, волны вздыбливал лихо.
Но тут унялся Эол, и наладилась всюду погода.
И отыскали залив между гор, и причалили тихо.
Радостно вышли усталые люди на берег песчаный.
Не было здесь никого, только чащи бурьяна.
Пыльная степь за горами раскинулась, ветер дул пряный,
А за горами в степи плыл мираж океана.
Резво на береге птицы порхали, слух песней чаруя,
Бодро бежали ручьи, забавляясь течением сильным.
Стал говорить всем Патрокл, на поля и ручьи указуя,
Что здесь взойдёт виноград для вина урожаем обильным.
С ним Эврипид согласился, и воины все согласились.
Камни таскать стали с гор, возводить неприступные стены.
Только поэт Филоменес от мрачных предчувствий томился,
Зная, что рай не бывает пустым на краю Ойкумены.
Город решили назвать Новой Спартой по просьбе спартанцев.
Здесь Эврипид дал всем клятву до смерти за город сражаться.
Праздник устроили, было на нём много песен и танцев.
После поспешно корабль за припасами стал снаряжаться.

Вскоре отплыли Потрокл и гребцы за лозой виноградной.
С берега их провожал Эврипид с Филоменесом грустно.
Дня три прошло, а потом, светлой ночью прохладной,
Всадники-девы толпой всю округу заполнили густо.
Дева-воитель меж них появилась в браслетах блестящих.
На быстроногом коне разъезжала она без одежды.
Крикнула, что не потерпят она мореходов пропащих,
Чтобы на жизнь здесь они позабыли надежды.
Здесь Артемиды земля, и Арес благородный бывает, 
Тут Афродита рожает детей олимпийскому богу.
Все погибают несчастные те, кто сюда заплывают,
Ветром несчастной судьбы отыскавшие эту дорогу.
Ей рассказал Филоменес про вечное древнее право
Храбрых ахейцев, могучих данайцев, троянцев свирепых,
Данное Зевсом –вторгаться везде и творить там расправу,
Только бы Зевс был доволен, и в храмах не рушились скрепы.
Звонко смеялись в ответ амазонки и всадница Хели.
Всюду костры развели, расписали узорами лица,
И по щитам били копьями – невероятно шумели.
Так вызывая на бой притаившихся воинов биться.
Только развёл Филоменес на эти призывы руками,
В переговорах он опытом был всех дорийцев богаче.
Стал собираться на бой Эврепид, как он делал годами –
Славу Афине воспел, и просил принести им удачу.

Взял Эврипид щит блестящий и меч острый свой смертоносный,
Шлем пышногривый надел, то же сделали двое спартанцев.
Вышли за стены, построились кругом в молчании грозном.
Воины-девы, крича, окружили троих чужестранцев.
Стрелы пустили они змеежалые точно и густо.
Дротики сильно метнули свои медноклювые следом.
Но попадали в щиты пеших воинов с грохотом, звоном и хрустом,
Не причиняя вреда, словно вред был спартанцам не ведом.
Спину друг другу прикрыв, три героя на гору шли смело.
Там в лунном свете наездница Хели надменно стояла.
Несколько раз амазонок копьём Эврипид бил умело.
Падали девы на землю, и кровь их траву заливала.
Их добивали мечами, и змеи из них расползались –
Красные эти кишки под копыта коней попадали.
Но лишь смеялись другие, как будто в бою забавлялись,
Между собой соревнуясь, скакали и стрелы пускали.
Всё же попала стрела одному из спартанцев в колено.
Он оступился, упал, и открыл спины воинов рядом.
Тут же второму спартанцу пробил дротик шейную вену.
Крикнул: «Спасайтесь!» – и рухнул он мёртвым на щит свой измятый.
Тот, что был ранен в колено, добит был копьём сзади в спину.
Хели направилась вниз, где один Эврепид оставался.
Кровь в лунном свете на меди горела подобно рубину,
Битвы желал Эврепид – только больше никто не сражался.

Сеть сверху бросили крепкую, петли на руки и ноги,
Будто быка для игры повалили, подняться не дали.
Счастье в бою победить амазонок, давалось немногим –
Только Геракл и Тесей амазонок в бою побеждали.
Скорбно воззвал со стены Филоменес и вышел на поле,
Павших спартанцев к ручью он с горы перенёс по уклону,
Тщательно вымыл тела, и могильщиком став поневоле,
Он на глаза положил им монеты, как плату Хорону.
Пусть Ахиллес не увидел их мужества в битве неравной,
И не у Трои они в это время погибли, сражаясь.
Песня поэта о павших и светлой была и печальной,
Ветви собрал для большого костра он скорбя и мужаясь.
Не помешали ему амозонки, а только смотрели.
Рушили стены они Новой Спарты легко и играя,
И подвели Эврипида они к торжествующей Хели,
И на колени поставили силой, гордыню карая.
«Смерти достоин ты, злобный захватчик, за дерзость такую!» – 
Молвила грозно царица, и всадницы все зашумели.
Жертвой кровавой хотели задобрить стихию морскую,
Чтоб корабли мореходов наяды бросали на мели.

Тут в небесах тёмных что-то блеснуло, Луна задрожала,
Облако света промчалось стремглав по мосту звездопада. 
Били из облака яркого молний сверкающих жала,
И перед всеми предстала богиня Афина Паллада.
Золото всё покрывало доспехи её и одежду,
Блещущий щит с головой змееглавой Горгоны Медузы –
Гимн справедливости громко звучал, воплощая надежду
На покровительство этой воинственной музы.
В свете костра, что зажёг Филоменес с телами печально,
Стало Афине лицо его видно подробно.
Он был похож на Палланта, убитого ею случайно
Друга, когда в раннем детстве играли они беззаботно.
«Вы не убьёте теперь мореходов!» – сказала Афина, –
«Пусть подойдёт, назовёт тот, поющий, мне имя сначала!»
«Хоть мести жаждет кровавой вся наша равнина,
Мы уступаем тебе, Зевса дочь!» – Хели ей отвечала.

Взор опустив, подошёл Филоменес, назвал громко имя,
И отвечал на вопросы, приплыли зачем и откуда.
Всё объяснялось поэтом умело делами благими,
И по вине амазонок свирепых всё вышло так худо.
«Ты мне напомнил погибшего в детстве любимого друга.
Вижу, на поясе флейту ты носишь, и это отрадно.
Мне, как оплату за жизнь, поиграй без испуга.
Слух мой потешь, афинянин!» – сказала Афина Паллада.
Стал Филоменес играть, и взлетела мелодия нежно,
И над телами спартанцев горящими с дымом смешалась.
Душу тревожа и радуя сердце, летала безбрежно,
И затихала на лунных тропинках, как будто смущаясь.
«Если когда-то потешишь ты музыкой слух Аполлона,
Знай, что не хуже его ты играешь, и это опасно.
С Марсия кожу содрал, он за дерзкий ответ без поклона,
После того, как сыграл Марсий лучше на флейте напрасно».
Облаком ярким взлетела Афина, оставив забаву,
В Трою она понеслась в колеснице по звёздной дороге.
Там Агамемнон с Приамом за честь воевали и славу,
И собирались вмешаться уже в эту битву и боги.

«Мы уведём их с собой в Новый Аргос!» – сказала царица.
Крепко они Филоменеса и Эврипида связали,
И понесли их на спинах тугих по горам кобылицы,
За амазонками в непостижимые дикие дали.
Ехали долго они между рек и курганов.
Тут рассмотреть удалось амазонок довольно подробно.
Рослые, сильные девушки все, словно дети титанов,
Светловолосы и голубоглазы – Афине подобны.
В городе Северный Аргос, в долине реки полноводной,
Как корабли кверху днищем из досок дома возвышались. 
Храм Артемиды стоял между ними горой благородной,
Где подношения кровью и золотом ей совершались.
Здесь амазонки растили детей атлетичных и стройных.
Девочек только растили, а мальчиков всех убивали.
Женщин считали они совершенней мужчин недостойных.
Лучше мужчин мастерили и лучше мужчин воевали.
Лишь для зачатия ими мужчины в походах пленялись,
Редко когда отпускались живыми в конце брачной ночи.
От бесполезных и жадных нахлебников так избавлялись,
Только до благ и богатств обретённых другими охочих.

Хели велела к ней в дом привести в эту ночь Эврипида.
Стали его отмывать и причёсывать девы-рабыни.
Для Филоменеса сделали клетку ужасного вида,
Где он не мог ни присесть, ни согнуться отныне.
Долго молил он собравшихся возле него амазонок,
Много рассказывал он про народ свой большой и свободный.
Птицей взлетал к небесам его голос, прекрасен и звонок,
Но лишь презрением был удостоен поэт благородный.
Вот Апполон, брат-близнец Артемиды промчался по небу,
Гелиос следом за ним пролетел в золотой колеснице.
Ночь отразила в озёрах Луну, как большую монету,
Ветер прохладный овеял поля полновесной пшеницы.
Девы в дом Хели ввели Эврипида и там привязали.
Всё, что хотела она, получала всю ночь от мужчины.
Песни подруги её рядом пели, нагими плясали,
Маски наяд надевали, и буйных сатиров личины.

Вывел, играя, бог Гелеос утром на небо светило,
Бдения жаркие кончились в доме злонравной царицы.
Вышел на двор без одежд Эврипид – ночь его не сломила – 
Был он теперь благородной желаемой жертвой для жрицы.
Вышла и Хели, и девы, отдавшие силы веселому пиру.
Громко сказала она амазонкам, пришедшим к ограде:
«Он как бесчестный Геракл, что спалил город наш Фемискиру,
И захватил Меланиппу, царицу, лишь похоти ради.
Пусть Артемиде послужит он жертвой достойной, кровавой. 
Но не как жертвенный бык, а как воин, на битву шагая.
Будет сражаться с ним дева Сапфо, что овеяна славой.
Если погибнет она, будет биться до смерти другая!»
Вывели к храму дорийца, копьё, щит и меч дали в руки.
Встала напротив него дева-воин огромного роста.
Вышли на площади у храма её боевые подруги,
Прочие женщины схватку смотрели с помоста.
Знал Эврипид, что ему не уйти от назначенной доли.
Голову только поднял к небесам, и сказал величаво:
«Всем расскажи, Филоменес, о гибели гордой в неволе
Сына спартанской семьи, давшей новой легенде начало!» 

Поднял он щит, и копьё приготовился бросить разяще,
Но амазонка копьё подняла, и метнула быстрее.
Жало копья отразил Эврипида большой щит блестящий,
Но наконечник оставил глубокую рану на шее.
Стала Сапфо приближаться, блистающий меч приготовив.
Шлем её с гребнем пурпурным едва над щитом возвышался.
Смело она шла на воина, раной его обескровив – 
Было похоже, что бой, не начавшись, уже завешался.
Только спартанец ударил копьём очень сильно и точно
Выше щита амазонки, в глазницу гривастого шлема.
Выбил ей глаз, и отбил её меч, и стоял очень прочно.
Зрители, бросив смеяться, застыли все немо.
Кровь залила панцирь девы, и пояс жемчужный, и ноги.
Сколько она не пыталась к спартанцу мечём дотянуться,
Он уклонился, закрывшись щитом, отбивал все наскоки,
Сам бил копьём беспощадно, заставив Сапфо поскользнуться.
Вот и упала на спину она, уронив щит измятый.
Требуя схватку закончить, все девы вскричали ужасно.
Бросились быстро к нему, прекратить поединок проклятый,
Но, Эврипид, исхитрясь, амазонку добил своевластно.

Вдруг свет померк, донесчлись из небес удивлённые речи – 
Это Арес – бог бесчестной войны, начал в город спускаться:
«Вот он – герой! Про него мне Афина сказала при встрече.
Может, коварством своим он научит вас драться!» 
Новая вышла на площадь сражаться теперь амазонка.
Вынесли скорбно Сапфо на щите, вместе с канувшей славой.
Бить стали девы вокруг по щитам своим копьями звонко,
Дух укрепляя, и требуя только победы кровавой.
В яд обмакнул амазонке копьё бог Арес незаметно.
За поединком смотрел с любопытством он, и горячился.
Ранен копьем Эврипид был, сражаясь с врагом беззаветно,
Но амазонке в царапину тоже тот яд просочился.
Оба бойца умирали потом на арене священной,
Долго стонали на пыльной земле, к Артемиде взывая...
Жертва тройная прекрасна была для богини надменной,
Может быть милость проявит она для далёкого края.
«Нужно нам песню сложить про геройскую схватку.
Пусть Филоменес восславит спартанца, как будто Ахилла,
Тевкры из Трои из песни узнают ответ на загадку – 
Слаб враг дорийский, раз женщина-воин его победила!» 
Так говорил бог войны, насмехаясь над смертными всеми.
Коршун Арея кружил в вышине, предвещая несчастья,
Золотом перьев сиял, как сверкающий ряд диадемы,
Хохотом страшным пугал, и к хозяину сел на запястье.

Засобрался Арес амазонок покинуть столицу,
Но опустилась на землю Афина на облаке красном.
Было заметно собравшимся всем, что она очень злится,
Видя спартанца убитого в городе этом напрасно.
«Я вам сказывала не трогать спартанцев при встрече у моря!» – 
Стала она говорить: – «Кары все амазонки достойны.
Вижу, и брат развлекается здесь, смертных ссоря.
Мало Троянской войны кровожадной, как прочие войны!» 
Лишь усмехнулся Арес, и стрелу приготовил.
Стало понятно, что он не потерпит таких оскорблений.
Огненный взгляд его, яростный прежде, ещё посуровел.
Метко Афине стрелу он пустил в спину без сожалений.
Сверху ударила молния прямо в стрелу, и разбила.
И наконечник вокруг брызнул каплями яростной меди.
Зевс в небе ясном возник, заслонив колесницей светило,
Снова ударил он молнией в Ареса, в лук его метя.
Крикнул Зевс яростно: – «Хватит, Арес, сын презренный!
Я запрещаю тебе нападать на Афину Палладу.
Клялся ты в дружбе ей в Алтисе – роще священной,
Нынче же хочешь убить её подло – с тобой нету сладу.
В Тартар тебя я отправлю за медную стены навечно.
Будут тебя охранять там сторукие дети Урана.
Ты же, Афина, зачем доверяешь Аресу беспечно?
Разве не знаешь его неуёмный характер тирана?» 
«Что ты, отец, как убить мне бессмертную деву Афину?
Пусть мы в Троянской войне помогаем различным народам.
Просто, играя с сестрой, я нечаянно выстрелил в спину.
Но ты был рядом, и всё завершится счастливым исходом.
Только скажи, что предательство девы Афины забыто.
С Герой когда-то она заковала тебя в цепи крепко.
Это ли есть благодарность за счастье семейного быта
У Олимпийских богов, где её уважение к предкам?» – 
Так отвечал Зевсу сын его Арес, храня вид смиренный.
Взгляд опустила Афина, застыли все смертные немо...
«Как надоел мне ваш мир обезумивший бренный!» – 
Зевс хмуро сыну ответил, и стал подниматься на небо.
Следом взлетела Афина в пылающем шаре блестящем,
Только Аресу в глаза заглянула с усмешкой надменной.
«Встретимся скоро опять мы в бою настоящем!» – 
Крикнул Арес, поднимаясь на облаке одновременно.
«Вы же, отважные воины-девы», – он молвил свирепо:
«К Трое идите, отмщать все кровавые ваши обиды.
Вместе с троянцами бейтесь за ваши устои и скрепы,
За Меланиппу-царицу и тех, кто Тестем убиты!» 
Хели-царица ответила богу: «Пойдём мы к Приаму,
Будем сражаться за Трою, союзников наших извечных,
Путь для торговли открывших для нас по всему океану,
И отомстим всем ахейцам – чудовищам бесчеловечным!»

Скрылись из вида на небе лазурном бессмертные боги,
Стали оплакивать девы погибших подруг перед храмом.
В полдень, в честь их, были игры затеяны в этом чертоге – 
Стрелы метали, боролись, к военным готовились драмам.
После скакали в хлебах колосящихся, как кентавриды,
Бога ветров обгоняли проказника и невидимку,
Дети погибшей когда-то в волнах золотой Атлантиды,
Гордо живущие в этих степях со свободой в обнимку.
Вечером в небо костры устремились, сжигая убитых,
Павших к ногам Артемиды прекрасной, сестры Апполона.
Дым растворялся на улицах узких, плющами увитых.
К просьбе поэта теперь отнеслись благосклонно.
Клетку открыли, к костру погребальному вышел он с лирой.
Песнью запел бесподобно о родине дальней.
Все амазонки невольно заслушались песней красивой,
Лишь Апполон смог бы песню исполнить ещё идеальней.

«Слабые духом, не веря в победу в войне беспримерной, 
Взяв корабли, на чужбину уплыли в печали.
Утром в квадригу коней запрягли, быстроногих, как серны,
И колесницу гирляндой цветов увенчали. 
Шлем взял я, блещущий щит, лук и меч смертоносный, 
К морю врага ждать поехал для битвы кровавой.
Стало темно, буря мчалась, и падали сосны, 
Громы гремели, вулканы сжигали все лавой.
Только не буря была то – нашествие полчищ несметных.
Город сожгли, как Геракл сжёг проклятую Трою.
Кровью невинных насытили жажду клинков своих медных,
И откатились, оставив страну злому горю.
Долго гонял я коней, и искал в битве смерти героя.
Боги смеялись с Олимпа, на землю наслав пыль и морок.
Вместо триумфа с обрыва я бросился в чёрное море, 
Незачем жить, если умерли все, кто мне дорог!» – 
Так пел поэт Феломенес, на лире играя умело
Перед огромным костром погребальным погибшего друга.
Тронула песня сердца амазонок, и чувства задела
У освещенного пламенем ночью огромного круга.

Жизнь сохранили ему, только прочь отослали –
Дальше на север, где в море рождается ветер студёный.
Много пленённых мужчин за болотами там проживали,
И невозможно им было покинуть тот край удалённый.
Жили они под охраной, в личине рабов бессловестных,
Там египтян было много, а больше всего финикицев,
Множество скифов, и прочих, из дальних земель безызвестных.
Был Филоменес тут первым рабом из дорийцев.
Был здесь и хетт Туш-Сутех – кареглазый посланец востока,
Грозный воитель, ремесленник и мореход превосходный.
С ним говорил Филоменес о том, что природа жестока,
Боги прекрасны, а время летит, как корабль быстроходный.
И не фракийский Борей дул здесь тихо, а ветер смертельный,
В лёд превращая людей и животных вне тёплого дома.
Руна овец жизнь спасут только, плащ до земли рукодельный,
Если еды есть запас, и дорога по снегу знакома.
Словно Олимп и Парнас многоснежные всюду лежали.
Гипербореи сюда заплывали, дарили всем амфоры хлеба.
Летом лишь солнца лучи всех несчастных теплом ублажали,
И Аполлон проносился на птицах по куполу неба.


                            ПЕСНЬ ВТОРАЯ
             ПОБЕГ ИЗ ПЛЕНА. У ФИНИКИЙЦЕВ. ВМЕШАТЕЛЬСТВО АППОЛОНА И ПОСЕЙДОНА

Вот год прошёл, и решил Филоменес бежать непременно.
С хеттом они лодку сделали, ночью в неё тайно сели.
Быстро поплыли весной по реке к морю нощно и денно,
Где янтарём берега все засыпаны были и мели.
Там Посейдон появлялся не чаще, чем на Ойкумене,
Гипербореи почти не бывали в тех водах угрюмых.
Рад с другом был Филоменес такой перемене,
Только едва не погибли они на камнях саблезубых.
После несло их течение в жерло большого вулкана,
Что извергал дым и магму, а море повсюду вскипало.
Только Эол спас их, дунув на парус сквозь пепел тумана,
Нёс их над царством Аида, пока море тихим не стало.
Лодка и парус сгорели в пожаре жестоком.
Вынесли волны на берег янтарный дорийца и хетта.
Только окрепли, как стали янтарь собирать по протокам,
Новый корабль смастерили они к окончанию лета.
Лодку наполнив свою янтарём драгоценным,
Двинулись дальше вдоль берега скал из гранита.
Плыли и плыли на запад, их путь был почти совершенным,
Ветер попутный, волн нет, ночью звёзды на небе открыты.
Рыб много дивных плескалось, и разные звери водились,
Словно земля здесь была первозданной, как в самом начале.
Неподалёку кончалась волна – небо с морем сходились,
Водовороты свирепые звёзды в пучину ввергали.

Много проливов пришлось им пройти на краю Ойкумены,
Прежде, чем воды открылись для них океана Атланта,
Скалы сходились в проливах, гремя, как высокие стены.
Чтобы пройти их, пришлось показать в мороеходстве таланты.
Вот уж костры загорелась большие у входа в пещеры
На островах Оловянных, где кельты свирепые жили,
Словно безумные дикие звери, без смысла и веры.
Здесь финикицы бесценного олова копи открыли.
Будет разбито огромное войско с оружием медным,
Если из бронзы в бою у врага всё оружие будет.
Олово с медью рождает металл с ореолом победным.
Всё потеряет народ, если олово не раздобудет.
В этих холодных морях бог Аид спрятал эти богатства.
Путь финикицам открыл в океане сквозь скалы проливов.
Жертвы они приносили ему, предаваясь злорадству.
Лодку заметив, погнались за ней в лабиринтах заливов.
Грубо схватили они Филоменеса и Туш-Сутеха,
Тайну храня от других ремесла своего векового,
В бурной торговле металлом всегда достигая успеха.
Хетта убили жестоко, содрав с него кожу, с живого.
И Филоменесу тоже жестокая казнь угрожала.
Лодку, янтарь, словно воры, себе финикийцы забрали.
Злобно приставили к шее кинжалов блестящие жала,
С жизнью простился поэт, но ожили небесные дали.

В ярком свечении бог Апполон появился.
Звонко играл он на струнах прекрасно звучащей кефары.
Воздух от звуков божественных млел, дым руном дивным вился.
За нелюбовь к этой музыке смертных всех ждали бы кары.
Лезвия вниз опустили убийцы, и радостно встретили бога,
Всех мореходов хранителя, и покровителя странствий.
«Вот и нашел я, флейтиста куда завела путь-дорога!» –
Заговорил Аполлон, повисая в блестящем пространстве, –
«Чудо прекрасной игры описала мне дева Афина.
Слышать её я хочу, раз Палладу игра впечатляет.
Сам же пою я и гулом вулкана и писком дельфина,
И не боюсь, если кто-то искусней поёт и играет».
Тут финикиец, назвавшийся Библом ответил учтиво:
«Дарим тебе, Феб великий, дорийца на всякие нужды,
Песней пускай он потешит тебя, совершенством мотива.
Вот флейта звонкая, пусть он играет, а нам песни чужды».

Встал у столба Филоменес с умершим в мучениях хеттом.
Рядом и кожа сушилась на солнце, как бурая тряпка.
Плача, взял флейту поэт, стал играть с величайшим успехом,
Вместе с гармонией неба и центром земного порядка.
Бог лучезарный внимательно слушал, глядел благосклонно.
Все финикицы почтительно смолкли, потупили взоры.
Долго играл Филоменес, но вот он закончил с поклоном.
Эхо блуждало над морем, и птицей взлетало на горы.
«Флейтой владеешь изрядно ты, Марсий-сатир так играет.
Песню свою нам исполни!» – сказал бог, ударив по струнам.
«Рад я служить сыну Зевса, поэту небесного края,
Лучшему в музыке вечной в неистовом мире подлунном».
Так отвечал Филоменес учтиво ревнивому богу.
Плектор он взял костяной, и кифару взял у финикийцев.
Предполагая печально, что клонится жизнь к эпилогу.
Песню запел о земле и истории славных дорийцев:

«Жадный лукавый правитель народ свой повадился грабить. 
Вместе с торговцами, стражей, живёт припеваючи в башне. 
Все города он решил обобрать, раздробить и ослабить, 
И преуспел в этом – кузни остыли, заброшены пашни.
Как мёртвокрылые птицы, уносятся к Стиксу младенцы, 
И не увидеть родителям пир их взросления шумный.
Смерть и нужду предрекают дорийцам давно иноземцы,
Эллинам гибель накличет из башни правитель безумный.
Грозно фаланги встают наших старых врагов отовсюду, 
Словно Афина забыла про нас, словно Зевсу так надо. 
Наших врагов одолеть по плечу лишь героям и чуду –
Так погибала не раз, но вставала родная Эллада!»
Песню допел Филоменес, умолкли и струны кифары.
Даже свирепые кельты прекрасной игре умилились.
Долго ещё эхом музыки всюду носились нектары.
И, наконец, в складках скал беспорядочных все угнездились.

«Правду сказала тогда мне Афина, меня ты достоин». – 
С облака света сказал Аполлон об услышанной песне.
«Разве сравнится с тобой, Аполлон, из Афин грубый воин?» – 
Так отвечал Филоменес смертельно опасной той лести.
Помнил он то, что сказала в стране амазонок Афина,
Как отвечать нужно богу, и как к похвалам относится.
Бог говорит: «Как врага здесь тебя принимает чужбина.
Но прикажу я теперь финикицам свирепым смягчится.
Ты хитроумием мне Одиссея напомнил успешно.
Правильно, как царь Итаки, почтительно сне отвечаешь.
Пусть отвезут финикицы поэта в Элладу поспешно.
С гипербореями ты в этой мёртвой глуши одичаешь».
«Мы подчиняемся!» – Библ, погустнев, Аполлону ответил.
В небо поднялся в блистающем облаке бог златокудрый.
Небом его колесница промчалась, как солнечный ветер.
Утром корабль свой большой снаряжать начал Библ многомудрый.
Этот корабль был красивым, и сделан был он превосходно.
Десять шагов в ширину, целых тридцать в длину, парус красный,
Тридцать гребцев на скамьях помещались вдоль борта свободно,
Весь из ливанского кедра изогнутый корпус прекрасный.

Слитки из олова кельты в корабль загрузили и рыбу,
Воду в сосуд на носу принесли из реки пресноводной.
Вёсла проверили, якорем взяли гранитную глыбу,
Взяли янтарь и вино, согреваться в пустыне холодной.
Жертвой принёс Библ с утра тонкорунных овец Посейдону.
И Феноменес взошёл на корабль, занял место у борта.
Кожу с собой Туш-Сутеха взял он, отвезти её к дому,
Чтобы род хетта о сыне своём вспоминать мог бы гордо.
Крикнул гортанно Библ, вёсла ударили в тёмную воду,
Быстро корабль вышел в море, на запад помчался.
Все острова он прошёл, и на юг повернул в непогоду.
В ясную ночь путь прекрасными звёздами обозначался.
Всюду играли дельфины, киты поднимали фонтаны.
Рыбы летали по воздуху, чайки как рыбы ныряли.
Может быть здесь олимпийские боги разили титанов,
Где-то Атлант здесь держал землю плокую на пьедестале.
Шквалы смертельные вдруг проносились внезапно и слепо,
Камни подводные ввысь поднимались из пены навстречу.
Весла ломались, и парус на клочья рвал ветер свирепо,
Словно вздыхал Посейдон, говоря, что всему он предтеча.

Город Гадир встал из волн, как корабль из камней и утёсов.
В водах залива, он плавал, дома и причала качая.
Жили наяды здесь и виноделы, поэт и философ.
Праздник устроили буйный, корабль из-за Стикса встречая.
На Филоменеса, как на чужого, смотрели свирепо.
Только игра на кифаре их злобу смягчила немного,
Как и рассказ про страну амазонок, где реки из хлеба.
Кончился праздник и снова ждала их дорога.

Вот океан стал мелеть, показались утёсы пролива,
Скалы сходились с отливом, и не оставляли проходов.
Море за ним начиналось, где солнце всех грело счастливо,
Множество стран благодатных вместилище – Море народов.
В пасть камнезубого зверя направил корабль кормчий смело,
Ветра дождавшись в корму, и прилива при лунном восходе.
Дружно ударили вёслами все финикицы умело,
Встал Филоменес к рулям рядом с Библом в смертельном походе.
Словно вздох неба корабль перенёс через скалы пролива.
Встала вода позади, как гора, и опала мгновенно.
Дальше семь дней шли по ветру они абсолютно счастливо.
К пристани Утики вскоре корабль подошёл вдохновенно.
Берег угрюмый вокруг простирался до неба.
Ливия в Утике блага не знала, а только пустыню.
Только восточнее пальмы стояли зверям на потребу.
Львы, антилопы и страусы там обитали в гордыне.
Здесь взяли чаны с аргановым маслом, и рыбу и воду.
День отдохнув, Библ направил корабль на восток без опаски.
Ближе к Египту в жару их корабль вдруг попал в непогоду –
Ветер поднялся и волны огромные в чёрной окраске.

Вышел из вод Посейдон синевласый с трезубцем ужасным.
Встал в колесницу, и кони его понесли над волнами.
С ним нереиды хвостатые с девичьим ликом прекрасным,
И гиппокампы сквозь мглу поскакали в воде табунами.
«Кто острым носом, окованным медью, терзает тут спину
Вод моих милых, без всякой за то соответственной платы?» –
Грозно вскричал Посейдон, и трезубцем ударил в пучину,
И появилась фигура ужасной Гаргоной крылатой.
Трое гребцов, посмотрев на Гаргону, как камни застыли.
За борт упали, на дно унеслись безвозвратно.
Библ руки поднял, кричать стал сквозь мрак водной пыли:
«Мы финикицы, плывём с грузом олова в Тиру обратно!» 
«Где доля бога, где кровь и тела, где вино и товары?
Треть от всего отдавайте владельцу дорог мореходных.
Или немедля узнаете страшные кары!» –
Крикнул бог моря, летя на упряжке коней быстроходных.

Горько Библ стал причитать, и велел людям вытянуть жребий. 
Нитку короткую с длинной зажав в кулаке, дал всем выбрать.
Тот, кто короткую вытянул нитку, гребец каждый третий,
Должен был броситься в воду, из жизни себя милой вырвать.
Вот подошёл Филоменеса срок жребий вытянуть страшный.
В миг роковой он увидел сквозь брызги Афину Палладу.
Вправо она показала рукой золотой и миражной.
Правую нитку он взял, нитка длинной была по раскладу.
Сразу исчезла Афина, гребцы стали прыгать в пучину.
Трое из них, громко плача, за мачту схватились.
Библ успокоил их словом, мечом их ускорил кончину.
За борт при качке тела мёртвых в волны скатились.
С хохотом жутким Гаргона тела моряков разрывала,
Впившись зубами в куски, кровь пила с насаждением страстным.
Прочих несли нереиды на пенистые покрывала,
Делая гибель нелепей, божественным ликом прекрасным.
Олова треть финикицы отдали, оливок и масла,
Треть янтаря, треть всех амфор с вином из Гадира.
Милость явил Посейдон мореходам, и буря угасла,
Чудища нехотя сгинули в дебрях подводного мира.
«Хватит!» – сказал Посейдон, и трезубцем ударил о воду.
Вздыбилось море волной до небес, бессловесной и грозной.
Дива такого под солнцем никто и не видывал сроду.
Был, словно щепка, подхвачен корабль той волной смертоносной. 

Перелетела волна острова Самос, Лемнос, Мармара,
Камнем упал вниз корабль, и на щепки разбился.
Вынес на берег прибой мертвецов и остатки товара.
Из финикийцев лишь опытный Библ на камнях не убился.
Долго бродил Филоменес по берегу скорби тоскливо.
Кожу нашёл Туш-Сутеха, кифару и пресную воду.
Здесь финикиец узнал острова у большого пролива.
Тут Илион возвышался на славу морскому народу.

  
                                       ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ 

                АГАМЕМНОН, АЯКС И АХИЛЛЕС СРАЖАЮТСЯ С ТРОЯНЦАМИ. 
                НОВЫЙ ПОХОД. ГИБЕЛЬ СПАРТАНЦЕВ. РЕШЕНИЕ ЗЕВСА

Из-за холмов показались стремительно три колесницы.
Люди в одеждах троянских, в рубахах меж ними бежали.
В страхе крича, добегали они до условной границы,
Где колесничие копьями их на бегу поражали.
На колесницах ахейцы стояли в доспехах блестящих,
В шлемах с хвостами, с большими щитами, горящими солнцем.
Напоминая одеждой и статью богов настоящих.
Лошади мчались, и были поводья привязаны к кольцам.
Словно играя, ахейцы сражались на береге гиблом.
Мёртвые вскоре лежали вповалку вдоль моря повсюду.
Вот колесница настигла одна Филоменеса с Библом.
То, что они не погибли мгновенно, равно было чуду.

«Я из Афин, и зовут Филоменес меня, я несчастный,
Что год уже пробирается к дому в надежде напрасной!» –
Так прокричал Филоменс ахейцу с лицом злым и властным.
Рядом с ним воин огромный стоял гордо в тунике красной.
«Я Агамемнон, царь славных Микен, и Аякс благородный.
Мы не даём подходить к Трое войску союзников близко.
Весь разоряем троянский намеренно край плодородный.
И безучастно бродить здесь – нет большего риска!» –
Хрипло сказал Агамемнон, и вышло на берег рядами
Войско ахейцев, числом не большим, но упрямо и грозно.
Из-за холмов, где горел город Керк, дым поднялся клубами.
Было оттуда несчастным троянцами бежать слишком поздно.
«Не по своей воле странствую я беспрестанно по миру.
Новую Спарту сожгли амазонки в тавридских пределах.
Много убили дорийцев, предавшись кровавому пиру.
Плачет Эллада о воинах – мужественных карабелах.
Год уж прошёл, как расстались с Патроклом – купцом из Коринфа.
Он виноградные лозы хотел на Тавриду доставить.
Видно его тоже в плен захватили безгрудые нимфы,
Чтобы взять семя, а после убить, и ославить».

Так отвечал Агамемнону тихо поэт безутешно.
Молвил могучий Аякс, на большое копьё опираясь:
«Мы у троянцев Патрокла отбили сегодня успешно.
Он из Коринфа, сказал, в плен попал, на восток направляясь.
Здесь амазонки уже появлялись два раза с востока.
Наши отряды теснили вдоль моря свирепые девы.
Их Ахиллес отогнал, и убил многих очень жестоко.
Двух, привязав к колеснице, тащил по камням с песней гнева».
«Эти отряды из Азии прибыли быстро по морю.
Могут к нам с севера тоже придти амазонок отряды.   
Это затянет войну и осаду, спасёт злую Трою.
Войску воинственной Хели из Аргоса будут там рады.
Если придут амазонки с реки Фермодон и другие,
С Пенфисилеей-царицей, и страшной в бою Ипполитой,
В наших рядах много жертв обретут здесь их луки тугие,
Будет троянцев земля нашей кровью обильно полита.
Золота много Приам для союзников Трои отправил.
С ними фригийцы, ликийцы и хетты, и все эфиопы.
Он и до этого лестью, обманом и подкупом правил,
Так подчинив все по суше и морю дороги и тропы». –

Царь Агамемнон сказав это, гордо сошёл с колесницы.
В этот момент из высокой травы вышло войско ликийцев.
Ряд ярко-красных щитов, иглы копий и зверские лица
Сразу к себе обратили все взгляды дорийцев.
Стали видны корабли им числом небольшим в бухте малой,
Там выходили на берег ликийцы все в ярких одеждах.
Их принимала земля Илиона с надеждой и славой,
Резво Эол дул над Мраморным морем ветрами надежды.
На колесницу взошёл Агамемнон, стал строить отряды.
Рядом Аякс разъезжал, прикрываясь щитом солнцеликим.
Вот уж ликийцы добили двух раненых в грудь без пощады,
Громко крича, окружили Аякса числом превеликим.
Быстро Аякс, славный сын Оилея, копьем бил ликийцев,
Кони его колесницы сбивали их с ног и топтали.
Бились бессильно, уставшие раньше при Керке дорийцы,
Мёртвых своих уносили, за камни уже отступали.
Вот Агамемнон вступил в бой неравный умело и смело.
Бил он мечём окровавленным словно посланник Аида.
Стрелы не брали запекшёкшейся кровью покрытое тело,
Не пробивали щита с головой льва ужасного вида.

Сверху за битвой кровавой сквозь облако белого цвета,
Феб наблюдал, и Аяксом он был не доволен.
Тот убивал, а ликийцы ему не давали ответа,
И не решался уже биться с ним ни один новый воин.
«Это не правильно!» – вымолвил Феб, и стрелу приготовил.
Словно почувствовав это, по небу примчалась Афина.
Действия девы, летящей стрелой Аполлон обусловил –
Щит подняла над Аяксом она, защитив исполина.
«Ты не получишь его для потехи троянцев бесчестных!» –
Гневно вскричала она, Аполлону копьём угрожая.
«Вечно не сможешь хранить их!» – сказал Феб из сини небесной, – 
«Время настанет для сбора смертей урожая!» 

Сквозь битвы шум закричали ахейцы от радости громко,
Из-за холма, на летящей, как вихрь, страшной биге,
Гордый Ахилл появился, неся славу дальним потомкам,
Как поединщика лучшего, славного архистратига.
Щит его был пятислойный украшен прекрасным узором.
Здесь города возвышавшись в прекрасных долинах под небом,
Там жёны ждали мужей, девы юношей с пламенным взором,
Дети смеялись всегда, и поля всюду полнились хлебом...
Бросил копьё Ахиллес, и ликийца оно поразило,
Шею пробив, устремилось к другим, тоже те повалились.
Страшно смутила ликийцев с троянцами жуткая сила,
Стали они отступать, на свои корабли погрузились.
Быстро сошёл с колесницы Ахилл, и нагнал отступавших.
Он словно лев между глупых овец разъярённо носился.
Он прекратил бой, остававшись один в окружении павших.
Громко смеясь, весь в крови, к колеснице своей возвратился.
Молча взошёл на неё, и направил коней в город снова.
И, уезжая уже, Агамемнону бросил с ухмылкой:
«Сколько ещё нужно мне воевать за царя золотого,
Чтобы товарам в проливах полегче идти пересылкой!» 
«День не пришёл отомстить мне ему обиды!» –
Тихо Аяксу сказала Агамемнон, свой меч убирая.
Здесь Фемистокл с Библом не были ранены, или убиты.
Пару царапин от стрел и камней пережили играя.
«Мы вам дадим корабли, и Патрокл с вами тоже отбудет.
Нужно на север идти, и не дать Хели здесь появиться.
Так отомстите за павших, и родина вас не забудет!» – 
Так им сказал Агамемнон, и после решил удалиться.

Вечером встретив Потрокла, они предавались печали.
Вспомнили Спарту, друзей, Эврепида-героя.
Три корабли подошли, ждали воины их на причале,
Но, для начала, поплыли они в дальний путь только трое.
Несколько дней и ночей плыли в бурю к горам на востоке.
К южному берегу моря пристали у хеттских селений.
Горные хетты всегда к финикийцам бывали жестоки.
Библ с Филоменесом к ним не пошёл, опасаясь гонений. 
Кожу отдал Туш-Сутеха дориец старейшинам грустно,
И рассказал о побеге из плена по морю.
Кожу сожги в храме Ма, где плясали и пели искусно.
Он в хеттский рай улетел, где нет места печали и горю.
Храбрость бойца восхваляли его черноокие сёстры.
Гордый двуглавый орёл в небесах охранял славу рода,
Тайну святого железа храня, что всегда было остро.
Даже Гефест не прознал, где родится такая порода.
Выполнив долг благородный, к своим кораблям возвратились.
Вскоре сто славных спартанцев бесстрашно отплыли к Тавриде.
Не доходя до озёр меотийских в заливе своём очутились,
Где сразу Новую Спарту нашли, всю в разрушенном виде.

Вышли на берег с приливом, потом корабли затянули.
Взялись они стены строить, ворота и крыши.
Лили дожди, ветер выл, бесновался в свирепом разгуле –
Будто невзгоды на храбрых ахейцев ниспосланы свыше.
Всюду бродили в горах и лесах кровожадные тавры.
Жертву искали своей Артемиде, которой молились.
Скифы примчались на берег однажды, как будто кентавры.
Но не решились напасть и в степи растворились.
Вот распогодилось небо, подсохли поляны и рощи.
Смог на холмах посадить виноградник Патрокл неуёмный.
Только грустил он, что это не сделал он раньше и проще,
Из-за потери друзей, приобрёл скорби груз неподъёмный.
В жертву потом Дионису телец принесён был под утро.
Злился бы бог, и с телёнком любого схватить мог бы даже.
Чёрный баран Артемиде свирепой дан в жертву был мудро –
Съеден сырым, сожжены кости с жиром, с руном цвета сажи.
Без лошадей по реке им открыта была в степь дорога.
Библа домой отпустив, шли на вёслах пять дней до порогов.
Вышли на берег, но степь загорелась вокруг от поджога,
Несколько воинов славных погибли от сильных ожогов.
«С войском ахейцы посмели, идти в этот край отдалённый.
Скоро к Олимпу полезут наверх с любопытством!» – 
Феб сверху крикнул, и стрелы огня стал пускать, разозлённый.
Мир загорелся мешая ахейцам, идущим с бесстыдством.
Несколько раз появлялись вдали амазонки,
Стрелами меткими их без труда отгоняли обратно.
Стражи спартанские были быстры и весьма дальнозорки,
И доказали в походе бесстрашие неоднократно.

Вождь их Евфим, Минелая сын мощный от бедной служанки,
Бросившись быстро бежать, захватил амазонок в овраге.
Двух он убил, в жертву Фебу, разрезал и сжёг их останки.
Трех, как наложниц повёл, и пошли девы босы и наги.
Пытками им языки развязали, узнали дорогу.
К Аргосу берегом путь пролегал, без препятствий природных.
Так-же узнали – ребёнок у Хели родился там к сроку,
И Эврепид был ребёнку отцом благородным.
Долго в пыли шли спартанцы на север под грохот тампанов,
Музыка их вдохновляла в стране, где нет гор, и заливов.
Тучно ходили повсюду стада из коров и баранов.
Хлеб колосился обильный, в стране древних сказок и мифов.

Вскоре увидели Северный Аргос в садах и фонтанах.
Храм Артемиды стоял там огромный на площади главной.
Солнце играло, как золото в рунах баранов.
Девы пасли их нагие с царицей своей своенравной.
Рыбу на лодках ловили, возили дрова и товары,
Красили кожи, мололи муку и лепили посуду,
Ткали ковры, шили обувь, варили отвары,
Но по сигналу дозорных на стены поднялись повсюду.
«Что нужно вам, почему с вами наши пленённые девы?
С вами поэт Филоменес, что в северных дебрях потерян.
Прочь убирайтесь, отдав нам несчастных, полны все мы гнева!»  – 
Злобно кричали они, громкий крик их был неимоверен.

Стали спартанцы ворота ломать, и стрелять через стены.
Сквозь частокол на валу амазонки в них тоже стреляли.
Ярый Евфим звал на бой их, но выли все, словно гиены,
Не покидая твердыни, смертельно мужчин оскорбляли.
Вот на коне появилась царица, летела, как птица.
Стрелы пускала, и ранила несколько храбрых спартанцев.
Громко кричала она: – «Кто тут хочет сразиться?
Эта земля станет вечной могилой для всех чужестранцев!» 
Смело под стрелы бросалась, как будто нарочно,
Словно желала с врагом в битве встретиться злым и достойным.
Лук взял спартанец Евфим, и стрелу в Хели выпустил точно.
Хели, играя, стрелу отразила щитом многослойным.
Стали в царицу стрелять и другие прицелено,
Только она лишь смеялась, щитом отбивала все стрелы.
Множество стрел из ольхи потеряли ахейцы бесцельно,
Будто отборные воины были, как дети, незрелы.
Выстроив стену щитов, взяв таран, по совету Потрокла, 
Стали в ворота им бить, подожгли частокол и навесы.
Вскоре от чёрного дыма всё небо поблёкло.
Только от стрел зло страдали здесь тяжеловесы.
Тут быстроногий Евфим, побежал к Хели неутомимо.
Острым копьём он стремился коня поразить под царицей.
Бронзовой палицей ей удалось поразить шлем Евфима.
Пал он без чувств, будто лапой сражен разъярённой тигрицы.
Бросились к телу спартанцы, вождя заслонили щитами.
Тут с хрустом створки ворота, разом рухнули внутрь укреплений.
С криками стали бежать амазонки, вставать за вратами,
С копьями наперевес, со словами угроз и молений.

Двинулись строем спартанцы, по три в ряд, в проём частокола,
Выставив перед стеной из щитов копий острые жала.
Будто вперёд шла скала, что давила, рубила, колола.
Эта фаланга толпу амазонок легко сокрушала.
Как ни старались они заслонить город свой от захвата,
Словно колосья ложились они под серпом беспощадным.
В этом Афина, отчасти, была виновата,
Сделав спартанцев победным орудием невероятным.
С криками горя бежать от ворот амазонки пустились,
В страхе ужасном метались по улицам длинным.
Многие дети и девы тут с жизнью прекрасной простились,
Били их воины всюду нещадно, неся смерть невинным.

Хели в другие ворота в пылающий город промчалась.
Громко стеная, бессильная биться с врагами в теснине,
Дочь принесла к храму быстро, и в крепкую дверь постучалась.
Жрицы открыли ей вход к алтарю, что стоял посредине.
Следом вбежали спартанцы, прорвавшись к желаемой цели.
Стали хватать юных жриц, и к царице толпой подступили.
Быстро тогда дочь взяла, нож ей к горлу приставила Хели.
Жрицы оставили страх, к Артемиде мольбу обратили:
«Смилуйся дева охоты, семьи, целомудрия неба!
Город твоих амазонок враги разоряют жестоко.
В жертву дитя ты прими за спасение города света,
Девственность чище, чем всё, что до этого приняли боги!» 
В храм Филоменес вошёл и Евфим, и застыли у входа.
Хели, увидев вождей, обратилась к ним, полная гнева:
«В жертву я дочь принесу Артемиде, хоть нет ей и года.
Жертву такую приняв, вас убьёт непорочная дева.
Всех разорвёт на кусочки в безумии, словно вакханка.
Кровью орлов и собак напоит, мясо свиньям подбросит.
Головы на кол насадит – для воронов будет приманка,
И отличит Филоменеса от остальных только проседь!» 

«Стойте!» – вскричал Филоменес, – «кончайте грабёж и убийство!» 
И убоялись спартанцы, что жертву возьмёт Артемида,
И, в благодарность за жертву, нещадно начнет кровопийство.
Все сгинут здесь, если будет дочь Хели убита.
«Ладно!» – промолвил Евфим, – «мы уйдём, но дитя нам отдайте!
Дочь Эврепида должна жить в отеческой Спарте.
Не воевать за Приама сегодня вы нам обещайте.
И Артемиде клянитесь, и властной Астарте».
«Путь будет так, я пожертвую дочь не богам, а дорийцам.
Город оставьте, уйдите из нашего края.
Дичь я отдам ради родины милой кровавым убийцам!» –
Так отвечала царица, алтарь покидая.

Вышел Евфим с Филоменесом вместе с другими наружу.
Город горел, выли псы, и тела мёртвых грудой лежали.
Этот успех делал честь для любого спартанского мужа – 
Завоевать с горстью воинов дикие дали.
Всюду мерцали оружия яркие блики,
Это ахейцы громили дома, упиваясь сознанием власти.
Вдруг, за колоннами храма послышались горькие крики.
Там юной жрицей несчастной Патрокл овладел безоглядно.
Девственность жрицы нарушил используя силу,
И на ступени священного храма её кровь упала.
Смерть призывая, желая живой лечь могилу,
Дева, прекрасная ликом, в отчаяньи горько рыдала.
«Что ты наделал, Патрокл, как ты мог оскорбить Артемиду?
Ты навлечёшь гнев её на ахейцев за эту забаву!» –
Крикнул ему Филоменес, и в гневе схватил за хламиду,
Чуть не решился Евфим совершить над Патроклом расправу.
Поздно они спохватились – свершилось всё непоправимо.
Грустно уселись они на ступени в предчувствии мрачном.
Жрицу подняли подруги, шепча, повели к двери мимо:
«Ты оказалась, Минихия, в месте таком не удачном!» 
Тут меч Минихия быстро схватила их ножен Патрокла,
И без раздумий вонзила себе острё прямо в шею.
Хлынула кровь, и хламида на воине тут-же промокла.
Замертво жрица-дитя пала тихо под ноги злодею.

«Надо идти к кораблям, возвращаться скорее!» –
Вытащив меч свой, сказал всем в тревоге Патрокл благородный.
Вдруг рык медведицы в храме раздался, и кто был храбрее,
Копья подняв, в храм ворвались, где громко ревел зверь голодный.
Но Артемида Браврония, в виде медведицы ярой,
Быстро убила спартанцев с оружием бренным и слабым.
Вышла из храма богиня за жертвами мести кровавой,
В Аргос пылающий, зверем чудовищным и криволапым.
Хели, увидев такое, решила бежать в сад у храма,
Дочь унося, и поддавшись на этот раз страху.
Ринулся следом Евфимий, крича обвинения прямо,
Быстро нагнав амазонку, копьё бросил в спину с размаху.
Ярко сияющей молнией лезвие тело пробило.
Чуть не задело ребёнка, облив кровью матери бедной.
«Улия, будь ты счастливей, чем я»... – Хели ей говорила,
Нежно склоняясь к дитя ликом смерти далёкой и бледной.
«Я отомстил за беспамятство после удара по шлему!
Слава убийства царицы даёт право встать в ряд Геракла!» –
Воин сказал, и отрезал ей косу – победы эмблему.
Ткань пеленальная быстро от крови горячей размякла.
Девочку взяв, возвратился, отдал Филоменесу гордо.
Дочь Эврепида являлась желанной и важной добычей.
Тут показалась из дыма медведицы хищная морда –
Шла Артемида убить их, нарушивших божий обычай.

В страхе бежали спартанцы из гортда в чистое поле.
Но лабиринт узких улиц, не всем удалось им покинуть.
В дымном чаду умирали, в отчаяньи, корчась от боли,
Как во дворце Минотавра, пришлось им в безвестности сгинуть.
Тридцать спартанцев остались в живых и с добычей изрядной.
Ждать было некого больше теперь, и вожди были правы.
Вечер ужасный прошёл, растворился во тьме непроглядной,
Воды струил Борисфен, дул Борей, шелестели дубравы.
Древняя Ночь, старше мира, рождённая хаосом чёрным,
Вмиг Артемиду смирила, заставив принять облик девы.
Звёзды, раскинувшись в небе ковром бесконечно огромным,
В волнах широкой реки серебром рассыпали посевы.
Быстро во тьме вдоль реки шли спартанцы, забыв про усталость.
Пленных вели, и несли много ценной посуды.
К дочери Хели убитой Евфим стал испытывать жалость –
В душу убийце с укором глядели глаза-изумруды.
Только один их корабль принял всех, а другие остались.
Дружно ударили весла, и вспенили тёмную воду.
К морю большому дойти до рассвета ахейцы пытались –
Выйдя назад уцелевшими, славы прибавить походу.
Дул им Борей в парус выпуклый, сильно течение гнало.
Будто в ночи Ахелой быкобокий помог им нежданно.
Не было в скорости той покровителей Спарты сигнала,
Просто могучей рекой Борисфен волны нёс неустанно.

Вот Аполлон в колеснице промчался по небу, как птица.
Утро настало, и все ожидали погони опасной.
Гнев Артемиды, убийства ахейцев могли повториться,
Ярость медведицы неукротимой, охотницей страстной.
Быстро отплыли от устья, и вышли на берег устало.
Пиршество вечером поздним устроили в честь Аполлона.
Мясо овец благородных, и хлеба с вином всем хватало,
Пьяные воины пленниц несчастных бесчестили лона.
Улию грубо отнял тут Патрокл от груди амазонки.
Стал говорить, что сменяет её на стихи про героев.
Или он девочку кинет волкам, что следят сверху зорко,
Из-за шиповника, розовой скупии и сухостоев.
«Это не просто дикарка-дитя, это дочь Эврепида.
Я подчинюсь угрозам таким на вакхическом пире!» – 
Стал Филоменес настраивать струны кифары для вида.
Звонко запел он с прибрежным Зефиром в прохладном эфире: 

«Царь Еврисфей клятву взял у Геракла идти к амазонкам.
Пояс царицы он должен добыть, что ей дан был Аресом.
Вышел корабль к Фемискире, растаял он за горизонтом.
Был с ним Тесей, что быку Минотавру живот перерезал.
Вскоре Геракл в жаркой Мизии царство создал Гераклиду.
У Фемискиры встречала его Ипполита с подарком.
Пояс царица решила отдать просто так, биться только для виду.
Вышли и все амазонки пришельцев увидеть на береге жарком.
Только всесильная Гера, вредя зло Гераклу, где можно,
Стала внушать амазонкам убить сына Зевса скорее.
Девы решили сражаться с пришельцами неосторожно,
Только Геракл всех наездниц в бою был сильнее.
Пала от рук сына Зевса царица наездниц безгрудных.
Пояс её взял Геракл, а Тесею отдал дев прекрасных.
Ночью сожгли на кострах победители трупы.
Утром унёс их корабль от земель и обильных, и разных».

Так пел о подвиге смелом Геракла поэт ночью чёрной.
Спали уже и Евфим, и Патрокл, и другие спартанцы.
Очень немногим ещё не закрыл глаз Морфей утончённый,
Дев заставляли они исполнять бесконечные танцы...

Утром отплыли к Тавриде, оставленной раньше.
В устье обратно понёс ветер вдруг их корабль большеглазый.
Он загонял их в болото большое всё дальше и дальше,
Здесь пахло смертью, пустыней, холерной заразой.
Тщетно пытались они ставить парус, грести, как умели,
В воду сходили по пояс, толкали корабль и тянули.
Долго блуждали в болотистых дебрях, садились на мели.
Трое спартанцев, любивших насиловать дев, утонули. 
Не было здесь, в камышах, ни течений, ни знаков.
Солнца не видели в облаке, как бы они не трудились.
Всюду лежал горизонт бесконечный, как ночь одинаков.
К вечеру, звёзд не найдя, стало ясно – они заблудились.

В белом тумане ночном, а свете ламп жировых, видно стало – 
Девы-лимнады запели вокруг, огоньки зажигая.
Нимфам покорны, пошли семь спартанцев за ними устало.
Но не вернулись, отваги оставшимся не прибавляя.
Стали другие, один за другим, уходить через плавни.
Крик их стоял в темноте, поедаемых и утопавших,
Не было этих свирепых и храбрых спартанцев тщеславней,
Но пали жертвой лимнад, их живём пожиравших.
Лица зелёные нимф и глаза изумрудного цвета,
Лап перепончатых шелест и пение тихих мелодий,
Вскоре ахейцев оставшихся околдовали к рассвету.
Стали желать все объятий болотных отродий.

Стал Филоменес играть на кифаре, и петь просто звуки.
Этим немного воздействие чудищ болотных ослабив.
Встали Евфим и Патрокл со скамьи и мечи взяли в руки.
Жертву решили они принести, пленниц всех обезглавив.
«Пусть будет жертва дана Аполлону!» – воскликнул Евфимий. 
С силой взмахнул он мечём, и несчастную в шею ударил.
Мир становился в тумане болотом всё необъяснимей,
И не срубил головы, словно был он, как воин, бездарен. 
Громко крича, поползла вся в крови амазонка.
Страшно страдая от раны молила о смерти скорейшей.
Взял двусторонний топор, и ударил спартанец вдогонку,
И голова отлетела от тела, и срез был чистейший.
В этот момент стал корабль уходить в ил болотный, как в бездну.
Словно Харибда его поглощала свирепо и жадно.
Жертву не принял никто из богов – их молить бесполезно,
Сцену с Олимпа, наверно, они наблюдают злорадно.

Бросился к Улии бедной поэт Филоменес, моля об отсрочке.
Взяв осторожно, вложил с тканью мягкой в корзину от хлеба.
И, по калено в воде, потянувшись, он бросил корзину на кочку.
Скорбно взирая в последний раз в жизни в суровое небо.
Вспомнил он мать, нежный взгляд, и знакомые нежные руки,
Ветер долин благодатных и музыку рек быстроводных.
Всё пролетело как миг, вешний сад, поцелуи подруги,
Звуки кифары и флейты в пространствах свободных...
Быстро Харибда глотала корабль, а лимнады ей пели.
Вот уж Евфим и Потрокл задохнулись в пучине жестоко.
Паруса только кусок небольшой возвышался на мели –
Всё, что осталось от храбрых ладей, смерть принявших до срока.

Скрылись лимнады, насытившись плотью и пением страстным.
Плакало тихо дитя амазонки и воина Спарты.
Жизнь, лишь начавшись, окончилась в страшном болоте напрасно,
Здесь рыси рядом ходили огромные, как леопарды.
В небе Луна появилась теперь, осветив всю округу,
Медленно шли с колесницей её два быка сребророгих.
Вот протянула Луна к Борисфену прозрачную руку,
Просто играла, давала дорогу во тьме для немногих.
Вышла волчица на свет между кочек болотного ила.
Все шесть сосков многощедрых полны молоком её были.
Быстро волчица корзину с ребенком зубами схватила,
И побежала, и тени кустарников вскоре их скрыли...

Зевс на Олимпе сидел на огромном сияющем троне,
И наблюдал, как течёт Океан в небесах через край Ойкумены.
Он подчинялся и правил, и думал об общем законе,
Сам изменяющий, сам жертва вечной коварной измены.
Рядом бродила Афина, на землю задумчиво глядя.
Под облаками лежали Олимпа хрустальные склоны.
Струями косы Луны серебрились на снежном наряде,
Лестницы, портики все украшая дворца и колонны.
Тихо о чём-то свирепый Арес говорил Аполлону,
А Посейдон бородой щекотал Артемиду до смеха.
Он возносил похвалы стихотворно её непорочному лону.
Всех забавляла такая простая потеха.
Тихо Афина прошла вдоль стены у вершины Олимпа.
Вот задержала прекрасный свой взгляд на востоке полночном,
И проронила слова: «Мой Паллант, не забуду я хрипа,
Что ты издал, умирая до срока юнцом непорочным.
Где-то живёт Фемистокл, тот поэт, что похож на Палланта.
В Аргосе слух усладил он мне флейтой свой бесподобной.
Этот флейтист обладателем был неземного таланта,
Где-то он ходит по этой земле вероломной и злобной».
«Видел его я корабль, пролетая над Таврией мимо,
Где Борисфен задержал их надолго в своей дельте гиблой.
Помню, его в финикийском плену спас, и после, незримо». 
Так ей сказал Аполлон, неожиданно громко и хрипло.
«Он был с убийцами жриц в храме Аргоса на Борисфене.
Лютая смерть ждёт его, если смерть с ним ешё не случилась.
Все эти смертные вечно плывут смерть искать к Ойкумене».
Это сказала сестра Аполлону, и насторожилась.
«Их так Афина лелеет и холит, как мать, безоглядно.
Словно они не животные подлые, полные смрада.
Смерти достойны они, истреблять нужно их беспощадно!» –
Буйно вскричал бог Арес, словно в правде была всем отрада.

Грозно Афина ему отвечала без нежности прежней:
«Всё бы тебе разрушать, не умея построить.
Не разрушителя общего блага и жизни прилежней.
Кто зверя грязной, бесчестной войны успокоит?» 
«Ты Аполлону скажи и себе с Пасейдоном про честность.
Как Зевса вы подлым образом спящего крепко связали.
Где же была ваша трижды благая любовь и любезность?
Всем захотелось, как Зевс, повелителем сесть в тронном зале!»

«Хватит, Арес, прощены все давно за восстание Геры!» –
Зевс им сказал, глядя нежно на плечи Афины.
И вдруг добавил: «Я вижу корабль в иле с запахом серы.
Люди погибли, дитя лишь спаслось из пучины».
«Девочки Улии этой, мать в спину жестоко убита.
При разорении города Северный Аргос недавно». –
Взор устремив на восток, поддержала его Артемида.
Так говоря, подошла к краю пропасти плавно:
«В плавнях волчица её унесла, молоком кормит нежно.
Мать-амазонку её, благородную Хели, я знала.
В царстве её летом сушь и жара, а зимой очень снежно.
Холодно, как на Олимпе, под плитами этого зала.
Эта царица была счастьем женщин всего Борисфена.
Храмы мои возводила везде, даже в Скифии дикой.
Тавров разбила, и дважды спасалась из скифского плена.
Славу у гиперборейцев снискала царицы великой.
Я эту девочку Улию буду хранить бесконечно.
Пусть на Кавказе живет благодатном в тепле и достатке.
Новый народ образует она благородный навечно. 
Будет всегда он врагов отражать все нападки».

«Что вам, бессмертным, в делах этих бедных существ бесполезных?
Что вы им можете дать, если сами запутались в сущем.
Всё бы хвалы получать в храмах вам, в песнопениях лестных,
Разве для этого стоит быть богом всегда вездесущим?»
Зевс раздражённо сказал это всем угрожающе, властно.
Даже Арес отошёл после этого дальше от трона.
Только седой Посейдон не смутился, кивая согласно,
Не от того, что страшился удара смертельного грома.
Брату сказал он: «У наших детей нет понятия блага.
Словно слепые, творят не благое беспечные боги.
И не поймут, почему вдруг погиб бедолага,
Тот, для кого открывали они все пути и дороги.
Так и Афина поэта спасла от меча амазонок.
Он возвратился, сжёг город царицы страны снегопадов.
Стал сиротой там, погиб бы без волка несчастный ребёнок, 
Но Аполлон горд, что тоже поэта спасал от пиратов. 
Благо желая посеять, при этом свершали другое. 
Как мне отдать вам свободу, ведь смысла не знаете все вы!
Вот Артемида сейчас, хочет Улии сделать благое,
Новый народ на Кавказе начать, словно люди – посевы.
«Вот к Илиону Приама всемерно стремится Афина,
И помогает ахейцам войной обеспечить торговлю.
Чтобы с востока возили пшеницу, оливки и вина.
И заплатили все люди за это смертями и кровью». 
«Прав ты!» – воскликнул Арес: – «Слишком много ей можно!
Надо умерить Паллады желание стать Зевса выше».
Зевс рассмеялся: «С Афиной ты действовал бы осторожно.
Знаешь, что дочь дорога мне, поссорить нас хочешь бесстыже.
Может быть в девочке Улии зря видим мы только тело?
Разве так может везти просто так человеку?
Здесь скрыта тайна, и хочется знать мне, в чём дело.
Пусть Артемида возьмёт, как хотела, её под опеку».

Смотрят на землю и море с Олимпа бессмертные боги. 
Их увлекает, как игры, за счастьем погоня людская.
В древность седую уходят, как в бездну, морские дороги.
Что будет завтра со всеми, и боги про это не знают.
 





                                 ГЛОССАРИЙ

Ахейцы – группа северных древнегреческих племён, завоевавших в XV веке до нашей эры, территорию Пелопоннесского полуострова.

Посейдон – бог морей, брат верховного бога Зевса.

Эфес – древний город на берегу Эгейского моря в Малой Азии, ныне на сохранившийся.

Негостеприимное – одно из древних названий Чёрного моря.

Эол – сын Посейдона, полубог, повелитель ветров.

Ойкумена – населённая, изаестная территория.

Артемида – вечная дева, мстительная и жестокая богиня охоты, дева- медведица, дочь Зевса.

Арес – бог вероломной, захватнической войны, сын Зевса.;

Афродита – богиня любви и плодородия, рождённая из крови древнего Урана, бога неба.

Данайцы – жители Пелопонеса, ахейцы.

Троянцы (тевкры) – жители Трои (Илиона), и подчинённой Трое области на европейском и азиатском берегах пролива Дарданеллы.

Тесей – сын царя Эгея, убийца чудовища Минотавр, учвстник похода  аргонавтов за золотым руном в Колхиду, участник похода Геракла за пояслм амазонки Ипполиты, участник битвы с кентаврами.

Хорон – превозчик в страну мёртвых (Аид) через реку Стикс, сын Эреба, отца множества явлений природы и человеческой жизни.

Афина Паллада – непорочная богиня справедливой, регулярной войны, покровительница первопроходцев, строителей, изобретателей, дочь Зевса.

Ахиллес – великий воин времён Троянской войгы, сын бессмертной  нимфы и царя Пелея, внука Зевса, аргонавта, участника первого взятия Трои Гераклом.

Агамемнон – царь Микен, с помощью брата, спартанского царя Минелая, стал властителем Пелопонеса и прилегающих островов, и организовал поход на Трою царя Приама.

Приам – последний царь Трои, единственный сын предыдущего троянского царя, оставленный в живых Гераклом при первом захвате Трои.

Медуза – одна из трёх гаргон, морских чудовищ, превращённых Афиной в таковых из земных женщин, из-за связи с Посейдоном в её храме.

Гелеос – бог солнца, отец большого количества смертных и бессмертных существ.

Фемискира – столица южных амазонок на южном побережье современного Чёрного моря, ныне не сохранившаяся.

Ипполита – царица южных амазонок, дочь Ареса, похищена Тесеем во время похода Геракла за её волшебным поясом.

Наяды – дочери Зевса, повелительницы ручьёв, рек и озёр.

Сатиры – рогатые, козлоногие, любвеобильные демоны леса из свиты бога Диониса, впервые изготовившие вино.

Марсий – сатир, пастух, а выигранное состяание в искусстве игры на флейте, Аполлон снял с него живого кожу.

Северный Аргос – не существующий ныне город на реке Борисфен(Днепр), столица северных амазонок.

Коршун Ареа – спутник Ареса войне и охоте.

Зевс – верховный олимпийский бог-громовержец, отец множества богов, смертных и бессмертных существ, внук Урана(Неба).

Гера – верховная богиня, сестра и жена Зевса, хранительница семьи и детей.

Кентавриды – смертные дикие существа, с телом лошади и торсом женщины, обычно спутники Диониса.

Хетты – высококультурный народ, первыми освоившие обработку железа, протоармяне, проживающий в ХV - V веках до нашей эры, на территории южного Кавказа, современной южной Турции, Сирии, современного восточного Ирака. 

Фракия – древнее название территории современной Болгарии.

Борей – северный ветер.

Гипербореи – живущие за северным ветром.

Оловянные острова – острова на юго-западе современных Британских островов.

Фэб – лучезарный, одно из прозвищ Аполлона.

Кифара – музыкальный струнный инструмент, среднее между гитарой и арфой

Плектор – пластинка из кости для игры на кифаре.

Финикийцы – древний высокообразованный народ, организаторы первой в истории системы глобальной торговли, живший на территории Финикии(современный Ливан), и множества торговых колоний на берегах Средиземного моря, предки современных ливанцев,

Итака – остров в Ионическом море.

Эллада – первоначально название области на территории в центральной Греции, где, согласно преданиям, жил Эллин, первый грек. В последующем название постепенно распространилось на всю Грецию.

Гадир – город Кадис в современной Испании.

Утика – не сохранившийся финикийский город на побережье Ливии.

Аргановое масло – масло из пдодов северо-африкснкого дерева аргании.

Гиппокампы – лошади с рыбьими хвостами из свиты Посейдона.

Тира – современный город Тир с Ливане.

Фригийцы – один исчезнувших народов Малой Азии.

Ликийцы – один из исчезнувших народов Малой Азии.

Аякс – сын Оилея, царь Лок­риды(Сред­няя Гре­ция), искус­ный копье­ме­та­тель и пре­крас­ный бегун, усту­паю­щий в ско­ро­сти толь­ко Ахил­лу.

Бига – двухконная колесница.

Архистратиг – военноначальник.

Ма – хеттская верховная  богиня.

Гефест – хромой бог огня, кузнечного дела, сын Зевса, брат Аполлона, Ареса и Афины, муж Афродиты.

Дионис (Вакх) – бог растительности, виноделия и экстаза, принимающий от участников вакханалий человеческие жертвы.

Тампан – большой барабан.

Фаланга – плотный строй воинов, смыкающих щиты.

Хламида – мужская одежда разновидность плаща.

Астарта – богиня плодородия и дома у многих народлв Азии и Кавказа.

Минотавр – получеловек-полубык, людоед, живущий в лабиринте, убитый Тесеем.

Ахелой – бог рек.

Зефир – западный ветер.

Мизия – область в Малой Азии.

Морфей – бог сна и сновидений.

Лимнады – нимфы болот, озёр, лугов.

Харибда – огромное чудовище, водоворот.

Скифия – в представдении древних степная область между западным причерноморьем и центральной Азией, населённая кочевыми народами.

Тавры – разбойничьи племена живущие в горах и пещерах горной Таврии.





                                    ОГЛАВЛЕНИЕ


ПЕСНЬ ПЕРВАЯ 
     НОВАЯ СПАРТА. СРАЖЕНИЕ С АМАЗОНКАМИ. ПЛЕН

ПЕСНЬ ВТОРАЯ
     ПОБЕГ ИЗ ПЛЕНА. У ФИНИКИЙЦЕВ. ВМЕШАТЕЛЬСТВО АППОЛОНА И ПОСЕЙДОНА


ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ  
     АГАМЕМНОН, АЯКС И АХИЛЛЕС СРАЖАЮТСЯ С ТРОЯНЦАМИ. 
     НОВЫЙ ПОХОД. ГИБЕЛЬ СПАРТАНЦЕВ. РЕШЕНИЕ ЗЕВСА








.

© Copyright: Демидов Андрей Геннадиевич, 2013
Свидетельство о публикации №113030704714 
Список читателей / Версия для печати / Разместить анонс / Редактировать / Удалить
Другие произведения автора Демидов Андрей Геннадиевич
Рецензии
Написать рецензию
Интересное сказание!
Добра и успеха!

Мария Борисова-Ипокрена   17.06.2013 18:42   •   Заявить о нарушении / Удалить
+ добавить замечания
Спасибо огромное!

Демидов Андрей Геннадиевич   20.06.2013 13:11   Заявить о нарушении / Удалить
+ добавить замечания
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.
Написать рецензию     Написать личное сообщение     Другие произведения автора Демидов Андрей Геннадиевич
Авторы   Произведения   Рецензии   Поиск   Кабинет   Ваша страница   О портале       Стихи.ру   Проза.руПортал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

© Все права принадлежат авторам, 2000-2017     Разработка и поддержка: Литературный клуб   Под эгидой Российского союза писателей   18+

© Copyright: АНДРЕЙ ГЕННАДИЕВИЧ ДЕМИДОВ, 2017

Регистрационный номер №0372496

от 23 января 2017

[Скрыть] Регистрационный номер 0372496 выдан для произведения: Колдунья Лебедь и витязь Поток

ПОЭМА

ПРЕДИСЛОВИЕ ОТ АВТОРА

Поэма "Колдунья Лебедь и витязь Поток" написана по мотивам интереснейшей эпической новгородской былины Х века о Михаиле Потоке (ударение на первом слоге).
Былина о Потоке – самое значительное по своему объему произведение русского богатырского эпоса – насчитывает свыше 1100 строк и равновелика среднему размеру песен Илиады. Литература, посвященная былине, обширна; ею занимались многие исследователи древнерусского язычества и культуры: С. Веселовский, Б. Рыбаков и другие.
Действие былины о христианине Михаиле и язычнице Марье происходит в лесах, населенных язычниками, в Киеве и его соборной церкви, где-то в другом царстве. Это поэтический сказ о начале христианства на Руси.
Благодаря былине о Михаиле Потоке нам известно устное творчество двух соперничавших между собой дружинных группировок того времени. Дружинники-язычники обновляли древние языческие мифы, облекая их в только что рождавшуюся форму былин, а дружинники уже крещёные, не опровергая мифов, не развенчивая их, стремилась очистить свои ряды от пережитков язычества и убедить всех в гибельности языческих верований.
В современной действительности ХХI века, на переломе культурных парадигм общества, таком же болезненном как в Х веке, эта история имеет весьма много аналогий и аллегорий. В каком-то смысле всю поэму можно рассматривать как большую метафору нашей жизни.
Поэма имеет ещё один слой – это история двух людей. Как в драмах Шекспира, перед нами разворачивается спектакль о любви, предательстве, героизме и дружбе. Тяжёлый нравственный выбор всё время требует от героя действий, а от зрителя переживаний и оценок. В эпилоге колдун – рассказчик этой истории, напрямую спрашивает наше мнение.
Визуальный ряд произведения тоже красочен: сказочные звери, таинственные колдуны, Змей-дьявол, царь Иван Окульевич, печенегский хан, реальные люди Х века – князь киевский и новгородский Владимир, его воевода Добрыня.
Поэма пороносится перед читателем как чудесная "Одиссея" со счастливым концом. Дошедшие до нас версии этой северной домонгольской русской былины имеет разные композиции, действующие лица, множество вариантов окончания, которые изменялись вплоть до того времени, когда были записаны в ХVIII веке. Поэтому автор, как наследник этой культуры, смело предложил свою трактовку тех событий тысячи лет спустя.
Приятного чтения, господа!


ПРОЛОГ

К земле далёкой, безымянной,
Корабль был бурей занесён.
Он канул в бездне окаянной,
А я был чудом лишь спасён.

Я встал на тверди, здесь на небе
Светили Солнце и Луна,
На диком и пустынном бреге
Звучали чьи-то имена.

Бродили тени, лёд и пламя
Текли рекой с высоких гор,
А дол весь полон существами
Чудными, и рокочет гром.

От молний скалы колебались,
И было видно, как ветра
Родились в небе, устремлялись
Затем неведомо куда.

Здесь зарождаются теченьем
Дороги тёмных вод морских,
Звеня сладкоголосым пеньем,
Русалки челны топят в них.

Средь родников с водой хрустальной,
Шумел безумный птичий крик,
Лесного чудища печальный
Витал над чащей гулкий рык.

Я в глубине пещеры мрачной,
Оставив берег светлым днём,
Увидел за стеной прозрачной
Тюрьму, и высветил огнём.

Здесь я нашел приют страдальца;
Он цепью был прибит к скале,
В личине сломленного старца,
В истлевшем сыростью тряпье.

Встречал его я в жизни давней,
Он был царём в дубраве той,
Где пёс огромный, многоглавый
Долины охранял покой.

Он сын был тех краёв небесных,
Где птицы с девичьим лицом
Манили духов бестелесных,
И сами были словно сон.

Там место битв великих, страшных,
Где великаны люто бились
В смертельных схватках рукопашных,
И реки золота струились.

В стекло хрустальное камнями
Я долго бил, не мог разбить.
Колдун блистал из тьмы очами,
Стал мне о деле говорить:

Куда пойти, и где зарыта
В чащобе книга Шестокрыл.
Вот книга найдена, открыта,
Заклятье я проговорил;

Стекло рассыпалось могилы,
Упали цепи все, в лучах
Сошёл колдун уж полный силы –
Косая сажень во плечах.

– Зашёл по морю ты далёко,
Никто такого не дерзал.
За что наказан ты жестоко?
Ему про бурю рассказал.

А он сказал, что с войском духов
Сражался, в битве был пленён,
Ужасным был подвергнут мукам
В пещере мрачной заточён.

На этом острове далёком,
Откуда виден край Земли,
Он должен вечно, одиноко
Влачить бессмысленные дни.

Колдун сказал: – Садись на плечи,
Тебя на отчину снесу
Из этих мест не человечьих.
Меня ты спас – тебя спасу!

И понеслись мы над волнами,
Заспорив с буйными ветрами,
Среди дождей и облаков,
Вблизи пустынных островов.

Пока в ночи искали сушу,
И ветер тело истязал,
Колдун открыл свою мне душу,
И эту сказку рассказал.


Глава первая

ЛЕБЕДИНОЕ ПЕРО

Давно то было иль недавно,
Стоял град Киев православный;
Владимир Солнце княжил там –
Народу благо, страх врагам.

Уж год прошёл, а может боле,
Как князь Владимир воспринял
Христова веру, и на горе
Волхвам, с утёса покидал

Кумиров всех во Днепр широкий:
Богов земли, добра и зла.
Перуна грозного, высокий
Столб, разрубив, сожгли дотла.

Едва остыла от разгрома
Хазар безжалостных земля,
Ещё шаталась твердь под троном
У византийского царя,

Что Станислав качнул как древо,
И печенеги унялись,
И к Дону из степного чрева,
Уж половцы рекой лились.

Средь рек больших, лесов дремучих,
Среди языческих племён,
Соседей хитрых и могучих,
Спокойно, мудро правил он.

Прогнав варягов, фризов жадных,
Князь славных воинов собрал
В своих владениях громадных,
И рубежи оборонял.

Богатыри при князе были
Дружны, из множества земель
И стран они происходили,
Служили службу ночь и день.

Средь этих витязей могучих,
Один богам любимец был,
О нём былины скажут лучше –
Он звался Поток Михаил.

Умён, удал, в бою ужасен,
Хвалил его простой народ.
Был Михаил лицом прекрасен,
Голубоглаз, светлобород.

Под осень, между дней медовых,
Владимир витязей собрал
С границы своих, путей торговых,
И пир хмельной друзьям задал.

Князь вспомнил воинские были,
Дела купцов, дела семей.
Все угощались, ели, пили
Промеж рассказов и речей.

Звенели гусли, песни, пляска,
И скачки и кулачный бой,
Ручьём тёк мёд, менялись яства,
Все друг за друга головой.

Лишь богатырь, что звался Поток,
Не ел, не пил, грустил, молчал.
Сидел, необъяснимо кроток,
И пира шум не замечал.

– О чём грустишь, мой славный витязь? –
Спросил его светлейший князь,
– Эй, скоморохи, ну, уймитесь!
Скажи, что за беда стряслась?

– Я был на заводях далёких, –
Сказал печально Михаил,
– Сбивал там уток перёлетных,
И там лебёдку подстрелил.

Она, роняя кровь из раны,
Взлетела вместе со стрелой,
И скрылась в белые туманы
С моей как будто бы душой.

Лишь взял я пух её лебяжий
И белоснежное перо, –
И Поток тут, бледнея даже,
Достал перо, – так вот оно.

Добрыня, витязь, очень странно
На Михаила посмотрел,
И взял перо, затем нежданно
Он отворить окно велел.

Когда окно открыли к полю,
Добрыня встал, пошёл с пером.
Оно вдруг вырвалось на волю,
И заблестело серебром.

Наружу быстро полетело.
Добрыня рысью подскочил,
И очень быстро и умело
Его перстами ухватил.

Сказал тогда Добрыня грозно:
– С колдуньи этот пух упал.
Сожги перо пока не поздно,
Пока под чары не попал.

Ты станешь тенью одинокой!
Но головой лишь Михаил
Мотнул упрямо, и высоко
Свой взор печальный устремил:

– Чудесный сон вчера приснился,
И дева-лебедь там была.
Во сне я там на ней женился.
Она прекрасна и стройна.

Богатыри все завздыхали,
А князь промолвил: – Что ж, иди.
Чтоб мы тебя мы потеряли,
Её на двор наш приводи.

Отцом я буду посажённым
На свадьбе будущей твоей,
Весь Киев будет приглашённым,
И добрым домом станет ей.

Закончив праздник ранним утром,
Владимир витязям сказал:
Идти в полюдье с делом мудрым –
Собрать дань с тех, кто не отдал.

Илью с дружиною в степные
Послал, хазарские места,
Алёшу, с другами лихими,
В лодьях за синие моря.

Ивана к кривичам смоленским,
Алёшу к уличам тиверским.
На север, запад, юг, восток
Дружины двинулись в поход;

Струились стяги, солнца блики
Играли кольцами брони,
Щитов оковки, копий пики
Блистали молниям сродни.

Лишь Михаил решил остаться.
Его Добрыня научил
Как в путь-дорогу собираться,
И всё он в торбу положил:

Верёвку из дубовой драни
Плёл сам, а зеркало кузнец
Сковал из серебра и стали,
К нему железный ременец.

Перо, что Лебедь обронила,
В железный ларь вложил у дна,
В нём колдовская явно сила
Была опасности полна.

Роздал долги, простил обиды,
Ночной молебен отстояв,
Весь чувством тягостным убитый,
Вскочил он утром на коня.

Простился с князем и народом,
Проехал торжище, врата.
Киянку-речку, огороды –
Листва повсюду золота.

На Киев-град оборотился,
Прощался, будто насовсем.
На купола перекрестился,
Поехал дальше – глух и нем.

И вышло солнце понемногу,
Закапал тёплый дождь грибной –
Примета добрая в дорогу,
На славу и на смертный бой.


Глава вторая

ЧУДЕСА СТРАНСТВИЙ

Полями ехал он, лесами,
Когда стемнело, в день седьмой,
Промеж высокими холмами
Конь встал стоймя, как пред стеной.

С коня слез Поток, смотрит – диво!
Огромный чёрный волк сидит
Неподалёку, молчаливо
Глазами жёлтыми блестит.

Пустынно, хмуро всё в округе,
А за холмами чёрный лес.
Куда здесь деться от зверюги,
Вот-вот навстречу прыгнет бес.

И витязь меч свой вынимает,
Но по-людски тот волк речёт,
Хвостом огромным он виляет,
Их жёлтых глаз слеза течёт:

– Уж год, как я в капкан попался.
Ты, человек, меня спаси,
Совсем без помощи остался,
Потом, что хочешь попроси!

Капкан железный полосами,
Зверюге лапу захватил,
Страдает он и кровь ручьями
Течет, ручей уж след намыл.

Дивится Поток: – Вот так чудо!
По-человечьи говорит.
Ужели в мире всё так худо
Под небом грешным обстоит?

Подумал Поток и решился;
С мечём к капкану подступил,
Ударил раз – замок разбился.
Так волка он освободил.

– Благодарю за избавленье,
Проси, что хочешь у меня! –
Волк встал на лапы; к удивленью,
Он ростом был как раз с коня.

– Хочу в миру найти девицу,
И в свой чертог невестой взять.
Она как лебедь в небе мчится,
Ей очент нравится летать.

Волк опечаленно ответил:
– От чар её я в плен попал.
Её давно я заприметил,
И в жёны долго зазывал.

Иди три дня, пусть солнце светит
По утру в руку, в коей меч.
Тебя там кто-нибудь да встретит,
А я вернусь свой лес стеречь.

Умчался волк, в чащобе сгинул.
Вскочил наш витязь на коня,
Его в дорогу бодро двинул.
Две ночи ехал и три дня.

В лесах не езженых открылась
Под утро чёрная вода.
Быть может, море там разлилось,
Озёр глубоких череда.

На берег ветер налетает,
В сетях на мели рыба-сом.
До неба брызги подлетают,
И рыбе дышится с трудом.

Взял Михаил копьё большое,
Решил сома себе добыть,
Но рыба тут речёт такое,
Что он решил повременить.

– Уж год в сетях я прозябаю,
Молю тебя, меня спаси.
Я жуткой смертью умираю,
Потом, что хочешь попроси.

За душу тронутый словами,
Доспех снял Поток и поплыл.
Боролся с сильными волнами,
Разрезал сеть, и сом ожил.

За жабры витязь ухватился,
Узлы тугие раскрутил,
Сом до конца освободился.
Спаситель тут его спросил:

– Живёт девица в птице белой,
Хочу её я обрести,
Чтоб в жизни ныне опустелой,
Женой прекрасной в дом вести!

Сом опечалился, ответил:
– Сам Лебедь в жёны зазвал,
Давно ее я заприметил,
От чар её и в сеть попал.

Но расскажу тебе, спаситель,
Где эту девицу найти –
И помогу, как вод властитель,
По суше море перейти.

Пусть будет здесь тебе дорога!
Воды волненье улеглось,
И, погодя совсем немного,
Всё море будто льдом взялось.

И на коне, лихой как ветер,
По морю, словно по земле,
Помчался витязь, верой светел,
Быстрее, чем на корабле.

За морем скалы громоздятся,
И камнепадами грозят,
Туманы снежные клубятся,
И ветры стылые летят.

По вечер видит Поток диво;
Сидит орёл, крылами бьёт.
Вздымает шею горделиво,
Проходу дальше не даёт.

Стрела в груди торчит большая,
Застряла очень глубоко.
Лететь, дышать ему мешает,
И смерть уже не далеко.

Тропинка вьется меж утесов,
Орла по ней не обойти.
Взял Поток лук, и без вопросов
Решил стрелять – открыть пути.

Орел ему по–человечьи
Своё стал имя называть –
Берке, вести такие речи,
Что было трудно не внимать.

– Уж год я кровью истекаю,
Ты, Михаил, меня спаси.
Я здесь от раны умираю,
Потом, что хочешь, попроси.

Привык на невидаль дивиться,
Устало Поток слез с коня,
И стал спасать от смерти птицу,
Кольчугой кованной звеня.

Стрелу сломал, тихонько вынул,
Промыл студеною водой,
И в рану снадобье водвинул.
Сказал: – Берке, будь ты живой.

Теперь скажи, большая птица,
Встречал ли Лебедь на пути?
Ты знаешь, где она гнездится?
Девицу я хочу найти.

Орёл печально отвечает:
– Её я сватал, замуж звал.
Её прекрасней не бывает,
Из-за неё в беду пропал.

Я знаю, где живёт девица;
Как с этих диких гор сойдёшь,
Начнутся топи, торфяницы,
За ними озеро найдёшь.

Я помогу, въезжай на спину!
Берке сквозь пропасть и утёс,
Сквозь бури, снежную стремнину,
На крыльях витязя понёс.

Долины низом проплывали;
Сначала в лёд, потом водой
Лучи снега переплавляли,
Неслись потоки с гор долой.

Над этим миром первозданным
Орлу был путь известен, прост.
К низинам хмурым и туманным
Он быстро витязя донёс.

С орлом простившись, Поток едет
Туда, где близок край земли.
И солнце еле-еле светит,
В полнеба радуги вдали.


Глава третья

СВАТОВСТВО

Среди озёр наш витязь бродит,
То попадется скит, то гроб.
Вдруг старца древнего находит –
От вида старца бьет озноб.

Седой и сморщенный, как мёртвый,
Зловеще варит на огне,
Распространяя воздух спертый,
Отвар из трав в большом котле.

Вокруг сплошь кости человечьи,
Могилы, сколько хватит глаз,
Как будто поле страшной сечи,
И смерть гуляет здесь не раз.

Над старцем реет сокол чёрный,
К котлу со стеблями летит,
Толчёт коренья пёс учёный,
А старец заговор творит.

– Ты превратись во мглу сырую,
Кручина, вейся над землёй.
Неси хворь лютую и злую,
Владей людьми и их судьбой!

Тут старец витязя приметил:
– Что ты забыл здесь, богатырь?
Что ищешь ты на белом свете,
Сокровищ, камень Алатырь?

– Нужна мне дева-лебедица
Ты, знаю, сможешь подсказать,
Где лебедь может находиться,
И как её мне замуж взять.

– Такой не ведаю, – ответил
Колдун, и глазом зло блеснул.
Тот час же витязь заприметил,
Как лебедь вдруг крылом плеснул.

И за листвой раздался клёкот,
И Михаил сказал: – Старик,
Тебя за ложь убить здесь могут, –
И меч свой вынул в тот же миг.

Но над землёй колдун поднялся,
Руками быстро замахал,
Как будто сильно испугался,
И примирительно сказал:

– Здесь только дочь моя Марьяна,
И, если в дом сейчас пойдёшь,
Красу и разум без изъяна,
И совершенство там найдёшь.

Дом не велик, но ты отыщешь,
Найдёшь его наверняка.
Иди, и стань воронам пищей,
Ступай, коль жизнь не дорога!

Тут только витязь замечает
Дом, что по крышу в землю врыт.
С коня не мешкая, слезает,
Заходит – девица сидит.

Она во сне ему являлась,
Летала в радужном дыму,
И точно так же улыбалась,
И удалялась прочь во тьму.

– Будь мне женой, Марьяна-Лебедь!
Всю землю я к тебе прошёл,
Ты мне милее всех на свете.
У нас всё будет хорошо.

Глядит Марьяна – он пригожий,
Высок и статен, ловок, лих,
Но лето красное похожий –
Их край не видывал таких.

Марьяна звонко засмеялась;
Очаг потух вдруг, вспыхнул вновь,
И в доме всё заколыхалось,
И просочилась сверху кровь.

Она сказала: – Если хочешь
Меня на веки в жёны взять,
Три долгих дня, три долгих ночи
Тебя я буду здесь пытать.

Не стерпишь пытки ты – погибнешь.
– Согласен, – Поток ей кивнул.
– Помойся, выспись, после кликнешь! –
Марьяна двинулась к окну.

Лебедкой белой обратилась,
Как лёд прозрачна и хрупка,
Взлетела, в небе закружилась,
И унеслась за облака.

За бесконечными делами
Проходит день и ночь, к утру
Дом содрогается – сенями
Ползёт чудовище к нему.

Из шерсти дым, из пасти пламя,
Шесть ног, огромные клыки,
Сверкает злобными глазами,
Вокруг летают угольки.

Тут Михаил копьё бросает –
Оно сгорает налету.
И меч от шкуры отлетает,
И стрелы бьют лишь пустоту.

Наш богатырь перекрестился,
Веревку длинную достал
Из торбы, с жизнью распростился,
И посреди пожара встал.

Петлю на чудище накинул,
На шее зверя закрутил,
Как рысь вскочил ему на спину,
Держал, пока не задушил.

Потом был день; тянулся нудно,
Дымилась крыша и полы,
И ночь прошла, и вновь под утро,
Вдруг задрожали все углы.

Всё затряслось под небосводом,
Заря в полнеба занялась,
И перед домом, перед входом,
Провис шар огненный искрясь.

Борясь с пожаром Поток вышел,
Кольчуга углем тело жгла.
Тут голос Марьи он услышал:
– Всё, витязь, смерть твоя пришла!

Отбросил Поток раскалённый,
Горящий, как солома, щит.
Догадкой дерзкой окрыленный,
Залез в суму, где круг лежит.

Взял и наставил круг зеркальный
На шар, сверкали звёзды в нём,
И от поверхности сусальной
Шар распалился сам огнём.

И рухнул шар костром огромным,
Дыру проделав как сверло
В земле, пылал там неуёмно,
Покуда солнце не взошло.

Весь день, всю ночь лежал недвижно
На пепелище Михаил.
Ему всё было видно, слышно,
Но не моргал, не говорил.

Был будто мёртв, пока землица
Не остудилась до того,
Чтоб смог он встать, воды напиться,
Забыв уже про сватовство.

Едва оправился, но вскоре,
Под утро, в доме, на дворе
Восстала нечисть на простое,
Везде упырь на упыре.

Крылами била голосила,
И вал чудовищ подступал
Туда, где из последней силы
С мечём в руке герой стоял.

Когда крыла, клыки и когти,
Уж дотянулись до лица,
Ревя, влетел в горящем дёгте
Крылатый змей с главою пса.

Тут Михаил перекрестился,
Перо из торбы положил
Себе на темень, растворился,
Невидим стал, как и не был.

Вокруг летала нечисть, выла
Искала жертву сгоряча,
Когда уже взошло Ярило
Исчезла в солнечных лучах.

Остался след клыков, копытца,
Частицы шерсти и когтей.
Тут Михаил пошёл умыться,
И ждать уже других гостей.


Глава четвертая

СВАДЬБА В КИЕВЕ

Свершилось – Марья появилась,
Вся красотой озарена,
Парчой, каменьями искрилась
Одежда, раззолочена.

Притом была она печальна.
Перевернулся мир весь вдруг;
Припевы песен величальных
Запели девицы вокруг.

Пошли широким хороводом.
И Марья, голосом звеня,
Сказала: – Одолел ты воды,
И струи жаркого огня,

Зверья и нечисти нападки.
Тебе готова стать женой,
Однако, разные порядки
Разнят нас – веры я другой.

Сказал жених: – Ты в Киев–граде,
Во церкви будешь крещена,
И там в невестином наряде,
В чертог мой будешь введена.

А Марья синими очами,
В его глаза змеёй глядит,
Подернув белыми плечами,
Ему негромко говорит:

– Мне поклянись;
Коль первый кто из нас умрёт,
Второй в могилу добровольно,
Без отпевания сойдёт.

Жених от слов жестоких вздрогнул.
Стал думу думать Михаил;
Бродил по лесу долго, мокнул
В дожде заплакавшем, решил:

– Дам эту клятву, будь что будет.
Ты собирайся в долгий путь.
Длинна дорога, ветер студит,
Нам нужно крепко отдохнуть.

– Езжай как хочешь в Киев-город,
А я по небу полечу.
Сквозь чащи, броды, степи, горы,
В седле трястись я не хочу.

Из рукава златою пылью
Метнула выше всех вершин,
И получила клюв и крылья,
Предстала лебедем большим.

Всплеснув крылами, устремилась
Лебедкой белой в облака,
И в точку быстро превратилась,
Исчезла, будто на века.

В дорогу долго собирался,
Готовил сбрую Михаил,
Сил богатырских набирался,
Кольчугу, стрелы, лук чинил.

Лишь конь окреп с овсом отборным,
Водой напившись ключевой,
Простился Поток с тестем гордым,
И в путь отправился домой.

Он шёл разведанной дорогой,
Путем спасённых им зверей,
И звери были вновь подмогой,
В пути его за пять морей.

Приметы виделись повсюду,
И на родной уже земле,
Ему дивились словно чуду,
Живым завидевши в седле.

Шёл снег, на крыльях снегопада
Неспешно двигалась зима,
Когда к воротам Киев-града
Дорога вывела сама.

Его встречать Владимир вышел,
Добрыня, витязи, народ,
И пир большой, шумлив и пышен,
Три дня вершился у ворот.

Там Михаил поведал другам,
Каким его был долгим путь,
Про то, каким подвергся мукам,
И про страну, где правит жуть.

Не скрыл невестиных условий,
Сказал про клятву на года –
Сойти с умершим в доброй воле
Живым в могилу навсегда.

Богатыри, ушам не веря,
Переспросили, в тот же миг,
Сквозь смех, звук бубна и свирели,
Раздался громкий птичий крик.

Разбив окно, роняя перья
С огромных крыльев, лёд и снег,
Как будто сны и суеверья,
Влетела птица-человек.

Об пол ударилась и мигом,
В ярчайшей вспышке и огне,
Возникла девица из бликов,
В каменьях, злате, янтаре.

Пир стих и долго все молчали,
Лишь чудо видя впереди –
Глаза красавицы в печали,
И косы-реки на груди.

– Иль мне не рад, жених мой Поток?
Иль я до срока добралась?
Сказала Марья, – как ты кроток.
А раньше вёл себя как князь.

Владимир встал, бояре встали,
Пустили Потока вперёд,
До края чаши наливали,
Пришёл на пир ещё народ.

Под колокольный звон и пенье,
Невесту в горницу ввели,
И девы там в одно мгновенье
Её в наряды облекли.

Толпу людей прошла, как лодка,
Разрезав волны, Марья в храм,
Вплыла как белая лебёдка,
И приняла крещенье там.

Всё было ладно, только свечи
Погасли разом в храме вдруг,
И голоса не человечьи
Запели песнь холодных вьюг.

Кресты погнулись, словно зубом
К ним прикоснулся лютый зверь.
Из храма вышли друг за другом,
Едва найдя на ощупь дверь.

Но вышли к солнцу и под горсти
Пшена, под песни, свист и крик.
На двор уже съезжались гости
Со всей земли в тот славный миг.

Когда, блестя кольчугой новой,
В плаще пурпурном, на коне,
Встречал их Поток, всё готово
Уж было к свадьбе и к зиме.

Венчались пышно; Киев-город
Три дня без устали гулял,
И тот кто стар, и тот кто молод,
Как мог и пил и танцевал.

Бои кулачные там были,
Качели, сани и снежки,
Шесты и скачки не забыли
Под бубны, гусли и рожки.

Прошло три месяца, как Поток
С Марьяной свадьбу отыграл,
Крыльцо палат, и кузнь решеток
Венками пышно увенчал.

И князь Владимир посаженый
Отец на этой свадьбе был,
Гулял неделю возбужденный
Весь Киев-город, ел и пил.

Зажили будто бы счастливо,
Но вскоре стал народ шептать,
Как будто в их палатах диво,
И тени стали залетать.

То черти в трубы опускались,
Водила нечисть хоровод,
То птицы в небе превращались
Над крышей их в холодный лёд,

Когда везде сияло солнце,
Апрель теплом всех услаждал.
Лучины жгли у них в оконце,
Как будто кто-то колдовал.

В своей жене души не чая,
Дням Поток счёты потерял.
Уж ничего не замечая,
Свои мечты осуществлял.

Но, то лишь присказка для сказки,
А сказка будет впереди,
Про то, что могут стоить ласки,
И как любовь свою найти.


Глава пятая

ПОХОД НА ПЕЧЕНЕГОВ

Призвал его Владимир в зиму
С дружиной малою в поход,
Идти на помощь побратиму,
И защитить лесной народ.

От берендеевых набегов
Спасти союзные края,
Прогнать поганых печенегов
За горы, синие моря.

Лесных купцов, селян и вои,
В христову веру обращать,
Согласны, или против воли,
Но лучше словом убеждать.

Печально Поток собирался,
И, на играющем коне,
С женой красавицей прощался –
Заря сверкала на броне.

Вот Михаил, удал и статен,
Перед крыльцом своим стоит,
А Марья, в ярко красном платье,
Ему тихонько говорит:

– Пришла пора нам расставаться.
Как солнца луч не запасти,
Любимым не налюбоваться.
Ты осторожней будь в пути.

А я подмогой верной стану.
Возьми, надень моё кольцо.
Оно, когда получишь рану,
Твоё покажет мне лицо.

Расскажет правду, где ты, милый.
И по кольцу тебя найду,
А коль найду твою могилу,
Вслед за тобой и смерть приму.

Как этот камень потемнеет
В твоём кольце, то знай тогда,
Моё здесь тело холодеет
Я без тебя здесь умерла.

Всё соверши по уговору, –
Кольцо Марьяна подаёт.
Кольцо прекрасно, мужу впору,
Как огнь сияет, руку жжёт.

Само на палец наползает,
А в камне звёздный хоровод,
И целый мир там обитает
Зверей и птиц, земель и вод.

Расцеловались, заблестела
В ресницах Потока слеза.
Её ладонью скрыл умело.
Запомнил свет её лица.

Глядел в глаза её, но звуки
Рогов трубящих разнеслись.
Как крылья Марья, вскинув руки,
Ему сказала: – Возвратись!

Помчались отроки лихие
К воротам, пыль из под копыт.
Богатыри все удалые,
И каждый чем-то знаменит.

Добрыня с князем провожали,
Град-Киев бил в колокола,
На камнях древние скрижали
Остерегали их от зла.

Крошился лёд и комья снега:
– Мы Бога просим, Михаил,
Чтоб супостата печенега
Ты обязательно разбил.

По землям, дремлющим под снегом,
Среди лесов, озёр, болот,
По льдами вымощенным рекам,
Дружина двигалась вперёд.

Древлянин, ведавший дорогу,
Стал постепенно примечать,
Что наст держать стал лучше ногу,
А лёд болотный не сломать.

Пусть конь под витязем тяжёлым,
Влетит на всем скаку на лёд,
Не затрещит он под напором –
Как мост теперь вся топь болот.

Нигде им не было измора,
Ни снегопадов, ни ветров.
Дружина путь проделав скоро,
В ночи напала на врагов.

Сам хан Кайнар решил сразиться,
И Поток долго бился с ним;
Летал по полю словно птица,
Разил как гром копьём своим.

И хан бежал, изранен страшно,
И гнался Поток по пятам,
Загнал туда, где степь овражна,
И зарубил Кайнара там.

В начале этой страшной сечи
Поднялись ветер и пурга,
В глаза врагу, своим навстречу,
И одолела рать врага.

Почти без жертв пришла победа.
Но Поток славный всё грустит,
То он проснется как от бреда,
А то колечко не блестит.

Жжет нестерпимо кожу пальца.
И бродит витязь средь костров,
Далёк от трапезы и танца,
И вдаль глядит поверх голов.

То гриву конскую оправит,
И, опершись на деревцо,
Молчит весь день в седой дубраве,
То о рукав потрёт кольцо.

Добрыня шлёт гонца с вестями –
На Белоозеро идти;
Война с варяжскими гостями,
И до неё сто вёрст пути.

В поход дружинники собрались,
Судьбу не в силах превозмочь,
С лесным народом попрощались,
На север выступили в ночь.

Идут два дня, и вот, на третий,
Пичуга на сосне сидит,
И птаху Поток заприметил –
Недобро чёрный глаз блестит.

Слетает птица и щебечет,
Сама к нему в ладонь идёт,
И сесть пытается на плечи,
По-человечески речёт:

– Когда жена твоя вернулась
Домой с торгового двора,
Заснув, под утро не проснулась.
Знай – Марья-Лебедь умерла!

Но Михаил не верит птице,
Как будто это сон дурной.
Её он гонит, та кружится,
Кричит вовсю над головой.

И вот, с предчувствием недобрым,
Снимает варьгу он с руки,
И видит, что углю подобно
Кольцо, и в нём черны круги.

На камне, где картины были,
Фигуры птиц, глубинных вод,
Теперь лишь слой угольей пыли,
И значит, что гонец не врёт.


Глава шестая

СИМЕРТНАЯ КЛЯТВА

Илью он за себя оставил,
Поход дружины направлять,
Во Киев-град коня направил,
Чтоб клятву страшную сдержать.

Помчался Поток нощно, денно,
С отрядом стражи молодой,
Опередил бы птиц, наверно,
Вернулся в Киев в день седьмой.

Вбежал он в терем – Марьи нету.
Везде закрыты зеркала.
Спустился в погреб, как по следу,
По белым перьям из крыла.

А Марья в погребе морозном;
На коже иней, лёд зрачков,
Под покрывалом будто слёзном
Из крупных белых жемчугов.

Поцеловал её ладони,
Чело и синие уста,
Заплакал на несчастном троне,
И боль была его чиста.

Владимир в княжеских палатах
Уж Михаила ожидал,
Добрыня и дружина в латах.
Князь встал и Потока обнял:

– Мы о победе славной знаем,
И о беде твоей скорбим.
Уж день восьмой мы ожидаем,
Жену твою во льду храним.

Вокруг сочувственные лица,
Хотел он пить, и сел за стол,
Но из ковша плеснул водицу
Неловко на дощатый пол:

– Мне тяжело и пусто, други.
Но вас за всё благодарю.
С женой не вынести разлуки,
Я ненавижу жизнь свою.

Я клятву выполнить обязан,
Что до женитьбы Марье дал.
И в смерти с Лебедью я связан,
А я так счастья в жизни ждал.

Сказал Владимир: – Нам поведай
Про тайну, и раскрой обет.
И Поток, морщась как от света,
Хоть тень была, сказал в ответ:

– Та клятва очень уж крамольна,
Кто первый вдруг из нас умрёт,
Второй в могилу добровольно
Без отпевания сойдёт.

Добрыня стукнул стол рукою:
– Ты ведь крещёный, братец мой!
Как клятву ты, господь с тобою,
Мог дать язычнице глухой?

Она и ведьма и колдунья,
И ей дано бессмертно жить,
В лихую пору полнолунья
Презлые каверзы вершить.

Она, назначив клятву эту,
Скоропостижно умерла.
Я не найду тому ответа,
Но чую сердцем козни зла.

Все зашумели: крики, споры,
Вскочили враз из-за столов,
Кто за, кто против уговора,
Кто друга подменить готов.

Но Михаил перекрестился,
Поцеловал своё кольцо,
Встал он, и низко поклонился,
И поднял бледное лицо:

– Что оговорено – свершится,
Мне слов назад не возвратить.
Пойду во след за Лебедицей,
Прошу в могилу снарядить;

Питье и пищу на три года,
Лампаду с маслом для огня,
Перину, стол, скамью, колоду.
Вот, что возьму в могилу я.

Где сухо, нет в земле водицы,
Могилу надо откопать,
Чтоб сразу ей не обвалится.
И глубоко, чтоб в рост стоять.

Пусть стены выложат из брёвен,
Из досок пол и потолок,
Проколют холм со входом вровень,
Чтоб я дышать в могиле мог.

Сказал Владимир: – Всё исполним.
Но чтоб за мёртвою женой
Шёл муж крещёный, не припомним,
Здоровый, сильный и живой.

Не так у наших предков было,
Не так случалось завсегда.
Я помню как происходила
Обряда горького страда;

Лежал умерший в домовине
Большой, без окон и дверей,
А на холме клеть на вершине
С костром слагали из ветвей.

Из брёвен толстых ладя крышу,
И стены с дверью и окном,
С щелями многими, где дышит
Потом бушующий огонь.

Туда, во клеть, еду слагали,
Питьё, любимого коня,
И злато-серебро кидали.
И клался меч, шелом, броня.

Вокруг холма слагали краду
Из сучьев, хвороста, ветвей.
На земляном валу три кряду
Воротин оставляли в ней.

Затем усопшего вносили
На холм, в его последний дом,
Волховы слова произносили,
И девы плакали о нём.

Потом в ограде убивали
Его любимых верных слуг,
С конём и снедью рядом клали,
Напротив от него в углу.

А под конец жену, иль деву
Вели в его подземный храм,
Её натруженному чреву
Передавали семя там.

Вином поили, одевали,
А после бабы-колдуны
Её в могиле убивали,
И поджигали все копны.

И холм сгорал костром огромным,
На небеса перелетал
Огонь с достойнейшим покойным,
И там его Перун встречал.

Затем уголья засыпали,
Справляли тризну восемь дней,
И меч сгоревший сверху клали,
Убитых плеников, коней, –

Владимир встал, прошёл до двери.
Молчали гости за столом.
А князь грустил, обрядам веря –
Он не считал обряды злом.

– Теперь не так всё справедливо.
Мы отказались от огня.
Наш Михаил задумал диво,
Богов языческих дразня.

Он делал благо нашей церкви,
Мечём и словом много раз.
И мы позволим этой жертве
Свершиться завтра в скорбный час.


Глава седьмая

ПОХОРОНЫ СУПРУГОВ

Там, где взметнулся холм высоко,
Кострами землю отогрев,
Отрыли ямищу глубоко,
Сложили пол из целых древ.

Досками стены устелили,
И перекрыли всё бревном,
А сверху землю навалили,
И вновь холм сделали холмом.

И в нём оставили над входом
Одну для воздуха дыру,
Свезли и хлеб туда и воду,
Мёд, сало, прочую еду.

Втащили внутрь и стол и лавки,
Лампаду, факелы, дрова.
И вот, готово всё к отправке
В страну загробного вдовства.

И в день назначенный в палату
Добрыня к Потоку вошёл,
Как будто брат пришедший к брату.
Его в смятении нашёл:

– Скажи, готов ли добровольно
Ты погребение принять?
Просторы вольные, град стольный
На мир подземный променять?

Ответил Поток: – В этом мире
Устал я жить, и всё как ночь.
Уже не волен и бессилен
Я это чувство превозмочь.

Мне так назначено любовью,
И так назначено судьбой:
Наперекор всему злословью,
Идти в могилу за женой.

– Пусть так, – Добрыня отвечает, –
Чар колдовских не одолеть.
Но и без чар любой страдает,
И от потери ищет смерть.

Когда уходит друг любимый,
В мир райской вечности иной,
Другой на смерть идёт счастливый.
Но тут всё в силе колдовской.

Кто наперёд колдунью знает?
Вдруг станет гроб тот западнёй,
Где измываться нечисть станет
Над христианскою душой?

– Не стану нечисти боятся, –
Ответил витязь удалой, –
Мне приходилось с ней сражаться.
Кивнул Добрыня: – Бог с собой.

Я до крещения знал веды,
В походах часто волховал,
И узнавал на всё ответы,
Чего я только не узнал.

Возьми кузнечные ты клещи,
Да полный ковш святой воды.
Тебе помогут эти вещи,
Про то поведали мне сны.

Потом в молчании высоком
Они с крыльца сошли в народ,
С утра собравшийся у окон,
И скорбный начали поход.

Сперва церковники с крестами,
И византийским пеньем шли,
Затем с усопшей Марьей сани,
По снегу белому везли.

Затем шёл Поток и Добрыня,
Весь Киев-град, и стар и мал,
Дружина князя перед ними –
Живой мир мёртвых провожал.

С конём любимым распрощался,
Взойдя на гору Михаил,
И с каждым витязем обнялся,
И к людям слово обратил.

Благодарил, просил прощенья,
Желал в любви и свете жить,
Благословил его священник,
А бабы принялись блажить.

Внесли в могилу Марьи тело,
Вошёл и Поток вместе с ним,
И солнце в тучи улетело,
И страх настал неизъясним.

Ударил колокол печально,
Священник ладан воскурил,
Добрыня песнь запел прощально,
Вход узкий камнем завалил.

Запели люди песни, после
Поочередно каждый брал
Земли заиндевевшей горсти,
И сверху камень осыпал:

– Прощай же витязь, спи спокойно!
Прощай, любимец всех богов,
Приняв венец свой добровольно.
Спи, победитель степняков!


Глава восьмая

В МОГИЛЕ

Как только свет померк последний,
Настала тишь, печаль и тьма.
Лучина высветила бледный
Лик Марьи, краешек стола.

Тулуп на лавку витязь кинул,
Во тьме кромешной глаз сомкнул,
Меч снял, кольчугу, лег на спину.
Спать не хотелось, но уснул.

Сгустился воздух, задохнулся
Огонь на кончике щепы,
А Поток в сотый раз очнулся,
И глаз стал видеть всё средь тьмы.

Увидел он и пол и стены,
И Марью-Лебедь в жемчугах,
В гробу своём заиндевелом,
Припасы бренные в углах.

Вставал, ходил, опять ложился,
И вечность вязкая текла.
Вдруг потолок зашевелился,
Дубовый пол и край стола.

Сползла серебряная чаша,
Упала, звон, подземный гул
Глухой послышался тот час же,
Земля осыпалась в углу.

Раздались брёвна, и в могилу
Проникла змеева глава,
И пасть огромную раскрыла,
Зажглись огромные глаза.

Шипя выстреливала жало,
Горючей брызгая слюной,
И чешуя заскрежетала,
Змеилось тело за главой.

Вот туша змея в пол обхвата
Сложилось кольцами на пол,
И змей изрёк: – Вот мне услада –
Живой мертвец ко мне сошёл!

Отдай мне душу, а за это
Тебя введу в подземный мир.
Бессмертным до кончины света
Войдёшь на наш сладчайший пир.

Всё, что мечталось в жизни прошлой,
Тебя там будет окружать.
А коль пресытишься, не сложно
Тебе в мир верхний попадать.

Чтоб там творить чего угодно,
Средь беззащитных, бренных тел.
Я усыплю тебя безбольно,
Возьму к себе – вот твой удел!

Три головы змеи всё ближе.
У Михаила за спиной,
Пока не видит он, не слышит,
Марьяна крутит головой.

Глаза открыла, затаилась,
Взор устремила ледяной,
А тело змеево струилось.
Тут богатырь сказал: – Постой!

Дай мне напоследок мне напиться,
Потом пробей клыком своим.
Куда теперь нам торопиться?
Сперва давай поговорим.

А сам тихонько отступает
Туда, где меч лежит в углу.
И очень быстро меч хватает,
И бьёт змеиную главу.

А змей струится, не даётся,
От чешуи искра летит.
Вот-вот вкруг витязя совьётся,
Того гляди клыком пронзит.

И Михаил за клещи взялся,
Те, что Добрыня положил,
Со всею силушкой собрался,
За шею змея ухватил.

Терпел и жал, что было мочи,
Держал клещами смерть саму.
А змей всё бьётся и клокочет,
В огне могила и в дыму.

Но Михаил не отступает,
Хоть змею битва нипочем.
Он клещи к полу прижимает,
И рубит головы мечём.

Ударил, что хватило силы,
И панцирь огненный пробил,
Поднявшись посреди могилы,
Он змею головы срубил.

Уже дышать в могиле нечем,
И только стон из бледных уст
Исторг наш витязь после сечи,
И вдруг упал на пол без чувств.

Взывая к змею сладострастно,
Тут Марья медленно встаёт,
Неподражаемо прекрасна,
Над мёртвым змеем слёзы льёт.

Немало времени минуло,
Жар разошёлся под землёй,
Прохладным воздухом подуло.
Очнулся Поток, встал живой.

Среди побоища умылся,
Ещё кружилась голова.
Он мёдом с хлебом подкрепился,
И понял – Марья не мертва;

Лежит во сторону другую
От входа, сбились жемчуга,
На шее белой кровь и уголь,
Кровь на руках и на ногах.

Он к Марье бросился, дыханьем
Её пытался отогреть,
И оживить своим желаньем,
Здесь, где сошлись и жизнь и смерть.

Потом он ковш с водой святою
Среди разгрома отыскал,
Обрызгал Марью той водою,
И чудо света увидал.

Вот Марья дёрнулась и встала.
Сказала: – Здравствуй, милый мой.
Затем добавила устало:
– Пойдём теперь скорей домой.

К ней Поток бросился и обнял,
От счастья словно зачумлён.
Он ничего совсем не понял,
И льда в глазах не видит он.

Стучать он стал, кричать и биться,
Бог наверху услышит вдруг.
И вот, в счастливую седмицу,
Ему ответили на стук.

В дыре мелькнул лучины пламень,
И землю принялись копать,
И откатили вскоре камень,
И солнце стало проникать.

Из ямы проклятой, ослепший,
На солнце вышел Михаил.
Вдыхал блаженно воздух вешний,
Людей вокруг благодарил.

Все закричали: – Чудо света! –
Когда услышали рассказ,
И вышла Марья: – Правда это!
И чувств лишилась в тот же час.

И ликованье и веселье
Сменилось временем тоски.
Потом изрубленного змея
К народу вынесли куски.

Вернулись с вестью в город Киев,
Разлился звон колоколов.
Несли на пиках панцирь змиев,
И пасти трех его голов.

Встречал их вышел князь Владимир,
И бочку крепкого вина
Народу выставил, и пили,
Пока не выпили до дна.


Глава девятая

ЦАРЬ ИВАН ОКУЛЬЕВИЧ

Один Добрыня был не весел,
Злодейства он почуял нить.
От Марьи ждал другой кудеси,
Пытался Потока хранить.

Всё успокоилось, но вскоре
Несчастье – вороги идут,
Как волки рыщут на просторе,
По льду, снегам сюда грядут.

И князь, помешкавши немного,
Охочий кликнет народ,
Берёт дружины часть в подмогу,
И выступают все в поход.

А в Киев-граде оставляет
Добрыню, Потока, других
Богатырей, им всё вверяет
В делах торговых, городских.

И дельно правили, без злости,
И наслаждались бытиём,
Когда с большим обозом гости
Вошли в ворота светлым днём.

Привел их царь земель далёких
Иван Окульевич – купец,
Любил поддерживать убогих,
На гуслях звончатых игрец.

И вот, на торжище весёлом,
Иван Окульевич гулял,
И неожиданно в торговом
Ряду он Марью повстречал.

Прожгла всё сердце молодица
Царю заморскому, и он
Искать стал встреч, болеть, томиться
В глухую ночь и ясным днём.

Когда Добрыня был в отъезде,
А славный Поток крепко спал,
Иван в окно полез без чести,
И Марью-Лебедь там застал.

Сказал: – Неведомая сила
Меня в чертог твой завела.
Краса твоя меня пленила,
Уж сердце стонет от тепла.

Уйду, но дай мне наглядеться,
И пропаду навеки прочь,
Что там, вдали, в горящем сердце
Свою назвать Марьяной дочь.

Чтоб имя это постоянно
Напоминало о тебе,
О совершенстве без изъяна,
И о не сбывшейся мечте.

Молчала Марья, улыбалась,
Как будто женщина ничья,
Локтем прикрылась, засмеялась,
И в смехе милый звон ручья.

Она встаёт, идёт как в танце,
И изгибает стройный стан.
И страсть вскипает в иностранце,
Кружится в мыслях ураган.

Сказала Марья: – Соблазнитель!
Ждала тебя, и ты мне люб.
Меня за море вы везите,
Ведь вольной жизни нет мне тут.

Всё хлев – мужицкая столица,
И тяжко в этом мире жить.
Хочу с тобой я удалиться,
И жизнь и ложе разделить.

Иван Окульич удивился,
Но чары Лебеди крепки.
Он Марье низко поклонился,
И нож взял из её руки.

Она во след его зазвала,
И завела в просторный зал,
Где дворня раньше пировала,
А ныне Поток крепко спал.

Спал во хмелю он без тревоги,
А Марья, будто баловство,
Связала очень быстро ноги
И руки мужа своего.

Ивану ласково сказала:
– Вот, кто устроил мне тюрьму.
Убей его! – и указала
Рукой на спящего ему.

Ножом уж было замахнулся
Иван, но сразу отступил.
А Марья смотрит. Он вернулся,
И твердо ей проговорил:

– Я не могу вот так жестоко,
Хмельного спящего убить.
Коль хочешь, Потока я мог бы
На поединке победить!

Смутилась Марья, разозлилась,
Но делать нечего, пошла.
Уже в дверях остановилась,
Прекраснолика и стройна:

– Бежим же, милый мой спаситель,
И их казну возьми скорей,
Мой царь, торговых дел ценитель,
Пока не заперли дверей!

И прочь из дремлющих чертогов
Они бежали, торопясь.
Не преградил никто дороги,
Ни стража грозная, ни грязь.

Совсем из Киева исчезли,
Как будто по небу, легко,
А может, чащами пролезли,
Про то не ведает никто.

Назад Добрыня возвратился,
В кручине Потока застал.
И тот от горя прослезился,
И о побеге рассказал.

– Я ждал давно дурной напасти! –
Добрыня скорбно отвечал:
– Тебя учить я был не властен.
Прости, что ей не помешал.

И в погребении ужасном
Была Марьяна не честна,
И повторяю, что напрасно
Она во церкви крещена.

Она мертвец живой и вечный,
И в злодеяниях её,
И в кознях злобы бесконечной,
Сбылось предчувствие моё.

Ты не езжай за нею следом,
Тоску-кручинушку бросай,
И не ищи жену по свету –
О новой свадьбе помышляй.

Мы не хотим тебя оставить,
И не решимся отпустить.
Она тебя убьет, отравит,
Иль ты не хочешь больше жить?

Припомни ты Анастасию,
К ней даже сватов засылал,
Мы все ее превозносили,
И сам ты страстью к ней пылал.

Живет в озерах за Онегой,
И князя ищет там народ.
Ты больше от судьбы не бегай,
Продолжи свой великий род.

Советов Поток и не слышит,
В глазах видение стоит;
Там тело Марьи страстью дышит,
Губами красными манит.


Глава десятая

СКИТАЛЕЦ

И сохнет витязь и страдает,
Не может память превозмочь,
Любовь его не покидает.
Он просит витязей помочь.

Богатыри же отвечали:
– В походе ратном, битве злой,
Разделим мы твои печали,
Но против мы семьи гнилой.

Мы в подозрении великом,
Что христианству Марья враг,
И хоть она прекраснолика,
Тебя не пара, если так.

Казну украла без испуга,
Связала накрепко во сне.
Любовь твоя лишь зло и мука,
Туман на чёрном колдовстве.

Так Михаилу отвечали,
Но он опять коня собрал.
Пока дозорные дремали,
В ночи упрямо поскакал.

Уж снег сошёл, земля подсохла,
И витязь странствовать устал,
Зима ослепла и оглохла,
Искать жену он перестал.

Иван Окульевич как сгинул,
Никто про царство не слыхал,
Как будто верхний мир покинул,
Никто и Марью не видал.

И вот, однажды, в день ненастный,
Невдалеке от вод морских,
Увидел витязь холм ужасный,
Из черепов, костей людских.

Вокруг ни тропки, ни следочка,
Пустынно, тьма и тишина.
Вдруг, видит Поток на кусточках
Часть лебединого пера.

Поднял былинку, пух прелестный,
По телу хлад волной прошёл.
Перо Марьяны, это место
Надежду дали, что нашёл.

Она конечно возвратится,
Раз здесь её перо лежит.
Тут отдыхает лебедица,
Иль чудеса свои вершит.

В овраге Поток схоронился,
Коню копыта обернул.
Не пил, не ел, не шевелился,
Три дня, три ночи не уснул.

И вот, случилось утром ранним –
Он клёкот птичий услыхал,
И вслед за заревом багряным,
Он птицу в небе увидал.

На землю птица опустилась,
На ребра, руки, черепа,
И в Марью-Лебедь превратилась,
Богов языческих раба.

Мужей своих, что холм костями
Устлали, стала поминать,
И, окруженная чертями,
Бросалась в небе танцевать.

И крылья к звёздам воздевала,
И называла имена,
И слёзы-жемчуг проливала,
Как будто сразу всем жена.

Но только Солнце появилось,
Заря по небу разлилась,
Марьяна птицей обратилась,
По небу быстро понеслась.

А Поток следом быстро скачет,
И к ночи он коня загнал,
Благодаря судьбе-удаче,
Приморский город увидал.

Здесь и укрылась лебедица.
Иван Окульевич тут царь,
Сей град – Иванова столица,
И вместо гальки здесь янтарь.

Наш витязь смело в град заходит,
Как гость купеческий древлян,
Богатый торг он там находит,
Шелка и бархат и сафьян.

И чудеса, и говор странный,
Со всех земель товар лежит,
Огромный идол окаянный
На главной площади стоит.

Глазами идол тот сверкает,
И говорит как человек,
Жизнь и судьбу он предрекает –
Кому какой отпущен век.

И плещет музыкой великой
Волна тут бьющая в гранит,
Хвала торговле здесь великой,
Как песня чудная звучит.

Среди толпы вечерней, праздной,
Он главной площадью прошёл,
И, не замечен, в терем красный
Проник, и в горницу вошёл.

Там, перед зеркалом хрустальным,
Сидела Марья, бровь черня,
И пела голосом печальным,
Слова неспешно выводя;

– Судьба, закончи дни простые,
И отнеси в заветный край,
За море, горы золотые,
Где мне начертан вечный рай.

О нивах, реках полноводных,
И смехе детском и любви,
О поединках благородных
Слова прекрасные текли.

Тут Поток к Марье подступился,
Она от страха поднялась,
Вскричать хотел, но вдруг смягчился.
Она слезами залилась:

– Уже не чаяла, любимый,
Тебя на свете увидать,
И в заточении постылом,
В тоске решила умирать!

Марьяна к Потоку приникла,
Рукою белой обняла,
И взглядом внутрь его проникла,
К столу тихонько повела:

– Не верь наветам, Поток славный,
Сюда насильно привели,
Забрав из Киева коварно
На этот мрачный край земли.

Ты забери меня отсюда
Свободы здесь мне не видать,
С тобою счастлива я буду,
Детишек буду наживать.

Большую чашу выставляет,
Сажает витязя за стол,
Вино в ту чашу наливает,
И продолжает разговор.

Глядит влюбленными очами,
И хлеб и чашу подаёт,
И за елейными речами
Сама стоит, вино не пьёт.

– Ты не тревожься, все в отъезде,
И царь Иван, и двор его.
Мы убежим отсюда вместе
Когда стемнеет. Пей вино.

Вот Поток пьёт, да не пьянеет,
И пена у него из уст,
И тело быстро каменеет,
И витязь падает без чувств.

Ему погрезились походы,
Вращенье звёзд, снег по весне,
Неистребимая свобода,
Смерть, жизнь и крылья на спине.

Везде Марьяна там царила,
Золотовласа и стройна,
Любовью страстною дарила,
Поила счастьем допьяна.

А Марья хлопнула три раза,
Сказала: – Вечных сладких снов!
Эй, слуги, вынесете сразу
Его на поле валунов.

Там завалите, закопайте! –
Она добавила, смеясь:
– Могилу лучше разровняйте,
И возвращайтесь торопясь!

И полуптицы-полулюди,
Явившись тут же во плоти,
Не удивившись той причуде,
Его на поле унесли.

Все слуги сделали как нужно;
Несли во поле далеко,
Живого, праведного мужа,
Там закопали глубоко.

Закат пылал, как кровь на небе,
А облака, как след когтей,
Тянулись вдаль – земля свидетель
Тех горьких, и проклятых дней


Глава одиннадцатая

УБИЙСТВО

Очнулся Поток – тьма сырая,
Рукой, ногой не шевельнуть,
Открыть глаза земля мешает,
Ни слова молвить, ни вздохнуть.

Он только стон исторг ужасный,
Так было горько умирать,
Несчастной жертвою напрасной,
Жену п проклятьем поминать.

Он было с жизнью распрощался,
Но, вдруг, услышал над собой,
Как будто некто там топтался,
Раздался волчий вой.

И насыпь вся зашевелилась;
Могилу кто-то разрывал,
Земля комками покатилась,
И в ухо кто-то зарычал.

Ночное небо вдруг открылось.
Над ним знакомый волк стоит,
Луной вокруг всё осветилось,
И в вышине звезда горит.

Зубами волк его хватает,
Рычит: – Пришёл мне, витязь, срок, –
И из могилы вынимает, –
Вернуть за жизнь свою должок.

Меня нашёл орел огромный,
Ты спас его от смерти злой.
Увидел он сей край укромный,
Как ты в могилу лёг живой.

Меня огромный сом по морю
Пронёс, как ветер на спине,
Чтоб твоему помог я горю –
Давно ты спас сома в волне.

Яд разошелся, и поднялся
На ноги Поток Михаил,
И с волком дружески обнялся,
Как мог его благодарил.

За разговором ночь пожухла,
И солнце стало восходить,
В права свои вступило утро,
И волк собрался уходить.

Он напоследок заповедал
За Марьей больше не ходить,
И пожелал в бою победы,
И до волос седых дожить.

Но только Поток не уймется,
Он правду хочет соблюсти.
У града шумного он вьется –
К ответу Марью привести.

Теперь его везде узнают,
Он и в ворота не войдет,
Загонят в угол и поймают,
А Марья смерть ему найдет.

Вот он оделся скоморохом;
Кафтан лоскутный, нос большой,
Шутом стал разным выпивохам,
И слух пошел, что шут смешной.

Теперь не сила уж, а сметка,
Могла помочь попасть к жене;
Сменились голос и походка,
Искрились шутки в певуне.

Шутом был Поток три недели,
И стал кумиром бедноты,
И слуги Марьи захотели,
Ее отлечь от скукоты.

Меч Поток взял, в тряпье закутав,
Пошел смиренно во дворец,
И всех ужимками запутав,
Остался с Марьей, наконец.

Она, прекраснее чем прежде,
Сидела тут среди палат,
В расшитой золотом одежде,
Удыбка, ярко-синий взгляд.

– Что мне споешь, кудесник слова? –
Спросила Марья у шута.
– Спою про мужа удалого
Кому отмщение – мечта.

И Поток, тряпки быстро скинув,
В кольчуге бранной предстает,
И меч над головою вскинув,
На птиц-людей ярясь идет.

И рубит дьявольскую свору,
Куски во стороны летят
По своему лишь приговору,
Казнит кровавых паучат:

– Не пострадают христиане
От вашей злобы никогда,
Вы растворитесь в океане
Из черной крови без следа.

– Не убивай их, Поток, милый,
Ты – благородный человек,
Люблю тебя я с прежней силой,
Готова быть твоей навек.

Иди ко мне, в мои объятья,
По-христианскому прости,
Сними с меня наряды, платья,
И нова счастье обрети.

Марьяна вскинула ладони,
И призвала его к себе,
Но витязь в яростной погоне,
Не поддавался ворожбе.

Он разрубил чертей последних,
И встал в хоромах, весь в крови,
Сказал: – Сполна хватило семилетних
Смертельных поисков любви.

В тебе краса есть, ум и чудо,
Ты всех прекрасней и милей,
Ты мироздания причуда,
Души истерзанной моей.

Тебе милей всего богатство,
И власть над жалкими людьми,
Вся жизнь твоя есть святотатство,
Расправа с божьими детьми.

Я не сужу тебя за горе,
Что ты мне в жизни принесла,
Что нет детей, лишь ложь и хвори,
И к смерти ты всегда вела.

Твоя вина страшнее смерти,
Ты отвергаешь Бога свет,
Вокруг тебя волхвы и черти,
А христианам места нет.

Ведешь народ ты к преисподней,
Дорогой жадности и лжи.
Но стану я рукой Господней,
Как достославные мужи!

И Михаил, как ангел, грозно,
К Марьяне быстро подступил,
Пока она рыдала слезно,
Мечем ей голову срубил.

Блеснул огонь, вметнулись тени,
Плеснул зловонной кровью труп,
А витязь рухнул на олени,
И меч упал из слабых рук.

И горько-горько он заплакал,
И стал молиться и стенать,
И, хоть и не был он оракул,
Но знал, что нужно убегать.

Взял Поток факел, бросил в ткани,
Другой швырнул под дрань стопил,
Там загорелась как в вулкане,
Тела все маслом он облил.

В окно он выпрыгнул на крышу,
Вбежал в конюшню, взял коня,
Сшибая всех, погоню слыша,
Помчался прочь, в клубах огня.

Иван Окульевич с дружиной
В воротах Потока нагнал,
Но тот, как бык неудержимый,
Их словно перья разметал.

Ивана он одним ударом
Рассек от шеи до седла,
И крикнул, видевшим все, с жаром,
– Ему за подлые дела!

Сгорел весь град в костре огромном,
А витязь ехал девять дней,
Его укрыл в крайнюю укромном
Чухонец в хижине своей.

– Будь нам как князь, – сказал чухонец, –
Богаты мы, а князя нет.
Правь справедливо, незнакомец,
И дай скорее нам ответ.

Остался Поток строить город,
И утверждать торговый путь.
Христовой верой переборот,
Крестился местный люд и жмудь.

Женился Поток в той сторонке,
Имел детей, судьбой храним,
От Марьи, в маленькой иконке,
Перо осталось только с ним.

Жена звалась Анастасией,
С ней Поток быстро позабыл,
О временах пустых усилий,
Колдуньи злой любовный пыл.


ЭПИЛОГ

Затихла буря, солнце встало,
Колдун над сушей стал лететь,
Закончил сказку он устало,
Под нос тихонько начал петь:

– Кто помнит нынче ту былину,
Теперь вся жизнь бедным-бедна,
Ушли навеки на чужбину,
Кто мог те впомнить времена.

Колдун донес меня до леса,
Где птицы с девичьим лицом
Себе в мужья искали беса,
И пес трехглавый грыз кольцо.

И в поединках рукопашных
Там великаны насмерть бились,
В озерах, в танцах бесшабашных,
Русалки золотом икрились.

– Ты учинил бы ту расправу? –
Спросил колдун, испив воды.
– Над кем? – скал я, сев на траву.
– Кого из них убил бы ты?

– Убил бы чудище обмана.
– А кто себя дал обмануть?
– Все получилось так нежданно.
– Все предвещали этот путь, –

Колдун на запад руку вскинул, –
Был долгий путь, да вышел весь.
Иди, покинь скорей чужбину,
Прощай, а я останусь здесь.

И я ушел, всю жизнь скитался,
Безумством это назови,
Я потерял все, но остался
Рассказ о смерти и любви.




Глоссарий

Дол – открытое пространство, поле.

Книга Шестокрыл – древняя астрономическая книга.

Косая сажень – древнерусская мера длины, около 1,5 метров.

Отчина – родина.

Князь Владимир – креститель Руси, родился в 960 году, умер в 1015 году. Киевский и новгородский князь по прозвищу Красное Солнышко, сын князя Святослава Игоревича, внука Рюрика.

Волхвы – колдуны, священники языческой веры.

Кумир – статуя языческого бога.

Перун – главный бог язычества, громовержец, аналог древнегреческого Зевса.

Хазары – тюркско-иудейский народ, создавший мощное государство в северо-западной Азии в IX веке.

Печенеги – в IX веке племенной союз, обитающий в волжско-донских степях.

Половцы – исчезнувший в XIII веке степной народ.

Варяги – мобильные группы воинов-купцов славянско-скандинавкого происхождения.

Фризы – жители Италии.

Чертог – дворец.

Речёт – говорит.

Камень Алатырь – священный камень, излечивающий от всех болезней.

Сеча – битва.

Ярило – солнце.

Сечень – сентябрь.

Берендеи – степные племена.

Варьга – рукавица, варежка.

Крамольно – бунтарски.

Крада – забор, вал.












Оглавление

Предисловие от автора

ПРОЛОГ

Глава первая
ЛЕБЕДИНОЕ ПЕРО

Глава вторая
ЧУДЕСА СТРАНСТВИЙ

Глава третья
СВАТОВСТВО

Глава четвёртая
СВАДЬБА В КИЕВЕ

Глава пятая
ПОХОЖ НА ПЕЧЕНЕГОВ

Глава шестая
СЕРТНАЯ КЛЯТВА

Глава седьмая
ПОХОЛОНЫ СУПРУГОВ

Глава восьмая
В МОГИЛЕ

Глава девятая
ЦАРЬ ИАПН ОКУЛЬЕВИЧ

Глава десятая
СКИТАЛЕЦ

Глава одиннадцатая
УБИЙСТВО

ЭПИЛОГ

Глоссарий


 
Рейтинг: 0 170 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Новости партнеров
Загрузка...

 

Популярные стихи за месяц
144
134
134
112
104
101
93
92
90
89
81
75
66
МАСЛЯНА 11 февраля 2018 (Наталия Суханова)
65
63
63
Спасибо маме 31 января 2018 (Тая Кузмина)
60
60
59
58
58
58
56
56
55
54
52
Рядом с тобой... 21 января 2018 (Demen Keaper)
51
50
50