ГлавнаяПрозаМалые формыМиниатюры → Время - клубочком

Время - клубочком

Одиночество — это то, к чему привыкаешь, как к сигаретам определённой марки. Встречаешь человека — кашляешь. Одна единица — это человек, две — комплекс. Ты боишься разочароваться в другом человеке и с ужасом осознаёшь, что разочаровал кого-то любимого.
Люди — это планеты. Ни одна планета не впустит в свою орбиту другую, даже с хрен её знает какой там физической массой. Надо быть просто спутником, если желаешь находиться в поле притяжения близкой тебе планеты. Если ни при каком условии ты не расположен меняться, хочешь по-прежнему оставаться планетой, заведи себе спутницу, но только не обижайся, если однажды она повернётся к тебе тёмной стороной.
Время — на уголках рта при самом коротком поцелуе.

Время — на ноготке указательного пальца, брошенного в направлении памятника как последней достопримечательности смерти.

Время — на огоньке затухающей сигареты.

Время — на хвосте прозрачной пылинки, на небольшое время попадающей в свет настольный лампы и снова исчезающей в сумраке холодного вечера.

Время — на хоботке комара, расположившегося на запястье и пьющего твою кровь мелкими глотками.

Время — на тонкой дождинке, подрагивая, стекающей по булькающему стеклу тонкой линией горизонта.

Время — на кончике остро заточенного карандаша.


Сердце при выстреле минутной стрелки останавливается, и ты понимаешь, что твоя жизнь — на электризованном волоске; надо успеть вспомнить имя того человека, той женщины, огромные глаза которой преследуют тебя на протяжении нескольких последних лет котёнком сворачивающейся жизни.



Она держала тишину. В своих маленьких мягких ладошках. Прижала к моим небритым щекам руки, а я — молчал.
Я отражался в её глазах, я жил в её медленных зрачках, пока она не закрыла глаза и не уснула. Ей снился виноград. Она шла, напевая весёлую песенку про облака. Виноградины падали под ноги, а она, стараясь не раздавить их тоненькой ножкой, испуганно останавливалась. И только тогда она разглядывала в плодах винограда маленькие-маленькие яблоки. Когда она проснулась, меня не было.
«Значит, показалось», — подумала она, поворачиваясь на живот.
Согнув ногу в колене, она покачивала ей из стороны в сторону. Секундная стрелка стрекотала кузнечиком. В минуты, когда разговаривало только время, и наступала острая тишина, ей вспоминались строчки Хлебникова, и она читала эти строки, слегка приоткрывая рот:

Крылышкуя золотописьмом
Тончайших жил,
Кузнечик в кузов пуза уложил
Прибрежных много трав и вер.
Пинь, пинь, пинь! — тарарахнул зинзивер.
О, лебедиво!
О, озари!

Пара утренних сигарет, обязательно натощак и выкуренных наполовину — в знак раздвоенности мира, всегда приводило её в порядок. При этом вечный хаос в голове нисколько не мешал ей выглядеть привлекательно.
Когда у тебя плохое настроение, обязательно должен пойти дождь, разумеется, если это соответствует времени года и желанию послушать Вивальди. И он пошёл. Дождь колокольно накрапывал, казалось, карябая стёкла.
Она сидела и слушала музыку, венкообразно переплетающуюся с шорохом капель. Очищая кожуру, она отрезала от яблока тоненькие кусочки и клала их в рот, поднимая глаза, как бы демонстративно показывая безразличие к тому, что приходится жевать и глотать.
Понятно, что нож не может быть веретеном, но когда она порезала палец, и кровь капнула на обнажённое бедро, ей стало дурно. Она со своим тонким обонянием не выносила запаха крови.



Упасть в обморок, очнуться, осознать, что ты была без сознания, которое, как его не воспринимай, больше приближает нас к смерти — своей закручивающейся в спираль непрерывностью, где сны — это переход с одного витка на другой, нежели его полное отсутствие. Обмороки и сны позволяют вырваться из своего несостоятельного и бесперспективного состояния.
Она очнулась на диване, втягивающем её тело, как сигарету — заядлый курильщик. Белое, пушистое полотенце, будучи бесконечно-довольным своим месторасположением на высоком упрямом лбу, прохладной мокротой расслабляло и отталкивало от мысли о головной боли и от самой боли.
— Ты?! Значит, всё это время ты был рядом.



Время — на уголках рта при самом коротком поцелуе.



Зелёные, как леденцы, глаза (открывает их — как фантики разворачивает) пытались нащупать свет, бронзовый свет расстояния между нами. Она приподнялась на локтях.
— Ты нужен мне — банальней не придумаешь, — как воздух, как тишина, наполненная лёгкостью твоих солнечных поцелуев. Мне всегда казалось, будто мы все находимся на мраморной полке Вселенной. Вроде бы привыкла к одной блестящей статуэтке, ни на секунду не отводящей от тебя глаз-бусинок. Но приходит неряшливая домработница: и пыль толком не протрёт, и переставит тебя в другой угол. Ищешь глазами тот, знакомый сувенир, но мелькают одни оптовые слоники.



Время — на ноготке указательного пальца, брошенного в направлении памятника как последней достопримечательности смерти.



Она курила, не вынимая изо рта сигарету. Казалось, дымок петлёй закручивался вокруг розоватой шеи и тянулся к потолку, к которому она время от времени, прищуриваясь от едкого дыма, обращала взгляд.
— Ты чувствуешь мелодию тишины, глотающей мои нашёптанные слова? Она хрустит. Она чавкает. Сегодня утром пыталась вспомнить какую-нибудь молитву. Мне так страшно, я не знаю, как разговаривать с Богом. Представляешь, как глупо я буду выглядеть, если нам придётся встретиться. Нам будет не о чем перекинуться: я даже не знаю пары формальных фраз. Ах, если б я только могла поверить в Бога. Правда, есть стихи, более живые, нежели молитвы.



Время — на огоньке затухающей сигареты.



Свет в маленькой комнате задрожал и погас, оставляя в холодном сумраке потрескивание, напоминающее стрекотание кузнечика. Она стояла, боясь пошевелить темноту. Слова, звучащие из её невидимых уст, казалось, эхом выползали из веющей холодом пещеры.
— Мне страшно. Нет, темнота меня нисколько не беспокоит. Мне страшно оттого, что я не вижу тебя. Я даже боюсь вытянуть руку, а вдруг на расстояние вытянутой руки не окажется тебя, я не нащупаю твою кожу, я не почувствую твоё тепло.



Время — на хвосте прозрачной пылинки, на небольшое время попадающей в свет настольный лампы и снова исчезающей в сумраке холодного вечера.



Внезапно вспыхнул свет. Она прикрыла глаза ладошкой и тут же отстранила её, с недоумением поглядывая на свои тонкие фортепианные пальчики.
— Как странно! Я помню, что порезала палец, но какой именно — не могу вспомнить. Я не вижу даже напоминание о ране. Мне кажется, я постепенно начинаю сходить с ума. Было бы здорово — потеряться в лабиринте бессознательности и кричать оттуда всему прагматичному человечеству о своей законсервированной истине.



Время — на хоботке комара, расположившегося на запястье и пьющего твою кровь мелкими глотками.



Она подошла к окну, отодвинула штору и распахнула форточку. Свежий воздух оживил её дыхание. Она залпом вдыхала ветер и медленно, на мгновение контролируя объём лёгких, выдыхала.
— Так легко! Почему птицы не летают в такую погоду? Я бы, будь у меня крылья, непременно расправила их и полетела, полетела, глотая по пути звенящие цветочными колокольчиками капли. И пьянела бы, пьянела и вернулась бы домой только под утро, когда затухающие в медленном тумане фонари семафорили бы моему воображению.


Время — на тонкой дождинке, подрагивая, стекающей по булькающему стеклу тонкой линией горизонта.



А дождь всё шёл и шёл, и если бы у него было направление, например, Рио-де-Жанейро, он дошёл бы туда и вернулся — и нисколько бы не запыхался. Деревья, прижимая к себе листву, всё равно дрожали от холода. Она смотрела в окно, поцарапанное тонкими струйками. И я смотрел в то же окно.



Время — на кончике остро заточенного карандаша.



Пройдёт сто лет, и — как сказали бы люди, считающие года, как яблоки на базаре — мы умрём в один день. И в этом есть правда, если учитывать, что память как средство бескомпромиссной связи между людьми гораздо длиннее наших слишком коротких судеб. А при чём здесь дождь? Да просто он будет идти намного быстрее, чем в момент нашей общей и единственной жизни. И не важно, по какую сторону окна идёт дождь...



Сердце при выстреле минутной стрелки останавливается...

© Copyright: Александр Каа-Александров, 2012

Регистрационный номер №0051108

от 27 мая 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0051108 выдан для произведения:

Одиночество — это то, к чему привыкаешь, как к сигаретам определённой марки. Встречаешь человека — кашляешь. Одна единица — это человек, две — комплекс. Ты боишься разочароваться в другом человеке и с ужасом осознаёшь, что разочаровал кого-то любимого.
Люди — это планеты. Ни одна планета не впустит в свою орбиту другую, даже с хрен её знает какой там физической массой. Надо быть просто спутником, если желаешь находиться в поле притяжения близкой тебе планеты. Если ни при каком условии ты не расположен меняться, хочешь по-прежнему оставаться планетой, заведи себе спутницу, но только не обижайся, если однажды она повернётся к тебе тёмной стороной.
Время — на уголках рта при самом коротком поцелуе.

Время — на ноготке указательного пальца, брошенного в направлении памятника как последней достопримечательности смерти.

Время — на огоньке затухающей сигареты.

Время — на хвосте прозрачной пылинки, на небольшое время попадающей в свет настольный лампы и снова исчезающей в сумраке холодного вечера.

Время — на хоботке комара, расположившегося на запястье и пьющего твою кровь мелкими глотками.

Время — на тонкой дождинке, подрагивая, стекающей по булькающему стеклу тонкой линией горизонта.

Время — на кончике остро заточенного карандаша.


Сердце при выстреле минутной стрелки останавливается, и ты понимаешь, что твоя жизнь — на электризованном волоске; надо успеть вспомнить имя того человека, той женщины, огромные глаза которой преследуют тебя на протяжении нескольких последних лет котёнком сворачивающейся жизни.



Она держала тишину. В своих маленьких мягких ладошках. Прижала к моим небритым щекам руки, а я — молчал.
Я отражался в её глазах, я жил в её медленных зрачках, пока она не закрыла глаза и не уснула. Ей снился виноград. Она шла, напевая весёлую песенку про облака. Виноградины падали под ноги, а она, стараясь не раздавить их тоненькой ножкой, испуганно останавливалась. И только тогда она разглядывала в плодах винограда маленькие-маленькие яблоки. Когда она проснулась, меня не было.
«Значит, показалось», — подумала она, поворачиваясь на живот.
Согнув ногу в колене, она покачивала ей из стороны в сторону. Секундная стрелка стрекотала кузнечиком. В минуты, когда разговаривало только время, и наступала острая тишина, ей вспоминались строчки Хлебникова, и она читала эти строки, слегка приоткрывая рот:

Крылышкуя золотописьмом
Тончайших жил,
Кузнечик в кузов пуза уложил
Прибрежных много трав и вер.
Пинь, пинь, пинь! — тарарахнул зинзивер.
О, лебедиво!
О, озари!

Пара утренних сигарет, обязательно натощак и выкуренных наполовину — в знак раздвоенности мира, всегда приводило её в порядок. При этом вечный хаос в голове нисколько не мешал ей выглядеть привлекательно.
Когда у тебя плохое настроение, обязательно должен пойти дождь, разумеется, если это соответствует времени года и желанию послушать Вивальди. И он пошёл. Дождь колокольно накрапывал, казалось, карябая стёкла.
Она сидела и слушала музыку, венкообразно переплетающуюся с шорохом капель. Очищая кожуру, она отрезала от яблока тоненькие кусочки и клала их в рот, поднимая глаза, как бы демонстративно показывая безразличие к тому, что приходится жевать и глотать.
Понятно, что нож не может быть веретеном, но когда она порезала палец, и кровь капнула на обнажённое бедро, ей стало дурно. Она со своим тонким обонянием не выносила запаха крови.



Упасть в обморок, очнуться, осознать, что ты была без сознания, которое, как его не воспринимай, больше приближает нас к смерти — своей закручивающейся в спираль непрерывностью, где сны — это переход с одного витка на другой, нежели его полное отсутствие. Обмороки и сны позволяют вырваться из своего несостоятельного и бесперспективного состояния.
Она очнулась на диване, втягивающем её тело, как сигарету — заядлый курильщик. Белое, пушистое полотенце, будучи бесконечно-довольным своим месторасположением на высоком упрямом лбу, прохладной мокротой расслабляло и отталкивало от мысли о головной боли и от самой боли.
— Ты?! Значит, всё это время ты был рядом.



Время — на уголках рта при самом коротком поцелуе.



Зелёные, как леденцы, глаза (открывает их — как фантики разворачивает) пытались нащупать свет, бронзовый свет расстояния между нами. Она приподнялась на локтях.
— Ты нужен мне — банальней не придумаешь, — как воздух, как тишина, наполненная лёгкостью твоих солнечных поцелуев. Мне всегда казалось, будто мы все находимся на мраморной полке Вселенной. Вроде бы привыкла к одной блестящей статуэтке, ни на секунду не отводящей от тебя глаз-бусинок. Но приходит неряшливая домработница: и пыль толком не протрёт, и переставит тебя в другой угол. Ищешь глазами тот, знакомый сувенир, но мелькают одни оптовые слоники.



Время — на ноготке указательного пальца, брошенного в направлении памятника как последней достопримечательности смерти.



Она курила, не вынимая изо рта сигарету. Казалось, дымок петлёй закручивался вокруг розоватой шеи и тянулся к потолку, к которому она время от времени, прищуриваясь от едкого дыма, обращала взгляд.
— Ты чувствуешь мелодию тишины, глотающей мои нашёптанные слова? Она хрустит. Она чавкает. Сегодня утром пыталась вспомнить какую-нибудь молитву. Мне так страшно, я не знаю, как разговаривать с Богом. Представляешь, как глупо я буду выглядеть, если нам придётся встретиться. Нам будет не о чем перекинуться: я даже не знаю пары формальных фраз. Ах, если б я только могла поверить в Бога. Правда, есть стихи, более живые, нежели молитвы.



Время — на огоньке затухающей сигареты.



Свет в маленькой комнате задрожал и погас, оставляя в холодном сумраке потрескивание, напоминающее стрекотание кузнечика. Она стояла, боясь пошевелить темноту. Слова, звучащие из её невидимых уст, казалось, эхом выползали из веющей холодом пещеры.
— Мне страшно. Нет, темнота меня нисколько не беспокоит. Мне страшно оттого, что я не вижу тебя. Я даже боюсь вытянуть руку, а вдруг на расстояние вытянутой руки не окажется тебя, я не нащупаю твою кожу, я не почувствую твоё тепло.



Время — на хвосте прозрачной пылинки, на небольшое время попадающей в свет настольный лампы и снова исчезающей в сумраке холодного вечера.



Внезапно вспыхнул свет. Она прикрыла глаза ладошкой и тут же отстранила её, с недоумением поглядывая на свои тонкие фортепианные пальчики.
— Как странно! Я помню, что порезала палец, но какой именно — не могу вспомнить. Я не вижу даже напоминание о ране. Мне кажется, я постепенно начинаю сходить с ума. Было бы здорово — потеряться в лабиринте бессознательности и кричать оттуда всему прагматичному человечеству о своей законсервированной истине.



Время — на хоботке комара, расположившегося на запястье и пьющего твою кровь мелкими глотками.



Она подошла к окну, отодвинула штору и распахнула форточку. Свежий воздух оживил её дыхание. Она залпом вдыхала ветер и медленно, на мгновение контролируя объём лёгких, выдыхала.
— Так легко! Почему птицы не летают в такую погоду? Я бы, будь у меня крылья, непременно расправила их и полетела, полетела, глотая по пути звенящие цветочными колокольчиками капли. И пьянела бы, пьянела и вернулась бы домой только под утро, когда затухающие в медленном тумане фонари семафорили бы моему воображению.


Время — на тонкой дождинке, подрагивая, стекающей по булькающему стеклу тонкой линией горизонта.



А дождь всё шёл и шёл, и если бы у него было направление, например, Рио-де-Жанейро, он дошёл бы туда и вернулся — и нисколько бы не запыхался. Деревья, прижимая к себе листву, всё равно дрожали от холода. Она смотрела в окно, поцарапанное тонкими струйками. И я смотрел в то же окно.



Время — на кончике остро заточенного карандаша.



Пройдёт сто лет, и — как сказали бы люди, считающие года, как яблоки на базаре — мы умрём в один день. И в этом есть правда, если учитывать, что память как средство бескомпромиссной связи между людьми гораздо длиннее наших слишком коротких судеб. А при чём здесь дождь? Да просто он будет идти намного быстрее, чем в момент нашей общей и единственной жизни. И не важно, по какую сторону окна идёт дождь...



Сердце при выстреле минутной стрелки останавливается...

Рейтинг: +2 306 просмотров
Комментарии (1)
Сергей Сухонин # 5 июля 2012 в 12:17 0
Очень интересные рассуждения. Но, на мой взгляд, времени вообще нет, оно придумано Создателем для нас. И, тот, кто в "теме", может двигаться по нему и назад и вперед...Но это уже физика на грани фантастики, а не литература:))
 
Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
129
120
109
104
98
95
Подруги 11 ноября 2017 (Татьяна Петухова)
94
93
92
88
82
76
75
72
70
69
Тёщин сон 3 ноября 2017 (Тая Кузмина)
64
63
63
61
59
Предзимье 31 октября 2017 (Виктор Лидин)
57
56
51
51
45
45
43
41
38