ГлавнаяПрозаМалые формыМиниатюры → Кувырок назад

Кувырок назад

5 октября 2012 - Егорова Тамара
article81854.jpg



Осень в этом году  теплая и ласковая.   Солнце  за облаками, но  еще  не  холодно   и  легкий  ветерок  отдувает  волосы  со лба.  Слева  за забором  стук  и скрежет.  Это сосед  Славик  выворачивает какие-то  доски  с гвоздями.  Славик  постоянно что-то ломает и отдирает.  Бухает кувалдой  и  при этом бубнит  себе  под  нос. И так изо дня  в день.  Упорно и  фанатично,  как «першинг», идущий  на  цель.
Вскоре  его жилистые руки  свешиваются  на штакетник с моей стороны.  На голове кепка, в зубах беломорина,  глаз с прищуром. Перекур.
- Ну и что? – поводит головой, явно отыскивая  непорядок.
- Что?
- Смотри! Она скоро тебе забор свалит! – и  выставляет  заскорузлый  палец  в направлении колючего кривого дерева. Дерево высотой метра три.  Наклонилось и оперлось о сетчатый забор. Оперлось так, что забор прогнулся,  вот-вот  ляжет  на землю. Ветки усыпаны рыжими шариками.
- Это же облепиха!  
- Да хоть  пальма.  Смотри, как  прет  и так все  затенила.  А забор? Ждешь, когда  рухнет?  То-то козочки  тебе здесь порядок наведут. Есть что пожрать, - и  обводит взглядом  посадки. Я и сама знаю - надо что-то делать. Но, что?
- Может  укоротить? – робко вздыхаю я.
- Рубить, - у Славика неизменная тяга к разрушению.  - Рубить все!  
Выходит за ограду с топором и пытается подобраться к дереву с наружной стороны через кусты. Кусты разрослись, вытянулись, переплелись ветками, ощетинились  непроходимыми  джунглями. То там-то здесь  слышен его голос: Где? – он просто не видит снаружи  это дерево. Треск веток и приглушенное чертыханье, затем буханье топора.
- Куда! Это ж рябина!
Наконец, топор возникает прямо у кривого ствола.
- Вот он, зарраза… - опять буханье. - Железный, что ли? - Потрескивая, ствол  оседает. Вот все ниже, ниже и… повисает на заборе.
- Силен собака, щас мы его.

По  асфальту  шарканье  подошв, стук деревянной  клюшки.  
- Здравствуй, Тамарочка!
- Здравствуйте, тетя Люба!
Тетя Люба – худощавая  старушка  не деревенского   вида, в  темной  блузке, длинной  сатиновой юбке,  с прямой  спиной  и неизменной  крепдешиновой  косынкой  на аккуратной  породистой голове.  Ноги в кедах, в левой руке  -  простая  дерматиновая сумка, в правой  -  струганная  палка.  Как посох.  День - через два,   плывут над  дорогой равномерные деревянные постукивания:  тук-тук, тук-тук. Утром  в деревню, вечером обратно к станции. И так годами.  Загадочно и непонятно. Кто-то сказал: «Вечная странница».  По-моему  сосед напротив.  Точно он. Сосед – пограничник на пенсии, от скуки сидит у окна  и всех подозревает.  Наблюдает за проходящими:  когда прошел,  что понес, когда вернулся.  «Странницу»  подозревает больше всех.  И чего это она  мелькает  туда-сюда?  А носит в сумке что? Может быть баптистскую литературу. Так и говорит:  - «Опять баптистка пошла», и одергивает  занавеску.   
За оградой  чей-то лохматый пес принюхивает  траву, задирает лапу. Тетя Люба смотрит   голубыми  как у младенца глазами  чуть в сторону и вниз.  Рука, обсыпанная старческой гречкой,  сжимает и разжимает палку, как будто разминает затекшую  кисть, рот приоткрыт, грудь взволнованна  ходьбой.
- Здравствуй, Тамарочка, здравствуй, моя  милая. Как мама?
- Болеет  мама,  лежит.  Давление.  У вас-то как? – и вглядываюсь в  слезящиеся глаза.  –  Все ходите,  откуда силы?
- Хожу, Тамарочка, хожу, - и подергивает палкой.  Нельзя  нам  лежать.  Как ляжешь – так все.  Не поднимешься больше,   –  и улыбается. - Вижу – ты смотришь на меня.  Нет, не вижу, чувствую. Вижу-то плохо. Так, силуэты одни.  Рубишь что-то?
-  Облепиху. Совсем на забор легла.  
- Ну да. Раз легла, надо поправить. Надо.  А давление – что ж… плевать на него.  Как закружится у меня голова,  так я постою, отдышусь и дальше пойду.  Вот оно и давление. Что ж теперь с ним делать.  Да. Наше дело такое.
Ветерок треплет легкий платочек, играет  сатиновым  подолом.
И все же, куда она, полуслепая,  ходит?  И зачем?  Но, тетя Люба читает в мыслях: - Сестра  умерла моя.  Десять лет уже как. Здесь и похоронила. Здесь и родители мои лежат.  На кладбище вот  и приезжаю.  Зайду только в избу на минутку,  возьмусь рукой за лавку,  подержусь немного и на  могилки.  Еще  деревья,  что мои сажали.  Большие теперь выросли, тоже обойду всех, поглажу, поговорю с ними, а они молчат.  Слушают.  Веришь, Тамарочка?  Слушают! Вот я силой  и  напитываюсь от них и от дома.  Вот откуда и силы. А так бы давно уж слегла.  Да.  Привет своим передай,  хранит вас Бог. Пойду потихоньку.
Затихающий перестук и бормотание:   - А поправить надо. Чего ж не поправить.  Поглажу и поговорю,
поговорю и поглажу…

 - Щас  мы  ее,  - Славик  упорно продирается обратно. Пытается снять, одергивает руки, кряхтит и опять чертыхается.
- Ну чего там?
- Проволока. Колючая, е…
- Давайте помогу.
Хватаюсь за крайние ветки. Держа ствол на вытянутых руках, медленно выползаем на полянку. Лица развернуты друг к другу, то есть я пячусь задом.  Сама  в куртке, капюшон на голове.  Славик от старания высунул язык. Рот закрыт, а язык вытянут в бок. Через тонкую щелочку. Как это у него получается?
Вот и ползем.
Неожиданно, натыкаюсь пятками на что-то твердое, и  лицо  Славика улетает куда-то вверх. Чего это он? А прямо на меня падает дерево   -  раскинутый на ветках моток колючей проволоки,  летит  стремительно и неотвратимо.  Мама!  Взбрыкнули пятки, тряхнулся затылок,  ветки  уперлись в выставленные щитом  руки,  а я на спине, ноги почти вместе. Поза из гимнастического  комплекса  «Поверженный дракон».  Славик втаскивает язык, но испуганно  открывает рот: - Что у тебя было по физкультуре? – По кувыркам назад – пять с плюсом. - Ну-ну, - и с размаху пинает вазон с бархатцами.  –  Все из-за него!  Подлез, проклятый, - и  нервно тряхнув  спичечным коробком, закуривает  очередную беломорину.
А я  все еще на спине.
Да…  красивые  колючки,   твердые и острые, как  швейные  иглы.  Не иглы, а произведение искусства  и  для чего-то ж они нужны?  На мгновение  облака пробивает  солнечный луч.  Растекается  по  нежным листкам,  дрожит  размытой  капелькой  на  кончике  стального шипа.  Шип   близко  к глазам,  но,  частично перекрывает  этот пронзительный  луч.   Вот,  для чего нужны шипы – что бы  ловить солнце!  
-  Ну, встаешь? -  притушив  окурок, Славик  осторожно берется разгребать ветки.
-  Сейчас.
Побродив  по  моему лицу,  луч уходит  к себе.  Прячется  в  облаках.  Опять все серое. Перевожу взгляд  на  кучку  желтых щепок, на  обрубок ствола,  на  рассыпанные,  мертвеющие  листочки.  Поправили…
Нет, не дракон.  «Поверженный демон», как у Михаила Александровича.
-  Кто это?   
-  Врубель. -  Славик смотрит  тревожно.
-  Голова-то как?
-  Нормально голова. Давай, что ли, руку…

Ветер скрипит ставнями, свистит в проводах, закручивает листву. А в комнате тепло и тихо. Мягкий свет абажура. На полу  шипастые  ветки  облепленные рыжими шариками. Я на низенькой табуретке, в руках ножницы. Каждая ягодка срезается отдельно, но не уколоться все равно невозможно, как ни старайся.  Уже через час  пальцы исколоты, а  кастрюлька  едва на половину. Вот же ты… «Рыжая недотрога».  Перерыв. Завариваю горстку ягод в чай, растекается аромат, язык и небо щекочет приятная кислинка. Нет, все-таки  хороша!  Ну, так – что бы вырыть яму - надо ее копать.
В темном окне  пустота, но  мне  видятся  желтые  щепки, узенькие, выгнутые листочки  и  обрубок ствола,   а  где-то по асфальту  деревянное:  стук-стук,  голубые  как у младенца глаза и голос: - Поглажу и поговорю, поговорю и поглажу.
- А я посажу, - решаю твердо, этой же осенью, только подальше от забора, - и вновь берусь за ножницы.  

Через две недели я возвращалась в Москву. В багажнике – заботливо увязанная  чистой тряпицей кастрюлька. Осталось купить сахар. У пандуса  магазина «Продукты», жалась на ветру  одинокая фигурка пенсионерки. Серенькое пальтецо, вязаная шапочка на голове, а в руках пластиковая бутылка, наполненная  рыжими комочками.
Я не прошла мимо, как делаю обычно. Подошла  ближе и сразу узнала их, но все же спросила: - Что это?
Она сжала  пластик покрасневшими исколотыми пальцами, подняла  глаза и тихо, как бы самой себе ответила: - Это облепиха.
У пластиковой бутылки  было обрезано горлышко, ягоды разместились плотно, последние возвышались горкой. Это ж сколько надо собирать - подумала  я. Спросила:
- Можно я куплю у вас эту бутылку? - Она  подняла  слезящиеся от ветра глаза  и тревожно выдохнула:  двести! В сумке долго не находился кошелек, я перебирала  содержимое, она, видимо, приняла  мою заминку за нерешительность.
- А вы попробуйте собрать, - и выставила  опухшие пальцы,  покрытые черными точками, словно оперлась ими  о сотню иголок сразу.
- Конечно, конечно, - заторопилась  я, стараясь не показывать  свои. Есть!  Вот и кошелек и протянула ей пятьсот рублей. Она долго, недоверчиво смотрела на купюру, увидев мои пальцы, подняла голову и мы встретились взглядами, потом сделала движение что-то сказать, но, вдруг  сникла,  как-то неловко приняла  деньги и сразу же  заторопилась  прочь.
Ветер швырял рыжие листья, подгонял удаляющееся серенькое пальтецо, один прилип  к моей щеке. Мне показалось, что он узенький и выгнутый, как у облепихи, но это был лист бузины.

© Copyright: Егорова Тамара, 2012

Регистрационный номер №0081854

от 5 октября 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0081854 выдан для произведения:



Осень в этом году  теплая и ласковая.   Солнце  за облаками, но  еще  не  холодно   и  легкий  ветерок  отдувает  волосы  со лба.  Слева  за забором  стук  и скрежет.  Это сосед  Славик  выворачивает какие-то  доски  с гвоздями.  Славик  постоянно что-то ломает и отдирает.  Бухает кувалдой  и  при этом бубнит  себе  под  нос. И так изо дня  в день.  Упорно и  фанатично,  как «першинг», идущий  на  цель.
Вскоре  его жилистые руки  свешиваются  на штакетник с моей стороны.  На голове кепка, в зубах беломорина,  глаз с прищуром. Перекур.
- Ну и что? – поводит головой, явно отыскивая  непорядок.
- Что?
- Смотри! Она скоро тебе забор свалит! – и  выставляет  заскорузлый  палец  в направлении колючего кривого дерева. Дерево высотой метра три.  Наклонилось и оперлось о сетчатый забор. Оперлось так, что забор прогнулся,  вот-вот  ляжет  на землю. Ветки усыпаны рыжими шариками.
- Это же облепиха!  
- Да хоть  пальма.  Смотри, как  прет  и так все  затенила.  А забор? Ждешь, когда  рухнет?  То-то козочки  тебе здесь порядок наведут. Есть что пожрать, - и  обводит взглядом  посадки. Я и сама знаю - надо что-то делать. Но, что?
- Может  укоротить? – робко вздыхаю я.
- Рубить, - у Славика неизменная тяга к разрушению.  - Рубить все!  
Выходит за ограду с топором и пытается подобраться к дереву с наружной стороны через кусты. Кусты разрослись, вытянулись, переплелись ветками, ощетинились  непроходимыми  джунглями. То там-то здесь  слышен его голос: Где? – он просто не видит снаружи  это дерево. Треск веток и приглушенное чертыханье, затем буханье топора.
- Куда! Это ж рябина!
Наконец, топор возникает прямо у кривого ствола.
- Вот он, зарраза… - опять буханье. - Железный, что ли? - Потрескивая, ствол  оседает. Вот все ниже, ниже и… повисает на заборе.
- Силен собака, щас мы его.

По  асфальту  шарканье  подошв, стук деревянной  клюшки.  
- Здравствуй, Тамарочка!
- Здравствуйте, тетя Люба!
Тетя Люба – худощавая  старушка  не деревенского   вида, в  темной  блузке, длинной  сатиновой юбке,  с прямой  спиной  и неизменной  крепдешиновой  косынкой  на аккуратной  породистой голове.  Ноги в кедах, в левой руке  -  простая  дерматиновая сумка, в правой  -  струганная  палка.  Как посох.  День - через два,   плывут над  дорогой равномерные деревянные постукивания:  тук-тук, тук-тук. Утром  в деревню, вечером обратно к станции. И так годами.  Загадочно и непонятно. Кто-то сказал: «Вечная странница».  По-моему  сосед напротив.  Точно он. Сосед – пограничник на пенсии, от скуки сидит у окна  и всех подозревает.  Наблюдает за проходящими:  когда прошел,  что понес, когда вернулся.  «Странницу»  подозревает больше всех.  И чего это она  мелькает  туда-сюда?  А носит в сумке что? Может быть баптистскую литературу. Так и говорит:  - «Опять баптистка пошла», и одергивает  занавеску.   
За оградой  чей-то лохматый пес принюхивает  траву, задирает лапу. Тетя Люба смотрит   голубыми  как у младенца глазами  чуть в сторону и вниз.  Рука, обсыпанная старческой гречкой,  сжимает и разжимает палку, как будто разминает затекшую  кисть, рот приоткрыт, грудь взволнованна  ходьбой.
- Здравствуй, Тамарочка, здравствуй, моя  милая. Как мама?
- Болеет  мама,  лежит.  Давление.  У вас-то как? – и вглядываюсь в  слезящиеся глаза.  –  Все ходите,  откуда силы?
- Хожу, Тамарочка, хожу, - и подергивает палкой.  Нельзя  нам  лежать.  Как ляжешь – так все.  Не поднимешься больше,   –  и улыбается. - Вижу – ты смотришь на меня.  Нет, не вижу, чувствую. Вижу-то плохо. Так, силуэты одни.  Рубишь что-то?
-  Облепиху. Совсем на забор легла.  
- Ну да. Раз легла, надо поправить. Надо.  А давление – что ж… плевать на него.  Как закружится у меня голова,  так я постою, отдышусь и дальше пойду.  Вот оно и давление. Что ж теперь с ним делать.  Да. Наше дело такое.
Ветерок треплет легкий платочек, играет  сатиновым  подолом.
И все же, куда она, полуслепая,  ходит?  И зачем?  Но, тетя Люба читает в мыслях: - Сестра  умерла моя.  Десять лет уже как. Здесь и похоронила. Здесь и родители мои лежат.  На кладбище вот  и приезжаю.  Зайду только в избу на минутку,  возьмусь рукой за лавку,  подержусь немного и на  могилки.  Еще  деревья,  что мои сажали.  Большие теперь выросли, тоже обойду всех, поглажу, поговорю с ними, а они молчат.  Слушают.  Веришь, Тамарочка?  Слушают! Вот я силой  и  напитываюсь от них и от дома.  Вот откуда и силы. А так бы давно уж слегла.  Да.  Привет своим передай,  хранит вас Бог. Пойду потихоньку.
Затихающий перестук и бормотание:   - А поправить надо. Чего ж не поправить.  Поглажу и поговорю,
поговорю и поглажу…

 - Щас  мы  ее,  - Славик  упорно продирается обратно. Пытается снять, одергивает руки, кряхтит и опять чертыхается.
- Ну чего там?
- Проволока. Колючая, е…
- Давайте помогу.
Хватаюсь за крайние ветки. Держа ствол на вытянутых руках, медленно выползаем на полянку. Лица развернуты друг к другу, то есть я пячусь задом.  Сама  в куртке, капюшон на голове.  Славик от старания высунул язык. Рот закрыт, а язык вытянут в бок. Через тонкую щелочку. Как это у него получается?
Вот и ползем.
Неожиданно, натыкаюсь пятками на что-то твердое, и  лицо  Славика улетает куда-то вверх. Чего это он? А прямо на меня падает дерево   -  раскинутый на ветках моток колючей проволоки,  летит  стремительно и неотвратимо.  Мама!  Взбрыкнули пятки, тряхнулся затылок,  ветки  уперлись в выставленные щитом  руки,  а я на спине, ноги почти вместе. Поза из гимнастического  комплекса  «Поверженный дракон».  Славик втаскивает язык, но испуганно  открывает рот: - Что у тебя было по физкультуре? – По кувыркам назад – пять с плюсом. - Ну-ну, - и с размаху пинает вазон с бархатцами.  –  Все из-за него!  Подлез, проклятый, - и  нервно тряхнув  спичечным коробком, закуривает  очередную беломорину.
А я  все еще на спине.
Да…  красивые  колючки,   твердые и острые, как  швейные  иглы.  Не иглы, а произведение искусства  и  для чего-то ж они нужны?  На мгновение  облака пробивает  солнечный луч.  Растекается  по  нежным листкам,  дрожит  размытой  капелькой  на  кончике  стального шипа.  Шип   близко  к глазам,  но,  частично перекрывает  этот пронзительный  луч.   Вот,  для чего нужны шипы – что бы  ловить солнце!  
-  Ну, встаешь? -  притушив  окурок, Славик  осторожно берется разгребать ветки.
-  Сейчас.
Побродив  по  моему лицу,  луч уходит  к себе.  Прячется  в  облаках.  Опять все серое. Перевожу взгляд  на  кучку  желтых щепок, на  обрубок ствола,  на  рассыпанные,  мертвеющие  листочки.  Поправили…
Нет, не дракон.  «Поверженный демон», как у Михаила Александровича.
-  Кто это?   
-  Врубель. -  Славик смотрит  тревожно.
-  Голова-то как?
-  Нормально голова. Давай, что ли, руку…

Ветер скрипит ставнями, свистит в проводах, закручивает листву. А в комнате тепло и тихо. Мягкий свет абажура. На полу  шипастые  ветки  облепленные рыжими шариками. Я на низенькой табуретке, в руках ножницы. Каждая ягодка срезается отдельно, но не уколоться все равно невозможно, как ни старайся.  Уже через час  пальцы исколоты, а  кастрюлька  едва на половину. Вот же ты… «Рыжая недотрога».  Перерыв. Завариваю горстку ягод в чай, растекается аромат, язык и небо щекочет приятная кислинка. Нет, все-таки  хороша!  Ну, так – что бы вырыть яму - надо ее копать.
В темном окне  пустота, но  мне  видятся  желтые  щепки, узенькие, выгнутые листочки  и  обрубок ствола,   а  где-то по асфальту  деревянное:  стук-стук,  голубые  как у младенца глаза и голос: - Поглажу и поговорю, поговорю и поглажу.
- А я посажу, - решаю твердо, этой же осенью, только подальше от забора, - и вновь берусь за ножницы.  

Через две недели я возвращалась в Москву. В багажнике – заботливо увязанная  чистой тряпицей кастрюлька. Осталось купить сахар. У пандуса  магазина «Продукты», жалась на ветру  одинокая фигурка пенсионерки. Серенькое пальтецо, вязаная шапочка на голове, а в руках пластиковая бутылка, наполненная  рыжими комочками.
Я не прошла мимо, как делаю обычно. Подошла  ближе и сразу узнала их, но все же спросила: - Что это?
Она сжала  пластик покрасневшими исколотыми пальцами, подняла  глаза и тихо, как бы самой себе ответила: - Это облепиха.
У пластиковой бутылки  было обрезано горлышко, ягоды разместились плотно, последние возвышались горкой. Это ж сколько надо собирать - подумала  я. Спросила:
- Можно я куплю у вас эту бутылку? - Она  подняла  слезящиеся от ветра глаза  и тревожно выдохнула:  двести! В сумке долго не находился кошелек, я перебирала  содержимое, она, видимо, приняла  мою заминку за нерешительность.
- А вы попробуйте собрать, - и выставила  опухшие пальцы,  покрытые черными точками, словно оперлась ими  о сотню иголок сразу.
- Конечно, конечно, - заторопилась  я, стараясь не показывать  свои. Есть!  Вот и кошелек и протянула ей пятьсот рублей. Она долго, недоверчиво смотрела на купюру, увидев мои пальцы, подняла голову и мы встретились взглядами, потом сделала движение что-то сказать, но, вдруг  сникла,  как-то неловко приняла  деньги и сразу же  заторопилась  прочь.
Ветер швырял рыжие листья, подгонял удаляющееся серенькое пальтецо, один прилип  к моей щеке. Мне показалось, что он узенький и выгнутый, как у облепихи, но это был лист бузины.

Рейтинг: +3 308 просмотров
Комментарии (2)
Александр Сороковик # 15 мая 2013 в 21:51 0
Прозрачная жёлтая облепиховая осень... У нас на юге облепиха не растёт. А осень такая же... Спасибо Вам за глоток осени среди почти лета.
Егорова Тамара # 23 мая 2013 в 05:43 0
Как говорят: "зарисовка". Вот зарисовалось однажды по настроению. Спасибо, Алексаандр, читаете меня. Приятно.
 
Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
130
122
94
85
76
74
66
64
64
63
63
62
62
Перчатка 19 ноября 2017 (Виктор Лидин)
59
58
​Я И ТЫ 7 декабря 2017 (Эльвира Ищенко)
58
57
56
54
54
53
53
53
52
47
46
44
43
Синички 20 ноября 2017 (Тая Кузмина)
41
40