ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Жить хочется!

Жить хочется!

17 апреля 2012 - Валерий Панин




Вот вы мне скажите, каким, по вашему мнению, должен быть врач? Нет, я не имею в виду квалификацию, образованность и компетентность – тут всё понятно: врач должен быть во всём на высшем уровне. А вот чисто внешне, по человеческим качествам? Каким он должен быть?

Добреньким? Эдаким «айболитом», который каждого обречённого больного ласково хлопает по плечу и елейным голосом гундосит в ухо: «Не сокрушайтесь, друг мой! Это мы – коновалы – Вас в безнадёжные записали. Однако поверьте мне, из тех, на ком я в своё времечко крест поставил, далеко не все оправдали моё ожидание. Да-с! Некоторые, прямо скажем, обманули…»

Или бездушным? Роботом, глядящим на тебя оценивающим взглядом и монотонно вещающим: «Не буду вводить тебя в заблуждение, жить тебе осталось два, от силы три месяца. Можно, конечно, сдуру поверить в различные панацеи, но… уверяю тебя, на моей памяти не было ни одного пациента, кто бы смог опровергнуть мой прогноз. Ни-од-но-го!»

А может, стыдливо-трусливым? Их тех, кто отводит от вас свои глазки и едва слышно мямлит: «Э-э… мы Вас, так сказать, отпускаем домой… ну… чтобы Вы отдохнули, сил понабрались, а через два, или ещё лучше… через три месяца Вы сами… так сказать… придёте, и мы с новыми силами начнём бороться с Вашей, так сказать, болезнью. Уфф!»

Не знаете? Вот и я не знаю… Мне, например, «айболит» попался. Вышел я из его кабинета оглохшим и убитым. В голове вертелся обрывок фразы: «…не все оправдали моё ожидание… Да-с!» Короче, моя фиброма переросла в раковую опухоль, и мне даже не показана химиотерапия. Так вот! Полный п… апокалипсис, так сказать. Выписывают меня домой с давлением сто десять на семьдесят, горстью таблеток, название которых мне неизвестно, время приёма тоже – хочешь, прими сразу, чтобы не мучиться, а можешь растянуть удовольствие на «два, от силы три месяца». Не хочется замечать жаркий июль, птичий гомон, тополиный пух, прозрачное знойное небо. В общем, настроение такое – жить не хочется!

Коридоры в областной больнице длинные, переходов много. Иду и держу перед собою, наподобие букета, большой кулёк с таблетками – жёлтенькими, беленькими, синенькими, розовыми и красненькими. Разными. Мимо меня, обгоняя и на встречу, идут, бегут и шествуют больные, медсёстры, врачи, посетители. Взгляд по привычке автоматически отмечает: мужчина, женщина. Мужчин отметаю сразу, а вот женщин… Навстречу идёт, вернее, еле передвигается, почти старуха в халате и тапочках. Лицо у неё… наверное, через три месяца ко мне Смерть с таким обличием под капюшоном придёт. Жить, глядя на неё, не хочется! Кислая, как квашеная капуста весною.

Или вот – медсестра. Катит тележку с бельём на прожарку… Сколько же в ней здоровья! В каждом движении пудовых грудей и необъятных бёдер – вызов смерти. Пожалуй, трёх старух с косами сметёт с дороги и не заметит… Но ведь со мной не поделится же. Равнодушно скользнула по мне синим безобразием: «Слабак против моих ста пятнадцати!» Ещё бы! После года мытарств я, с ростом в сто восемьдесят пять сантиметров, весил чуть больше шестидесяти килограммов.

Меня обогнала спешащая врачиха. Рост под метр восемьдесят, плечи, талия, бёдра классические. Походка – каллиграфическая. Ох, уж эта мужская привычка! Само собой спина выпрямилась, шаг прибавил амплитуду – догонять кинулся. А она возьми и оглянись. Я аж остановился. Чуть таблетки не рассыпал. И тут же вспомнил, что жизни мне отмерили максимум три месяца. Куда ж Господь Бог смотрел, когда к такой фигуре лицо подбирал?.. Жить не хочется!

А эти двое… Сразу видно, что он её из гинекологии ведёт – красивая девушка лет двадцати с небольшим бледна до необычности. Видимо, большая потеря крови. Прыщавый паренёк поддерживает жену под руку и за талию. Слышен обрывок разговора: «…ты главное ей не верь! Как это – детей больше не будет?! Столько баб аборты делают и снова беременеют, а у тебя первый раз и сразу – детей никогда не будет. Нет-нет, мы сейчас поправимся, я машину наконец куплю, и мы тогда сможем себе позволить ребё…» Голос придурка смолк, а мне совсем стало паршиво.

Захожу в онкологическое отделение, отдаю медсестре на посту свою карту и роняю бесцветным голосом:
– А меня выписывают…

Медсестра – добрая женщина предпенсионного возраста. Поэтому она без обиняков кладёт тёплую, такую живую ладонь на моё холодное запястье и говорит:
– Ты, Палыч, съезди в Дубровку. Там Лукерья Кабылиха живёт – она порчу снимает, грыжи лечит. Глядишь, и твоей беде поможет… А ещё в церковь сходи, исповедайся и причастись. На всякий случай…

От последних слов так нехорошо стало, хоть вешайся! Силы совсем покинули меня, и я в отчаянье поплёлся в свою одиннадцатую палату собрать вещички. Ну их всех к …такой-то матери. Уеду к себе в Паньково, подальше от равнодушных и доброхотов. Подальше вообще ото всех. Пока есть силы, выкопаю себе могилу и сколочу гроб. Чтобы родня не мучилась и не проклинала, что уйму денег на похороны пришлось истратить. А ещё…

От скорбных и сладких моих мыслей оторвал злой, хриплый голос. Что-то подсказало мне, что слова касались моей персоны:
– Слышь, чмо длинное! Ты чего своим загробным видом здесь людям настроение портишь? Чего ты шлёпаешь тапочками, словно в штаны наложил? Ишь, отклячил задницу, плечи повесил, словно жизнь без него кончилась? Сдался? Умирать собрался? Так катись отсюда незаметно и не порти воздух тем, кто борется, кто в победу верит. А то, глядя на твою прокисшую морду, жить не охота! Катись отсюда, говно интеллигентное!

Я стою и тупо смотрю на говорившего человека. Это Куркова из шестой женской палаты. Она почти всегда молчала. А ещё говорили, что её муж бросил, после того, как узнал диагноз – рак лёгких. Худая, лысая после химиотерапии. Скулы торчат, нос заострился, ключицы… блин! Вся, словно экспонат в мемориальном музее «Освенцим». А глазища-то как горят! Чернющие, бездонные…

– Ну что уставился? – байковый халат не скрывал худых ног. Я совсем не ко времени начал представлять себе голую фигуру измождённой болезнью девушки. Она, видимо, заметила и смутилась. От этого сказала совсем уж гадость:
– Слава Богу, когда через три месяца я выйду отсюда полностью здоровой, тебя уже закопают, – она резко развернулась и скрылась за дверью.
– Дура ты, Куркова, – только и нашёлся я ответить, глядя на закрытую дверь палаты № 6. – И палата у тебя придурочная…

Всю дорогу до Панькова я вспоминал её слова, и в моей груди с новой силой закипала обида и злость на несправедливую брань. Что я ей сделал? Какую дорогу перешёл? Выздоровеет, понимаешь ли, она! Да я сам, может, вперёд выздоровею, и специально тебя встречать в больницу приду, чтоб ты от зависти свой поганый язык проглотила!

Гроб я сколотил, могилу выкопал. А ещё отремонтировал покосившийся отцовский дом, подлатал крышу и перебрал русскую печь. А ещё помог старенькой соседке Панкратихе поставить покос для коровы Зорьки, чьё молоко я уничтожал круглосуточно. А ещё заготовил дров, насушил трав и насобирал грибов и ягод столько, что хватило бы года на два. А тем временем мой срок закончился. Правда, я нисколько не чувствовал приближение смерти. Наоборот – в руках и ногах появилась крепость, дышал я ровно, без хрипов, а на костях, неведомо каким образом, наросло мясо. В стареньком  кухонном буфете покрылся пылью большой кулёк с разноцветными таблетками.

…Середина октября выдалась на редкость тёплой и солнечной. Золото было повсюду: в бездонном синем небе, на деревьях и на дорожках возле больничных корпусов. И она вышла после обеда вся золотая – жёлтое с блёстками платье и оранжевая кофта. Только короткие волосы и глаза были чёрными. И сверкали. Я преградил ей дорогу и протянул букет астр:
– Знаешь, Оксана Куркова, у меня есть дом, старенькая машина «Жигули», корова Зорька, куры, утки и прочая домашняя живность. Нет только хозяйки. Если ты не против…

Она внимательно смотрела на меня, словно что-то считывала с лица, с фигуры, с моих рук:
– А не боишься? Вдруг соглашусь.
– Боюсь. Вдруг не согласишься. Хотя ты за меня в ответе.
– Почему это?
– Благодаря тебе я выздоровел. Мне жить охота!
– А я вредная…
– А я храплю!
– Терпеть не могу храпа.
– И что?
– Я согласна! Я тоже жить хочу!

Всю дорогу в Паньково она сидела на переднем сидении и улыбалась, уткнув лицо в золотистые астры. А я украдкой смотрел на её округлые коленки и всё больше хотел жить…

© Copyright: Валерий Панин, 2012

Регистрационный номер №0042882

от 17 апреля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0042882 выдан для произведения:




Вот вы мне скажите, каким, по вашему мнению, должен быть врач? Нет, я не имею в виду квалификацию, образованность и компетентность – тут всё понятно: врач должен быть во всём на высшем уровне. А вот чисто внешне, по человеческим качествам? Каким он должен быть?

Добреньким? Эдаким «айболитом», который каждого обречённого больного ласково хлопает по плечу и елейным голосом гундосит в ухо: «Не сокрушайтесь, друг мой! Это мы – коновалы – Вас в безнадёжные записали. Однако поверьте мне, из тех, на ком я в своё времечко крест поставил, далеко не все оправдали моё ожидание. Да-с! Некоторые, прямо скажем, обманули…»

Или бездушным? Роботом, глядящим на тебя оценивающим взглядом и монотонно вещающим: «Не буду вводить тебя в заблуждение, жить тебе осталось два, от силы три месяца. Можно, конечно, сдуру поверить в различные панацеи, но… уверяю тебя, на моей памяти не было ни одного пациента, кто бы смог опровергнуть мой прогноз. Ни-од-но-го!»

А может, стыдливо-трусливым? Их тех, кто отводит от вас свои глазки и едва слышно мямлит: «Э-э… мы Вас, так сказать, отпускаем домой… ну… чтобы Вы отдохнули, сил понабрались, а через два, или ещё лучше… через три месяца Вы сами… так сказать… придёте, и мы с новыми силами начнём бороться с Вашей, так сказать, болезнью. Уфф!»

Не знаете? Вот и я не знаю… Мне, например, «айболит» попался. Вышел я из его кабинета оглохшим и убитым. В голове вертелся обрывок фразы: «…не все оправдали моё ожидание… Да-с!» Короче, моя фиброма переросла в раковую опухоль, и мне даже не показана химиотерапия. Так вот! Полный п… апокалипсис, так сказать. Выписывают меня домой с давлением сто десять на семьдесят, горстью таблеток, название которых мне неизвестно, время приёма тоже – хочешь, прими сразу, чтобы не мучиться, а можешь растянуть удовольствие на «два, от силы три месяца». Не хочется замечать жаркий июль, птичий гомон, тополиный пух, прозрачное знойное небо. В общем, настроение такое – жить не хочется!

Коридоры в областной больнице длинные, переходов много. Иду и держу перед собою, наподобие букета, большой кулёк с таблетками – жёлтенькими, беленькими, синенькими, розовыми и красненькими. Разными. Мимо меня, обгоняя и на встречу, идут, бегут и шествуют больные, медсёстры, врачи, посетители. Взгляд по привычке автоматически отмечает: мужчина, женщина. Мужчин отметаю сразу, а вот женщин… Навстречу идёт, вернее, еле передвигается, почти старуха в халате и тапочках. Лицо у неё… наверное, через три месяца ко мне Смерть с таким обличием под капюшоном придёт. Жить, глядя на неё, не хочется! Кислая, как квашеная капуста весною.

Или вот – медсестра. Катит тележку с бельём на прожарку… Сколько же в ней здоровья! В каждом движении пудовых грудей и необъятных бёдер – вызов смерти. Пожалуй, трёх старух с косами сметёт с дороги и не заметит… Но ведь со мной не поделится же. Равнодушно скользнула по мне синим безобразием: «Слабак против моих ста пятнадцати!» Ещё бы! После года мытарств я, с ростом в сто восемьдесят пять сантиметров, весил чуть больше шестидесяти килограммов.

Меня обогнала спешащая врачиха. Рост под метр восемьдесят, плечи, талия, бёдра классические. Походка – каллиграфическая. Ох, уж эта мужская привычка! Само собой спина выпрямилась, шаг прибавил амплитуду – догонять кинулся. А она возьми и оглянись. Я аж остановился. Чуть таблетки не рассыпал. И тут же вспомнил, что жизни мне отмерили максимум три месяца. Куда ж Господь Бог смотрел, когда к такой фигуре лицо подбирал?.. Жить не хочется!

А эти двое… Сразу видно, что он её из гинекологии ведёт – красивая девушка лет двадцати с небольшим бледна до необычности. Видимо, большая потеря крови. Прыщавый паренёк поддерживает жену под руку и за талию. Слышен обрывок разговора: «…ты главное ей не верь! Как это – детей больше не будет?! Столько баб аборты делают и снова беременеют, а у тебя первый раз и сразу – детей никогда не будет. Нет-нет, мы сейчас поправимся, я машину наконец куплю, и мы тогда сможем себе позволить ребё…» Голос придурка смолк, а мне совсем стало паршиво.

Захожу в онкологическое отделение, отдаю медсестре на посту свою карту и роняю бесцветным голосом:
– А меня выписывают…

Медсестра – добрая женщина предпенсионного возраста. Поэтому она без обиняков кладёт тёплую, такую живую ладонь на моё холодное запястье и говорит:
– Ты, Палыч, съезди в Дубровку. Там Лукерья Кабылиха живёт – она порчу снимает, грыжи лечит. Глядишь, и твоей беде поможет… А ещё в церковь сходи, исповедайся и причастись. На всякий случай…

От последних слов так нехорошо стало, хоть вешайся! Силы совсем покинули меня, и я в отчаянье поплёлся в свою одиннадцатую палату собрать вещички. Ну их всех к …такой-то матери. Уеду к себе в Паньково, подальше от равнодушных и доброхотов. Подальше вообще ото всех. Пока есть силы, выкопаю себе могилу и сколочу гроб. Чтобы родня не мучилась и не проклинала, что уйму денег на похороны пришлось истратить. А ещё…

От скорбных и сладких моих мыслей оторвал злой, хриплый голос. Что-то подсказало мне, что слова касались моей персоны:
– Слышь, чмо длинное! Ты чего своим загробным видом здесь людям настроение портишь? Чего ты шлёпаешь тапочками, словно в штаны наложил? Ишь, отклячил задницу, плечи повесил, словно жизнь без него кончилась? Сдался? Умирать собрался? Так катись отсюда незаметно и не порти воздух тем, кто борется, кто в победу верит. А то, глядя на твою прокисшую морду, жить не охота! Катись отсюда, говно интеллигентное!

Я стою и тупо смотрю на говорившего человека. Это Куркова из шестой женской палаты. Она почти всегда молчала. А ещё говорили, что её муж бросил, после того, как узнал диагноз – рак лёгких. Худая, лысая после химиотерапии. Скулы торчат, нос заострился, ключицы… блин! Вся, словно экспонат в мемориальном музее «Освенцим». А глазища-то как горят! Чернющие, бездонные…

– Ну что уставился? – байковый халат не скрывал худых ног. Я совсем не ко времени начал представлять себе голую фигуру измождённой болезнью девушки. Она, видимо, заметила и смутилась. От этого сказала совсем уж гадость:
– Слава Богу, когда через три месяца я выйду отсюда полностью здоровой, тебя уже закопают, – она резко развернулась и скрылась за дверью.
– Дура ты, Куркова, – только и нашёлся я ответить, глядя на закрытую дверь палаты № 6. – И палата у тебя придурочная…

Всю дорогу до Панькова я вспоминал её слова, и в моей груди с новой силой закипала обида и злость на несправедливую брань. Что я ей сделал? Какую дорогу перешёл? Выздоровеет, понимаешь ли, она! Да я сам, может, вперёд выздоровею, и специально тебя встречать в больницу приду, чтоб ты от зависти свой поганый язык проглотила!

Гроб я сколотил, могилу выкопал. А ещё отремонтировал покосившийся отцовский дом, подлатал крышу и перебрал русскую печь. А ещё помог старенькой соседке Панкратихе поставить покос для коровы Зорьки, чьё молоко я уничтожал круглосуточно. А ещё заготовил дров, насушил трав и насобирал грибов и ягод столько, что хватило бы года на два. А тем временем мой срок закончился. Правда, я нисколько не чувствовал приближение смерти. Наоборот – в руках и ногах появилась крепость, дышал я ровно, без хрипов, а на костях, неведомо каким образом, наросло мясо. В стареньком  кухонном буфете покрылся пылью большой кулёк с разноцветными таблетками.

…Середина октября выдалась на редкость тёплой и солнечной. Золото было повсюду: в бездонном синем небе, на деревьях и на дорожках возле больничных корпусов. И она вышла после обеда вся золотая – жёлтое с блёстками платье и оранжевая кофта. Только короткие волосы и глаза были чёрными. И сверкали. Я преградил ей дорогу и протянул букет астр:
– Знаешь, Оксана Куркова, у меня есть дом, старенькая машина «Жигули», корова Зорька, куры, утки и прочая домашняя живность. Нет только хозяйки. Если ты не против…

Она внимательно смотрела на меня, словно что-то считывала с лица, с фигуры, с моих рук:
– А не боишься? Вдруг соглашусь.
– Боюсь. Вдруг не согласишься. Хотя ты за меня в ответе.
– Почему это?
– Благодаря тебе я выздоровел. Мне жить охота!
– А я вредная…
– А я храплю!
– Терпеть не могу храпа.
– И что?
– Я согласна! Я тоже жить хочу!

Всю дорогу в Паньково она сидела на переднем сидении и улыбалась, уткнув лицо в золотистые астры. А я украдкой смотрел на её округлые коленки и всё больше хотел жить…

Рейтинг: +2 669 просмотров
Комментарии (2)
Юрий Табашников # 17 апреля 2012 в 06:48 0
Сильно.
Валерий Панин # 17 апреля 2012 в 07:44 0
Благодарю Вас, Юрий!
Популярная проза за месяц
143
126
123
102
97
97
97
94
93
91
90
90
89
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
88
85
82
81
80
80
77
77
77
75
74
74
74
73
70
64
46