зарисовки-3

10 января 2014 - юрий сотников
article180308.jpg
                        зарисовки-3 из романа сингрозена
 
  Есть тяга к многоэтажкам. Со стаметровой высоты видна вся панорама города: церкви с куполами и башни со шпилями, старинной постройки вокзал и древние домики прежде живых да богатых купцов; но поблизи от них, мелкоуютных, вытягиваются кверху суровые небоскрёбы, которых всё больше, и кажется что они как новоявленые инопланетные вояки окружают тысячелетнюю земную цивилизацию, чтобы взять её в полон, и мягко – добром да уговорами – но жёстко – по суду с прокурором – поглотить это старьё, пережевать его ветошный хлам, чтоб на выходе получился ещё один блестящий модерн.
  Высота завораживает своей безграничностью, беспределом мечты, которая из тесной души, сумняшейся в своих достижениях прежде по тёмным закоулкам, теперь словно выбрасывается в волю, погнув крыльями прутья железной решёты. И вот мечта уже носится среди звёзд, может быть стремясь улететь навсегда во вселенную, но цепкая память крючьями шпилей и крестами куполов хватко держит её за розовую рубашку, потому что на земле у мечты много больше серьёзной работы – и хоть она бывает нестойкая, слёзная, но люди всей несметной ордой шагают за ней, чтобы обрести славу или забвение.
  ===============================
 
  Надо терпеть. Такими уж создал господь: мясными да костистыми, венозными да жилистыми. Будь мы железными, никакой боли не было – окромя ржавчины.
  Лежу в куче металлолома и переговариваюсь с чугунными трубами да медными проводами – сам я, кусок листового люминия. Откуда привёзли? где что почём? долго ли ехали. А мне отвечают: в товарном вагоне из дальних земель, где что дешевле купить а тут подороже продать, измучились пылью дышать по дороге трясясь. Что видали на горизонте? как наши живут. Да чего там увидишь сквозь щели вагонных болтов: рельсы, шпалы, да ветер в озябших деревьях; иногда лишь высотные краны мелькнут вдалеке – огромная стройка, магнитка, стаханов, а мы всё лежим в западне; эх житуха, эх серость.
  ==================================
 
  Мне очень нравится простота в людях и в себе. Но не пустая безголовая, яво схожая с наглостью, когда грязными ногами неуклюжий слон лезет в чужие отношения и запретные души. А человеческая, когда я могу общаться на равных с патриархом и дворником – не сюся сверху вниз, но и не заискивая.
  У меня так пока что не получается. Для дворника всё равно внутри остаётся спесивое небрежение, будто он в жизни достиг много меньшего, а к патриарху я испытываю трепетный пиетет, который совсем неоправдан только лишь высотой его положения.
  Принимать каждого из людей как человека могут единственно дети. Потому что для них нет должностей, рангов, погон – и один другому третьему ровня. И хоть дети малы под присмотром родителей, но они истинно свободны.
  ===================================
 
  Поставили мы большую лоханку прямо на обеденный стол, и в неё вылили из кастрюли – густо да вкусно, как выливают поросяткам из ведра – горячий, наваристый, свёкольный борщ. Наш старик, хоть и не бригадир но самый уважаемый, пригласил всех ребят со своими ложками; заодно и прорабу назвался. Тот не погребовал знатным угощением, потому что уже давно глотал слюни от запаха доходящего яства, и хоть занял место с краешку на скамье, но в руки взял второй полувместительный половник, не найдя себе ложки свободной.
  Все глубоко вдохнули, и чокнувшись, выпили по первой чарке. А после по старшинству стали окунаться в пузырящийся борщ, и каждый подпирал свою ложку смачным куском ржаного хлеба, кой в магазин привозили из соседского монастыря, и каждому сей миг вспоминалось семейное предание, как сидели в старину родичи всем прадедовским гамузом за дубовым столом.
  Все вздохнули за прошлое, и не чокаясь, крякнули по второй. В глазах затуманилось то ли от водки, или горячего чесночного пара, а вернее что от скупых мужских слёз. И были те слёзы не по поводу давних годин да смертей, но просто из счастия жить, вспоминать и любить.
  ==================================
 
  Третий год уж идёт. А он всё так же ныряет в тот самый канализационный люк за полсотни метров от автобусной остановки. Там есть маленькая кухонька с обеденным столом, который он неизвестно как затащил через узкую дырку, и кровать сбитая из досок, но с полным набором постельного белья. У него целых три сменки грубых полотняных простыней, и он в начале каждого месяца собирает их одной кучкой, чтобы простирнуть заболоченными водами близкой реки, зимой даже нарошно пробивая полынью. Он и сам раз в неделю купается, но только на тех безлюдных местах, где вольготно развлекаются одни ужи да лягушки – не то чтобы он стесняется прохожих людей, а всего лишь чтоб самому не стеснить никого. Давно уже в его бирючливой жизни не было друзей да подруг, и он как-то незаметно, прохладно ко всему относясь, поотвык от любого общения, хоть даже здравствуйте-досвиданья.
 
  Ещё пяток лет отсюда назад он работал самым главным в администрации. То ли был губернатором, то ль даже верховным вождём. Во всяком случае, по дороге его бронечайку всегда сопровождали угрюмые мотоциклисты, сквозь маски которых под сияющим солнцем просвечивали на людей недоверие и хитрость. Иногда он возносился над своим любимым городом на большом вертолёте, и тогда в небо глазасто нацеливались пушки-зенитки из боевой стражи военного гарнизона, потому что восторженные дамы бросали цветастые чепчики к самым облакам, оказией цепляя лопасти летучих винтов. Все они любили его до обожания, как счастье недосягаемое но доступное потрогать руками.
  Он был очень мужичен да прост, и от этой простоты, попавшей в золочёный каркас надуманной сложности, он скоро пошёл по рукам. Бросил жену с маленькой дочкой и лучших друзей – а пристал как банный лист к своей голой обезличенной свите, коя хитро подсунула ему в койку одну глупышку из молодых депутаток.
 
  - Дурни. Вы посмотрите только, какая у меня капуста морковка свекла,- и он обвёл вокруг всё руками, вспахавшими весь этот прежде загаженный участок в красивый урожайный огород. Но видя, что чёрные костюмы с постными лицами совсем его не понимают, и даже всерьёз приняли за сумасшедшего, с праведным гневом схватил из сохнувшей кучи большую картоху и начал тыкать под нос каждому деревянному истукану.- Ну гляньте, какая чистенькая ровная! И все овощи у меня один к одному. А в вашей ратуше где я буду сажать? в цветочных горшках?
  =================================
 
  Послеработный вечер мой с дедом в сидении да бдении до полуночи начинается с бутылочки кальвадоса, которую я покупаю для нас в магазинчике. Продавщица – белокурая рыхлая, но добрая очень, потому что ни разу не обидела бранью – уже улыбается мне как приятелю, и даже не спрашивая сразу выставляет на прилавок два или три пузыря на выбор. Я о них говорю так фамильярно, оттого что кальвадосом внутри и не пахнет: это обычный сорокаградусный сидр, а попросту самогон из яблочной браги, настоянный на яблоках. Но деду моему он всё равно служит напоминанием, а быть может и крупномасштабной памятью о великих свершениях, хоть и состоявшихся только в его маленькой судьбе.
  Кобель давно уже не лает на меня как на всякого; он сначала бросается в ноги мои, рабски повиливая хвостом, и совесм не в надежде на косточку, но по привычке повиновенья тому кто в хате долго живёт – тут же, от радости что не получил ботинком по рёбрам, уже прыгает к моей грязной морде, сам вяжется мокрым сопливым носом, и мне приходится брезгливо утираться, делая всё же счастливый видок чтоб не обидеть дружка.
  На визги, и радость выходит старик на крыльцо. Он даже мельком не посмотрел на наши щенячьи восторги, средоточно уминая в жёлтых костлявых пальцах белую худющую сигаретку; но я уверен, что он ещё из хаты успел выглянуть в окно, оценивая размеры моей явно пополневшей сумки, и теперь довольный нарошно делает вид самого по себе. Ждёт, когда я заговорю с ним первый, чтобы и дальше надо мною сегодня важиться – но и я, чуя такое дело, спокойно разговариваю с кобельком, а ему ни полслова.
  Тогда он ехидно, с улыбочкой в небо, подзывает к себе пса – и тот конечно же кидается к нему со своими объятиями, во-первых потому что старик для всей своры здесь главный, а во-вторых оттого что их ласка редка. Старый кобель неискренен с молодым, а я играю с ними обоими, и все наши рамсы висят в воздухе, качаясь на верёвочке – мне всё равно приходится идти деду навстречу, да ещё с поклоном, чтобы не зацепить носом крылатые качели.
 
  Пёс утихает в своей щенячьей радости, потому что из хаты выходит дед с палкой. Того он боится: уже получил от него пару раз по хребту за буйные восторги – старик уважает не прыть а степенство, хоть среди людей ли, животных. Поэтому и я сбавляю свой шаг от калитки, и иду ему навстречу как старорежимный пристав, волоча впереди огрузневшее брюхо. На плечах у меня два погона и три эполета, сбоку шашка привязана вервью, на затылке фуражка с кокардой орла. Всё пищит во дворе и трясётся от страха.
  - Здравствуй, дедушка.- Утром я с ним не здороваюсь, уходя до рассвета, когда он ещё спит и храпит перекошенным носом. Драчлив был старик во прошедшее время, и много других шрамов помимо носопырки на душе да на теле осталось. Но я его страсти не видел, а лишь от соседей подробности слышал про всякие буйства, и ребята на мехколонне рассказывали – то там резанули, то здесь отмудохали.
  ===================================
 
  - Мамочка моя родненькая ненаглядная! она меня очень любит и сейчас придёт за мной!- не говорила а пела девчонка в детском саду, уже приготовив домой всю свою разноцветную одёжку.
  Когда её принимали в семью из детдома, то кукольное личико и голубенькие глазки будто бы сказали новоявленным родителям – ангела берёте, возрадуйтесь – и они счастливо удочерили её к двум своим сыновьям. Но на третий день, приобретясь в новом доме, из белого пушистого кролика выскочил злобный чёрный хорёк, и визжа да царапаясь, стал кататься в истерике по полу, требуя свежей замученной крови. Мать пьяница да отец в тюрьме выползли вдвоём из маленького угловатого тельца, плохо кормленого, мерзко воспитаного, кулаками да плюхами битого, вчера ещё ненавидимого воспитателями. С рук сдал! – на руки принял! – таскали девчонку по кускам шоколадные дяди и тёти, карамельно заботясь о ней и сворачивая резолюции в конфетные фантики – сладко, да пусто.
  Откуда у новой матери, юной как гривенник с монетного двора, нашлось для зверька, почти в будущем зверя, столько терпенья и нежности? будто это она в голодные годы революции, когда каждый искал себе норку укрыться от зверства, вытягивала из подвалов за острые уши волчат беспризорников, у которых отцов-матерей в лоб положили под красные да белые флаги кровожадные браконьеры; это она ждала ещё десять и двадцать, и тридцать после войны лет – кого? – да мужа любимого и сыновей ненаглядных, не богу и дьяволу, не смерти и жизни, а веря лишь только своей любви и надежде.
  ====================================
 
  Дед почти всё время – час, сутки, неделю, месяц, год, столетие – лежал молча и смотрел в потолок. Это для нас, ходячих да бегающих, на потолке возжались одни лишь мухи, и был он нам бел как земля в ноябре после покрова. Потому что мы могли двигаться по этой земле и видели все её сочные краски от каждого времени года – а дед грустно поглядывал в занавешенное окно, или опять же лупился под потолок где на белом экране рисовал для себя совершенно фантастические картины, в которых он выздоравливал как феникс испепленный и даже волшебно получал от всевышнего новую зрелую жизнь, где он для других не обуза.
  Дедушка очень стыдился попроситься покакать. Малая нужда его не так уж стесняла – он просто дожидался, когда все дамы выйдут из комнаты, и шептал мне – горшок дай – показывая глазами чтоб закрыть крепко дверку. Я накидывал крючок, и немного гребуя, подставлял горшок под его не по здоровью здоровый сыкун, который он конечно же сам переваливал через край – я б со страхом да отвращеньем за него и не взялся.
  Но вот по большой нужде деду приходилось поднимать на уши взрослых. Хорошо если рядом был сильный отец, и тогда дед попросту, вроде как со смешком над своими естественными позывами, задорно даже выкладывал бате гавнистую просьбу – и тот, так же свободно улыбаясь да по пути соря негрубыми мужицкими прибаутками, легко поднимал старика на руки и сажал его белым лебедем на стульчак с дыркой, под которой стояло помойное ведро. Но после этого обязательно надо было оставить дедунюшку одного, потому что какание дело очень интимное, внутриутробное, и только редкая сволочь может опорожниться на суетливой улице пред глазами прохожих – а я и сейчас, став взрослым мужиком, не смогу сесть даже рядом с бродячей собакой или приблудным котом, хотя казалось бы что они понимают в человеческих чувствах.
  А когда дома в трудный для деда момент оставались одни бабы, то вот была ему мука, адское наказание. Я сейчас думаю, что настоящая геенна из преисподней и есть скопище наших самых стыдных боязней да маний, которые всевидящий в душах господь сразу шмякает грешникам в порочный котёл всевозможных кар и наказаний, а черти размешивают их будто приправы в колдовском вареве. Самые страшные муки не те что телесны – но кои рвут сердце лохмотьями, и невозможно поставить заплатку, подшить хоть обузив сердечко своё до ребячьего.
  И вот гордый мой дед терпел; ужимался; кряхтел до последнего ангела, моля чтоб послал мужика; но когда бабьё совсем уже допекало его бестолковыми глупостями – молочка хочешь? поправить подушечку? что у тебя болит – он грубо срывался – дуры! посадите меня на горшок – и тут же вокруг него начиналась самая несуразная суета, которая только мешала привычному делу, тем более что бабы кудахтали над ним как над маленьким ребёнком, унижая до пелёнок и соски.
  ===================================
 
  Русские без веры жить не могут. И потому диктаторы, свергающие богов, сами становятся ими – кто вынужденно, а кто и по сласти. Оттого так легко наши люди принимали царей, императоров, бунтарей, даже татей на троне – и наилегчайше отнеслись к революционьерам, завалившим наземь все церкви с исусом, но давшим для людей другова великого бога – коммунизм. Пока в русских живёт вера, на нашей земле никогда не будет западной демократии, которая есть вседозволенность а значит безбожие. Наш мужик совершенно волен да свободен, но всегда под присмотром своего божечки, которого он сам выдумывает из подручного матерьяла хоть в небе ли, на троне – и верит ему как самому себе, потому что понимает о береженьи земных основ и устоев в тысячи раз больше всяких америков и европов.
 

© Copyright: юрий сотников, 2014

Регистрационный номер №0180308

от 10 января 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0180308 выдан для произведения:                         зарисовки-3 из романа сингрозена
 
  Есть тяга к многоэтажкам. Со стаметровой высоты видна вся панорама города: церкви с куполами и башни со шпилями, старинной постройки вокзал и древние домики прежде живых да богатых купцов; но поблизи от них, мелкоуютных, вытягиваются кверху суровые небоскрёбы, которых всё больше, и кажется что они как новоявленые инопланетные вояки окружают тысячелетнюю земную цивилизацию, чтобы взять её в полон, и мягко – добром да уговорами – но жёстко – по суду с прокурором – поглотить это старьё, пережевать его ветошный хлам, чтоб на выходе получился ещё один блестящий модерн.
  Высота завораживает своей безграничностью, беспределом мечты, которая из тесной души, сумняшейся в своих достижениях прежде по тёмным закоулкам, теперь словно выбрасывается в волю, погнув крыльями прутья железной решёты. И вот мечта уже носится среди звёзд, может быть стремясь улететь навсегда во вселенную, но цепкая память крючьями шпилей и крестами куполов хватко держит её за розовую рубашку, потому что на земле у мечты много больше серьёзной работы – и хоть она бывает нестойкая, слёзная, но люди всей несметной ордой шагают за ней, чтобы обрести славу или забвение.
  ===============================
 
  Надо терпеть. Такими уж создал господь: мясными да костистыми, венозными да жилистыми. Будь мы железными, никакой боли не было – окромя ржавчины.
  Лежу в куче металлолома и переговариваюсь с чугунными трубами да медными проводами – сам я, кусок листового люминия. Откуда привёзли? где что почём? долго ли ехали. А мне отвечают: в товарном вагоне из дальних земель, где что дешевле купить а тут подороже продать, измучились пылью дышать по дороге трясясь. Что видали на горизонте? как наши живут. Да чего там увидишь сквозь щели вагонных болтов: рельсы, шпалы, да ветер в озябших деревьях; иногда лишь высотные краны мелькнут вдалеке – огромная стройка, магнитка, стаханов, а мы всё лежим в западне; эх житуха, эх серость.
  ==================================
 
  Мне очень нравится простота в людях и в себе. Но не пустая безголовая, яво схожая с наглостью, когда грязными ногами неуклюжий слон лезет в чужие отношения и запретные души. А человеческая, когда я могу общаться на равных с патриархом и дворником – не сюся сверху вниз, но и не заискивая.
  У меня так пока что не получается. Для дворника всё равно внутри остаётся спесивое небрежение, будто он в жизни достиг много меньшего, а к патриарху я испытываю трепетный пиетет, который совсем неоправдан только лишь высотой его положения.
  Принимать каждого из людей как человека могут единственно дети. Потому что для них нет должностей, рангов, погон – и один другому третьему ровня. И хоть дети малы под присмотром родителей, но они истинно свободны.
  ===================================
 
  Поставили мы большую лоханку прямо на обеденный стол, и в неё вылили из кастрюли – густо да вкусно, как выливают поросяткам из ведра – горячий, наваристый, свёкольный борщ. Наш старик, хоть и не бригадир но самый уважаемый, пригласил всех ребят со своими ложками; заодно и прорабу назвался. Тот не погребовал знатным угощением, потому что уже давно глотал слюни от запаха доходящего яства, и хоть занял место с краешку на скамье, но в руки взял второй полувместительный половник, не найдя себе ложки свободной.
  Все глубоко вдохнули, и чокнувшись, выпили по первой чарке. А после по старшинству стали окунаться в пузырящийся борщ, и каждый подпирал свою ложку смачным куском ржаного хлеба, кой в магазин привозили из соседского монастыря, и каждому сей миг вспоминалось семейное предание, как сидели в старину родичи всем прадедовским гамузом за дубовым столом.
  Все вздохнули за прошлое, и не чокаясь, крякнули по второй. В глазах затуманилось то ли от водки, или горячего чесночного пара, а вернее что от скупых мужских слёз. И были те слёзы не по поводу давних годин да смертей, но просто из счастия жить, вспоминать и любить.
  ==================================
 
  Третий год уж идёт. А он всё так же ныряет в тот самый канализационный люк за полсотни метров от автобусной остановки. Там есть маленькая кухонька с обеденным столом, который он неизвестно как затащил через узкую дырку, и кровать сбитая из досок, но с полным набором постельного белья. У него целых три сменки грубых полотняных простыней, и он в начале каждого месяца собирает их одной кучкой, чтобы простирнуть заболоченными водами близкой реки, зимой даже нарошно пробивая полынью. Он и сам раз в неделю купается, но только на тех безлюдных местах, где вольготно развлекаются одни ужи да лягушки – не то чтобы он стесняется прохожих людей, а всего лишь чтоб самому не стеснить никого. Давно уже в его бирючливой жизни не было друзей да подруг, и он как-то незаметно, прохладно ко всему относясь, поотвык от любого общения, хоть даже здравствуйте-досвиданья.
 
  Ещё пяток лет отсюда назад он работал самым главным в администрации. То ли был губернатором, то ль даже верховным вождём. Во всяком случае, по дороге его бронечайку всегда сопровождали угрюмые мотоциклисты, сквозь маски которых под сияющим солнцем просвечивали на людей недоверие и хитрость. Иногда он возносился над своим любимым городом на большом вертолёте, и тогда в небо глазасто нацеливались пушки-зенитки из боевой стражи военного гарнизона, потому что восторженные дамы бросали цветастые чепчики к самым облакам, оказией цепляя лопасти летучих винтов. Все они любили его до обожания, как счастье недосягаемое но доступное потрогать руками.
  Он был очень мужичен да прост, и от этой простоты, попавшей в золочёный каркас надуманной сложности, он скоро пошёл по рукам. Бросил жену с маленькой дочкой и лучших друзей – а пристал как банный лист к своей голой обезличенной свите, коя хитро подсунула ему в койку одну глупышку из молодых депутаток.
 
  - Дурни. Вы посмотрите только, какая у меня капуста морковка свекла,- и он обвёл вокруг всё руками, вспахавшими весь этот прежде загаженный участок в красивый урожайный огород. Но видя, что чёрные костюмы с постными лицами совсем его не понимают, и даже всерьёз приняли за сумасшедшего, с праведным гневом схватил из сохнувшей кучи большую картоху и начал тыкать под нос каждому деревянному истукану.- Ну гляньте, какая чистенькая ровная! И все овощи у меня один к одному. А в вашей ратуше где я буду сажать? в цветочных горшках?
  =================================
 
  Послеработный вечер мой с дедом в сидении да бдении до полуночи начинается с бутылочки кальвадоса, которую я покупаю для нас в магазинчике. Продавщица – белокурая рыхлая, но добрая очень, потому что ни разу не обидела бранью – уже улыбается мне как приятелю, и даже не спрашивая сразу выставляет на прилавок два или три пузыря на выбор. Я о них говорю так фамильярно, оттого что кальвадосом внутри и не пахнет: это обычный сорокаградусный сидр, а попросту самогон из яблочной браги, настоянный на яблоках. Но деду моему он всё равно служит напоминанием, а быть может и крупномасштабной памятью о великих свершениях, хоть и состоявшихся только в его маленькой судьбе.
  Кобель давно уже не лает на меня как на всякого; он сначала бросается в ноги мои, рабски повиливая хвостом, и совесм не в надежде на косточку, но по привычке повиновенья тому кто в хате долго живёт – тут же, от радости что не получил ботинком по рёбрам, уже прыгает к моей грязной морде, сам вяжется мокрым сопливым носом, и мне приходится брезгливо утираться, делая всё же счастливый видок чтоб не обидеть дружка.
  На визги, и радость выходит старик на крыльцо. Он даже мельком не посмотрел на наши щенячьи восторги, средоточно уминая в жёлтых костлявых пальцах белую худющую сигаретку; но я уверен, что он ещё из хаты успел выглянуть в окно, оценивая размеры моей явно пополневшей сумки, и теперь довольный нарошно делает вид самого по себе. Ждёт, когда я заговорю с ним первый, чтобы и дальше надо мною сегодня важиться – но и я, чуя такое дело, спокойно разговариваю с кобельком, а ему ни полслова.
  Тогда он ехидно, с улыбочкой в небо, подзывает к себе пса – и тот конечно же кидается к нему со своими объятиями, во-первых потому что старик для всей своры здесь главный, а во-вторых оттого что их ласка редка. Старый кобель неискренен с молодым, а я играю с ними обоими, и все наши рамсы висят в воздухе, качаясь на верёвочке – мне всё равно приходится идти деду навстречу, да ещё с поклоном, чтобы не зацепить носом крылатые качели.
 
  Пёс утихает в своей щенячьей радости, потому что из хаты выходит дед с палкой. Того он боится: уже получил от него пару раз по хребту за буйные восторги – старик уважает не прыть а степенство, хоть среди людей ли, животных. Поэтому и я сбавляю свой шаг от калитки, и иду ему навстречу как старорежимный пристав, волоча впереди огрузневшее брюхо. На плечах у меня два погона и три эполета, сбоку шашка привязана вервью, на затылке фуражка с кокардой орла. Всё пищит во дворе и трясётся от страха.
  - Здравствуй, дедушка.- Утром я с ним не здороваюсь, уходя до рассвета, когда он ещё спит и храпит перекошенным носом. Драчлив был старик во прошедшее время, и много других шрамов помимо носопырки на душе да на теле осталось. Но я его страсти не видел, а лишь от соседей подробности слышал про всякие буйства, и ребята на мехколонне рассказывали – то там резанули, то здесь отмудохали.
  ===================================
 
  - Мамочка моя родненькая ненаглядная! она меня очень любит и сейчас придёт за мной!- не говорила а пела девчонка в детском саду, уже приготовив домой всю свою разноцветную одёжку.
  Когда её принимали в семью из детдома, то кукольное личико и голубенькие глазки будто бы сказали новоявленным родителям – ангела берёте, возрадуйтесь – и они счастливо удочерили её к двум своим сыновьям. Но на третий день, приобретясь в новом доме, из белого пушистого кролика выскочил злобный чёрный хорёк, и визжа да царапаясь, стал кататься в истерике по полу, требуя свежей замученной крови. Мать пьяница да отец в тюрьме выползли вдвоём из маленького угловатого тельца, плохо кормленого, мерзко воспитаного, кулаками да плюхами битого, вчера ещё ненавидимого воспитателями. С рук сдал! – на руки принял! – таскали девчонку по кускам шоколадные дяди и тёти, карамельно заботясь о ней и сворачивая резолюции в конфетные фантики – сладко, да пусто.
  Откуда у новой матери, юной как гривенник с монетного двора, нашлось для зверька, почти в будущем зверя, столько терпенья и нежности? будто это она в голодные годы революции, когда каждый искал себе норку укрыться от зверства, вытягивала из подвалов за острые уши волчат беспризорников, у которых отцов-матерей в лоб положили под красные да белые флаги кровожадные браконьеры; это она ждала ещё десять и двадцать, и тридцать после войны лет – кого? – да мужа любимого и сыновей ненаглядных, не богу и дьяволу, не смерти и жизни, а веря лишь только своей любви и надежде.
  ====================================
 
  Дед почти всё время – час, сутки, неделю, месяц, год, столетие – лежал молча и смотрел в потолок. Это для нас, ходячих да бегающих, на потолке возжались одни лишь мухи, и был он нам бел как земля в ноябре после покрова. Потому что мы могли двигаться по этой земле и видели все её сочные краски от каждого времени года – а дед грустно поглядывал в занавешенное окно, или опять же лупился под потолок где на белом экране рисовал для себя совершенно фантастические картины, в которых он выздоравливал как феникс испепленный и даже волшебно получал от всевышнего новую зрелую жизнь, где он для других не обуза.
  Дедушка очень стыдился попроситься покакать. Малая нужда его не так уж стесняла – он просто дожидался, когда все дамы выйдут из комнаты, и шептал мне – горшок дай – показывая глазами чтоб закрыть крепко дверку. Я накидывал крючок, и немного гребуя, подставлял горшок под его не по здоровью здоровый сыкун, который он конечно же сам переваливал через край – я б со страхом да отвращеньем за него и не взялся.
  Но вот по большой нужде деду приходилось поднимать на уши взрослых. Хорошо если рядом был сильный отец, и тогда дед попросту, вроде как со смешком над своими естественными позывами, задорно даже выкладывал бате гавнистую просьбу – и тот, так же свободно улыбаясь да по пути соря негрубыми мужицкими прибаутками, легко поднимал старика на руки и сажал его белым лебедем на стульчак с дыркой, под которой стояло помойное ведро. Но после этого обязательно надо было оставить дедунюшку одного, потому что какание дело очень интимное, внутриутробное, и только редкая сволочь может опорожниться на суетливой улице пред глазами прохожих – а я и сейчас, став взрослым мужиком, не смогу сесть даже рядом с бродячей собакой или приблудным котом, хотя казалось бы что они понимают в человеческих чувствах.
  А когда дома в трудный для деда момент оставались одни бабы, то вот была ему мука, адское наказание. Я сейчас думаю, что настоящая геенна из преисподней и есть скопище наших самых стыдных боязней да маний, которые всевидящий в душах господь сразу шмякает грешникам в порочный котёл всевозможных кар и наказаний, а черти размешивают их будто приправы в колдовском вареве. Самые страшные муки не те что телесны – но кои рвут сердце лохмотьями, и невозможно поставить заплатку, подшить хоть обузив сердечко своё до ребячьего.
  И вот гордый мой дед терпел; ужимался; кряхтел до последнего ангела, моля чтоб послал мужика; но когда бабьё совсем уже допекало его бестолковыми глупостями – молочка хочешь? поправить подушечку? что у тебя болит – он грубо срывался – дуры! посадите меня на горшок – и тут же вокруг него начиналась самая несуразная суета, которая только мешала привычному делу, тем более что бабы кудахтали над ним как над маленьким ребёнком, унижая до пелёнок и соски.
  ===================================
 
  Русские без веры жить не могут. И потому диктаторы, свергающие богов, сами становятся ими – кто вынужденно, а кто и по сласти. Оттого так легко наши люди принимали царей, императоров, бунтарей, даже татей на троне – и наилегчайше отнеслись к революционьерам, завалившим наземь все церкви с исусом, но давшим для людей другова великого бога – коммунизм. Пока в русских живёт вера, на нашей земле никогда не будет западной демократии, которая есть вседозволенность а значит безбожие. Наш мужик совершенно волен да свободен, но всегда под присмотром своего божечки, которого он сам выдумывает из подручного матерьяла хоть в небе ли, на троне – и верит ему как самому себе, потому что понимает о береженьи земных основ и устоев в тысячи раз больше всяких америков и европов.
 
Рейтинг: 0 157 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
96
96
93
92
91
90
86
82
80
80
79
73
72
70
69
66
66
66
64
63
61
58
58
56
54