ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Электричество

Электричество

1 января 2012 - Iv Olendr
article10712.jpg

Эти обои припыленного розового цвета смотрят на меня лицами своих орнаментов: вот бронзовый человек-цветок с виноградно-усиково закрученными рогами и раздутыми щеками, он набрал в свои щеки воздуха, страшно выпучил свои глаза, но захохочет сейчас,  как миленький,  если я буду щекотать его чёрной маминой шпилькой, которую  нашла на, тоже, как ни странно, тёмно-розовом полу из скользких  квадратов, которые вчера натирал мастикой мой весельчак- папа. Он это делал так самозабвенно, катаясь на шерстяных тряпках и щетках. Мне тоже понравилось чувствовать эту скорость, стоять на его ступне, давить своими мягкими пятками на его шевелящиеся сухожилья и держаться руками за ногу, прижавшись ухом к коленке, чтобы слышать ее хруст во время его легких приседаний в скольжении ёлочкой.

  Но веселье было не в нашей произвольной программе безконьковых  фигуристов, а в том, что папа с нетерпением ожидал каждого нового  гостя, каждого родственника, который так был рад новоселью, что обязательно падал на розовом зеркале нашего огромного нового зала. И папа им при этом скорбно сообщал, что нужно быть осторожней, потому как это Мастер с Большой Буквы воспользовался мастикой, и блестел своими хитрыми зелёными глазами.
 
А я не хитрила, я просто  заливисто хохотала, падая рядом с каждым новым клоуном. Им ничего не оставалось другого, только смеяться вместе со мной, брать меня на руки, целовать в лицо и макушку, и доставать из сумок что-нибудь интересное.

Вот маленькая плюшевая жёлтая собачка с огромным металлическим ключом в животе, которая может вертеть своим хвостом, словно пропеллером. Если к хвосту приставить палец, то собачка начнет кружиться вокруг него, пытаясь догнать свой хвост и падая от злости на бок, оттого, что ей никогда это не удается. Я могу вытащить этот уродливый ключ и отломать этот надоедливый вертлявый хвостик. «На грызи!»  Она не хочет, обиделась. «Я сейчас тебя заверну в носовой платок и ты больше не сможешь заметить, что у тебя больше нет хвоста. И мы снова сможем дружить. Нет? Молчишь? Что-то платок не хочет заворачиваться куколкой».

  Пойду к маме за помощью.  Сразу страшно спрыгнуть с дивана, потому что можно больно удариться носом. Мама, конечно, сразу прибежит на мой, отражающийся в тонких звенящих бокалах и стёклах серванта, крик. «У кошки боли, у собачки боли, у хрюшки боли, у бегемотюшки боли, а у Инночки – не боли! У моей сладенькой  проходи!»  Мама такая вкусная, пахнет молоком и ванильными булочками, если ее трогать, то она в некоторых местах тоже, как булочка. А ключицы у нее тонкие, как тонкие ветки совсем, которые я вчера закопала в песочнице, и мама не любит, когда я вдеваю под них свои пальцы, убирает их своим подбородком и щекой. Теперь я могу потрогать ее лицо, оно не похоже на булочки маминой груди, а, словно немытый тёплый персик, прямо с дерева, бархатисто-гладкий. И еще можно пошевелить ее черные брови. Из собольей чайки они становятся такими смешными и растрепанными. Мама бодает меня в живот.  «Придёт коза рогатая! Придёт коза бодатая! Забодаю-забодаю!!»

      Теперь можно снова засмеяться и вцепиться маме в волосы, чтобы она разгибала мои пальцы, по одному. «Ах, ты, разбойница! Давай свою руку! Сорока–ворона кашку варила, деток кормила. Этому дала и этому дала, этому дала и этому дала. А этому не дала!! Он воду не носил, дров не рубил, печь не топил, кашу не варил, детей не кормил. А-та-та, а-та-та! Вот тебе, разбойнице!! Сейчас откушу твой мизинчик!!»  А папа крикнет из соседней комнаты, выглянув в дверной проём: « Она не разбойница! Она - наш блямблямчик и цюрюпупик…»

Но сейчас мне падать не хочется. Поэтому я переворачиваюсь на живот и пытаюсь достать ногами до пола, съезжаю, съезжаю, но все равно не достаю, пока не обрываюсь вниз, стянув на себя покрывало с дивана. Оказывается, что на попу падать совсем не больно, это не то, что нос или лоб. Собачка со мной, платок достану сейчас из-под покрывала, в его складках нелегко разобраться… вот его кончик! Я люблю, когда мне из этого платка делают смешную куклу, которая может танцевать двумя завязанными узелками с продетыми  в них пальцами и качать чиполинковым узелком головы, которую держат за шею второй рукой. Но у меня так не выходит! Могу только накрутить вокруг пальца или вокруг моей новой раненой собачки. Шпилька все это время в складке моей ладошки, она от этого стала даже влажной.

Мне же нужно к маме! Идем с собачкой через зал по скользкому полу…можно немного и проползти на двух коленках и одной руке до прихожей. Прихожая какая-то длинная и мрачная в своём холодном масляном темно-голубом цвете. А из спальни струится яркий летний свет и пахнет олифой и замазкой, или только олифой, я не уверена, что я сейчас слышу запах замазки в этом резком олифяном духе. Я просто знаю запах замазки и думаю, что ею должно тоже пахнуть, потому что два моих деда сейчас работают замазчиками наших окон, то ли прикрепляя эти стекла, то ли утепляя наш дом...

Оба деда поворачиваются ко мне: и дедушка-голубчик Фёдор Харитонович-садовое яблочко (он вдохновлённо так себя называл мне, особенно в поздравительных открытках), и дедушка Ваня, который ко мне приходил всегда в дом Дедом Панасом: «Добрий вечір вам, малятка! Любі хлопчики й дівчатка!» и имел нескончаемый склад конфет для меня, под своей подушкой.  Они смотрят и улыбаются. Я им тоже улыбнусь и помашу собачкой с платком. Мамы нет. Поэтому я бросаю и платочек, и игрушку в угол, раз мне никто не хочет помогать.

Уже мне хочется спать, глаза становятся поволочными, проваливаются в сон. Потру их со скрипом кулаками. Сейчас меня покормят манной кашей. Я слышу запах сбежавшего на плиту молока и ванили, а это  значит, что мама готовит мне пудинг. И даст мне эту ароматную манку, залитую малиновым киселём, в красивой стеклянной прозрачно-разноцветно-полосатой плошке и я буду наблюдать как постепенно, цвет за цветом, будет открываться мне ее психоделическая радуга.

Но меня никто не забирает. И я плетусь, прижавшись одним плечом к стене, а второй рукой  -  веду параллельные линии шпилькой по прохладной пупырчатой  стене коридора, по белому наличнику двери, дальше – уже оставляя вдавленный след на обоях зала, линии все параллельны, пространство не становится бесконечным, какие бы сложные фигуры я не пыталась продавить, а местами и прорвать на обоях. Шпилька падает, я поднимаю ее и провожу линии по плинтусу. Когда я выпрямляюсь, то прямо передо мной оказывается синяя розетка.

Я обвожу ее шпилькой несколько раз по внешней окружности, потом наступает очередь вписанной фигуры, одним кончиком шпильки я попадаю в одну дырку, потом снова одним – во вторую. Нужно постараться теперь попасть в две одновременно…это сложнее…но у меня, наконец, получается!

  Электричество!  ЭЛЕКТРИЧЕСТВО!!!  Оно прошло палящим светом через огненную шпильку, мою руку, сверкнуло гудяще-трансформаторно в моём мозгу, сделало мне африканс из кудрей и, наконец,  в чернотой мерцающей темноте, вместе со звуком выбивших  новых пробок, которые папа только вчера поменял, вместо прежних,  «жучковых»,  доставшихся от строителей или рачительных соседей, закончилось.

Вбежавший папа наградил меня попопиной и девизом: « Шпилька – розетка – вава!!!»  Женская половина из мамы, бабушки Жени (урождённой Агнешки Вицентиевны Олендр, но о ней я вам позже еще расскажу много историй) и четырнадцатилетней сестры моего отца Надежды, возопила: «Изверг!!! Издевается над ребёнком!! Посмотри на её руку!!»
« А с тобой я ещё разберусь!!», - с дрожащими губами и руками, угрожает маме. «Будешь знать, как разбрасывать свои причандалы!! А, если бы я не поменял пробки??», - сжав зубы, кинематографично играет желваками.

Мама плачет и я включаю свою сирену скорой помощи. Больница рядом и они бегут со мной, мимо медленных зелёных колышущихся трав, мимо песков и котлованов еще непостроящихся  корпусов, мимо таких еще маленьких деревьев, их слёзы летят дождём на мою руку, ладошка которой превращается в прозрачный новогодний шар. Я навсегда запоминаю: « Шпилька – розетка – вава!!!», и буду часто это повторять в ближайшие годы…

  У меня теперь хорошая, можно сказать, особенная память, я могу запоминать все, что мне интересно, очень быстро. Я теперь даже помню то, что успела раньше, до контакта с Электричеством, забыть: свой первый дом,в котором я появилась только тогда, когда меня принесли и уложили в бело-синюю коляску, видимо доставшуюся мне от умершего в роддоме брата Ванечки.

И еще я теперь могу чувствовать электричество, пропускать энергии через пальцы и следить за искажающимся временем и пространством. А линии  рисуют и рисуют свои параллельные непересечения, так и стремясь в бесконечном времени найти точку бесконечности пространства.

© Copyright: Iv Olendr, 2012

Регистрационный номер №0010712

от 1 января 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0010712 выдан для произведения:

Эти обои припыленного розового цвета смотрят на меня лицами своих орнаментов: вот бронзовый человек-цветок с виноградно-усиково закрученными рогами и раздутыми щеками, он набрал в свои щеки воздуха, страшно выпучил свои глаза, но захохочет сейчас,  как миленький,  если я буду щекотать его чёрной маминой шпилькой, которую  нашла на, тоже, как ни странно, тёмно-розовом полу из скользких  квадратов, которые вчера натирал мастикой мой весельчак- папа. Он это делал так самозабвенно, катаясь на шерстяных тряпках и щетках. Мне тоже понравилось чувствовать эту скорость, стоять на его ступне, давить своими мягкими пятками на его шевелящиеся сухожилья и держаться руками за ногу, прижавшись ухом к коленке, чтобы слышать ее хруст во время его легких приседаний в скольжении ёлочкой.

  Но веселье было не в нашей произвольной программе безконьковых  фигуристов, а в том, что папа с нетерпением ожидал каждого нового  гостя, каждого родственника, который так был рад новоселью, что обязательно падал на розовом зеркале нашего огромного нового зала. И папа им при этом скорбно сообщал, что нужно быть осторожней, потому как это Мастер с Большой Буквы воспользовался мастикой, и блестел своими хитрыми зелёными глазами.
 
А я не хитрила, я просто  заливисто хохотала, падая рядом с каждым новым клоуном. Им ничего не оставалось другого, только смеяться вместе со мной, брать меня на руки, целовать в лицо и макушку, и доставать из сумок что-нибудь интересное.

Вот маленькая плюшевая жёлтая собачка с огромным металлическим ключом в животе, которая может вертеть своим хвостом, словно пропеллером. Если к хвосту приставить палец, то собачка начнет кружиться вокруг него, пытаясь догнать свой хвост и падая от злости на бок, оттого, что ей никогда это не удается. Я могу вытащить этот уродливый ключ и отломать этот надоедливый вертлявый хвостик. «На грызи!»  Она не хочет, обиделась. «Я сейчас тебя заверну в носовой платок и ты больше не сможешь заметить, что у тебя больше нет хвоста. И мы снова сможем дружить. Нет? Молчишь? Что-то платок не хочет заворачиваться куколкой».

  Пойду к маме за помощью.  Сразу страшно спрыгнуть с дивана, потому что можно больно удариться носом. Мама, конечно, сразу прибежит на мой, отражающийся в тонких звенящих бокалах и стёклах серванта, крик. «У кошки боли, у собачки боли, у хрюшки боли, у бегемотюшки боли, а у Инночки – не боли! У моей сладенькой  проходи!»  Мама такая вкусная, пахнет молоком и ванильными булочками, если ее трогать, то она в некоторых местах тоже, как булочка. А ключицы у нее тонкие, как тонкие ветки совсем, которые я вчера закопала в песочнице, и мама не любит, когда я вдеваю под них свои пальцы, убирает их своим подбородком и щекой. Теперь я могу потрогать ее лицо, оно не похоже на булочки маминой груди, а, словно немытый тёплый персик, прямо с дерева, бархатисто-гладкий. И еще можно пошевелить ее черные брови. Из собольей чайки они становятся такими смешными и растрепанными. Мама бодает меня в живот.  «Придёт коза рогатая! Придёт коза бодатая! Забодаю-забодаю!!»

      Теперь можно снова засмеяться и вцепиться маме в волосы, чтобы она разгибала мои пальцы, по одному. «Ах, ты, разбойница! Давай свою руку! Сорока–ворона кашку варила, деток кормила. Этому дала и этому дала, этому дала и этому дала. А этому не дала!! Он воду не носил, дров не рубил, печь не топил, кашу не варил, детей не кормил. А-та-та, а-та-та! Вот тебе, разбойнице!! Сейчас откушу твой мизинчик!!»  А папа крикнет из соседней комнаты, выглянув в дверной проём: « Она не разбойница! Она - наш блямблямчик и цюрюпупик…»

Но сейчас мне падать не хочется. Поэтому я переворачиваюсь на живот и пытаюсь достать ногами до пола, съезжаю, съезжаю, но все равно не достаю, пока не обрываюсь вниз, стянув на себя покрывало с дивана. Оказывается, что на попу падать совсем не больно, это не то, что нос или лоб. Собачка со мной, платок достану сейчас из-под покрывала, в его складках нелегко разобраться… вот его кончик! Я люблю, когда мне из этого платка делают смешную куклу, которая может танцевать двумя завязанными узелками с продетыми  в них пальцами и качать чиполинковым узелком головы, которую держат за шею второй рукой. Но у меня так не выходит! Могу только накрутить вокруг пальца или вокруг моей новой раненой собачки. Шпилька все это время в складке моей ладошки, она от этого стала даже влажной.

Мне же нужно к маме! Идем с собачкой через зал по скользкому полу…можно немного и проползти на двух коленках и одной руке до прихожей. Прихожая какая-то длинная и мрачная в своём холодном масляном темно-голубом цвете. А из спальни струится яркий летний свет и пахнет олифой и замазкой, или только олифой, я не уверена, что я сейчас слышу запах замазки в этом резком олифяном духе. Я просто знаю запах замазки и думаю, что ею должно тоже пахнуть, потому что два моих деда сейчас работают замазчиками наших окон, то ли прикрепляя эти стекла, то ли утепляя наш дом...

Оба деда поворачиваются ко мне: и дедушка-голубчик Фёдор Харитонович-садовое яблочко (он вдохновлённо так себя называл мне, особенно в поздравительных открытках), и дедушка Ваня, который ко мне приходил всегда в дом Дедом Панасом: «Добрий вечір вам, малятка! Любі хлопчики й дівчатка!» и имел нескончаемый склад конфет для меня, под своей подушкой.  Они смотрят и улыбаются. Я им тоже улыбнусь и помашу собачкой с платком. Мамы нет. Поэтому я бросаю и платочек, и игрушку в угол, раз мне никто не хочет помогать.

Уже мне хочется спать, глаза становятся поволочными, проваливаются в сон. Потру их со скрипом кулаками. Сейчас меня покормят манной кашей. Я слышу запах сбежавшего на плиту молока и ванили, а это  значит, что мама готовит мне пудинг. И даст мне эту ароматную манку, залитую малиновым киселём, в красивой стеклянной прозрачно-разноцветно-полосатой плошке и я буду наблюдать как постепенно, цвет за цветом, будет открываться мне ее психоделическая радуга.

Но меня никто не забирает. И я плетусь, прижавшись одним плечом к стене, а второй рукой  -  веду параллельные линии шпилькой по прохладной пупырчатой  стене коридора, по белому наличнику двери, дальше – уже оставляя вдавленный след на обоях зала, линии все параллельны, пространство не становится бесконечным, какие бы сложные фигуры я не пыталась продавить, а местами и прорвать на обоях. Шпилька падает, я поднимаю ее и провожу линии по плинтусу. Когда я выпрямляюсь, то прямо передо мной оказывается синяя розетка.

Я обвожу ее шпилькой несколько раз по внешней окружности, потом наступает очередь вписанной фигуры, одним кончиком шпильки я попадаю в одну дырку, потом снова одним – во вторую. Нужно постараться теперь попасть в две одновременно…это сложнее…но у меня, наконец, получается!

  Электричество!  ЭЛЕКТРИЧЕСТВО!!!  Оно прошло палящим светом через огненную шпильку, мою руку, сверкнуло гудяще-трансформаторно в моём мозгу, сделало мне африканс из кудрей и, наконец,  в чернотой мерцающей темноте, вместе со звуком выбивших  новых пробок, которые папа только вчера поменял, вместо прежних,  «жучковых»,  доставшихся от строителей или рачительных соседей, закончилось.

Вбежавший папа наградил меня попопиной и девизом: « Шпилька – розетка – вава!!!»  Женская половина из мамы, бабушки Жени (урождённой Агнешки Вицентиевны Олендр, но о ней я вам позже еще расскажу много историй) и четырнадцатилетней сестры моего отца Надежды, возопила: «Изверг!!! Издевается над ребёнком!! Посмотри на её руку!!»
« А с тобой я ещё разберусь!!», - с дрожащими губами и руками, угрожает маме. «Будешь знать, как разбрасывать свои причандалы!! А, если бы я не поменял пробки??», - сжав зубы, кинематографично играет желваками.

Мама плачет и я включаю свою сирену скорой помощи. Больница рядом и они бегут со мной, мимо медленных зелёных колышущихся трав, мимо песков и котлованов еще непостроящихся  корпусов, мимо таких еще маленьких деревьев, их слёзы летят дождём на мою руку, ладошка которой превращается в прозрачный новогодний шар. Я навсегда запоминаю: « Шпилька – розетка – вава!!!», и буду часто это повторять в ближайшие годы…

  У меня теперь хорошая, можно сказать, особенная память, я могу запоминать все, что мне интересно, очень быстро. Я теперь даже помню то, что успела раньше, до контакта с Электричеством, забыть: свой первый дом,в котором я появилась только тогда, когда меня принесли и уложили в бело-синюю коляску, видимо доставшуюся мне от умершего в роддоме брата Ванечки.

И еще я теперь могу чувствовать электричество, пропускать энергии через пальцы и следить за искажающимся временем и пространством. А линии  рисуют и рисуют свои параллельные непересечения, так и стремясь в бесконечном времени найти точку бесконечности пространства.

Рейтинг: 0 195 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 
Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
129
120
109
104
96
95
Подруги 11 ноября 2017 (Татьяна Петухова)
94
93
92
88
81
76
75
72
71
70
69
Тёщин сон 3 ноября 2017 (Тая Кузмина)
64
63
63
62
61
60
59
Предзимье 31 октября 2017 (Виктор Лидин)
57
54
45
45
41
38