Вика

10 февраля 2014 - Николай Загумёнов
        Он ворвался в мою жизнь, словно ураган, разметав мои зыбкие представления и понятия, да так неожиданно и стремительно, что я запомнил его на всю жизнь.
Впервые я увидел его у деда на даче, где в тот год проводил летние каникулы. Я тогда перешел в десятый класс, был полон светлых надежд, мечтаний, и вот, как-то под вечер, захожу в дом и слышу незнакомый баритон с легкой трещиной.
- Надежды - это чушь собачья! Они не дают трезво оценить действительность, размывают её, выбивают из колеи реальности, - несколько театрально, как мне показалось, говорил он то ли деду, то ли себе. "Чушь собачья", было его любимым выражением, и он вкладывал в него немалую страсть, но меня поражало не то, как и где он вставлял его, а манера говорить, похожая скорее на музыкальный пассаж. Его баритон начинал нехотя, медленно разгоняться, повышая звук каждого следующего слова на полтона выше, и на последнем всей силой своего голоса, он резко обрывал фразу, словно ставил этим жирную точку. На меня это действовало потрясающе, я испытывал некоторое очарование от такой необычной манеры говорить.
Звали его - Викентий Павлович, для деда, а позднее и для меня, просто - Вика. Они с дедом были дружны еще со школы, и разменяв седьмой десяток, Вика не казался мне старым, и только бледная в пигментных пятнах лысина, отороченная густой пеной седых волос, выцветшие от времени глаза, да пробивавшиеся кустики огрубевшей щетины на щеках, выдавали его возраст. Он был высокий и немного сутулый, как все рослые. Давно не знавший женской заботы костюм, висел на нем, как на запылившейся от времени вешалке. Его взгляд отражал некую рассеянность, которая переходила в легкую задумчивость, и тогда, взгляд его будто опрокидывался глубоко внутрь. Однажды, выйдя из очередной задумчивости, глядя на меня, он вдруг, ни с того ни с сего удивил меня выстраданной тирадой.
- Мой мальчик, ты наверно думаешь что старость это конец. Все! Пиши пропало... Так я тебе скажу, нет - это глубокое заблуждение недалеких и ограниченных. Юность - пора разочарований, сомнений и душевных крушений, и только наша милосердная память забыв все это, твердит, что прекрасней поры чем юность, нет... Чушь собачья! Старость, и еще раз старость, чудесная пора, конечно, если у тебя все нормально со стулом и ты не возвращаешься в детство. Что может быть прекрасней, когда не надо плестись утром на постылую работу, смотреть в лживые глаза начальству, а впереди чудная слабость неторопливой жизни без наглой силы и вранья, и наконец, обретенная способность уйти от себя, находить прелесть одиночества, утратив коллективизм души, когда все тебе ясно, и нет ничего что могло бы тебя неприятно огорошить, - тут он так глубоко вздохнул, словно сбросил тяжкое бремя прожитых лет, и продолжил, - Нет, что не говори, а в старости гораздо больше плюсов чем минусов. А страх? Этот вечный спутник... Всю жизнь подспудно испытываешь страх, то за грядущий день, то за родных...то хлеб насущный... Вам это трудно понять, вы бескомпромиссны, у вас на все уже готовый ответ, нет сомнений, железобетонность убеждений, циничная самоуверенность, и нет даже первичных признаков интеллигентности... Живете яростно, засучив рукава, бездумно далеко ушли от природы, быстро смирились с ее равнодушием и твердо уверовали, что человек должен быть счастливым... Какая глупость - должен? Почему именно - должен?
Он еще долго убеждал меня, а может быть и себя, что только под старость он научился постоянно менять угол зрения на вещи и жизнь, что нет ничего хуже чем попасть под влияние толпы, которая по его словам способна только топтать душу, и так далее...
Поначалу меня забавляли его длинные рассуждения, и я относился к ним с чувством натянутого уважения к возрасту, но постепенно стал замечать за собой, что все о чем он говорит, как-то тревожит мое сознании, цепляет его, и мало - помалу начинает приобретать новые для меня, непривычные представления и понятия. Я стал внимательней его слушать и пристальней разглядывать его внешность. В нем была какая-то неизгладимость прошлого века, что-то от чеховского интеллигента-неудачника, пылкого, духовного, готового на жертву, не хватало лишь пенсне на шнурочке. Я рос закомплексованным и в привычном своем одиночестве ощущал и зрелость, мое уединение никак не было несчастьем, я не задумывался над этим.
Бывало, он так незаметно исчезал, и вновь скромно появлялся. Когда его не было несколько дней, то я начинал скучать, мне уже не хватало его растерянного взгляда, которым он будто за что-то извинялся, едва уловимого чувства достоинства, которое в нем уживалось, несмотря на кажущуюся вялость и нерешительность. Я стал привыкать к нему и меня уже не отвлекала такая мелочь, как его руки, скорее пальцы - они были чуть припухшие, похожие на женские, точь в точь, как на картинах художников эпохи Возрождения.
­- Дорогой мой мальчик, - он обращался ко мне только так, - Весь ужас в том, что вас не учат мыслить, выходить из реальности и думать, вам преподносят чужие, готовые мысли, чувства, невыстраданные вами, неусвоенные, невыношенные нутром, а стало быть, они обречены остаться мертвыми. Вы пишите затертые до дыр темы, и это из года в год, а ведь в сущности, ни поэзия, ни проза, и вообще искусство, не способны сделать человека человеком. Чушь собачья, когда говорят, что общество, среда формируют, только сам себя человек может сделать человеком... Пойми мой мальчик, что жить - это искусство, это все равно что художник ежедневно наносит все новые мазки на полотно души, духовные штрихи, и чем ярче и богаче их палитра, тем оригинальней и неповторимей, талантливей личность. Другого пути стать человеком нет и быть не может... Но самое сложное, это постоянное изменение себя, запомни это.
По вечерам он любил прогуляться и я, заменив приболевшего деда, стал его собеседником, хотя больше говорил он. Бывало выйдет и замрет посреди пустынной дороги, я начну что-нибудь говорить, а он оборвет резко - "Молчи", смотрит в сиреневый закат и по лицу плывет такая благость, что чудно видеть. Помню как-то вышли, и он, будто сам с собой, - Так хочется услышать постукивание пролетки по мостовой, почувствовать трогательную грусть воспоминаний у камина, очнуться лет сто назад, и повстречав утром, приподнять шляпу и улыбаясь сказать, - Доброе утро, Дмитрий Дмитрич! Мне показалось это странным, но я все таки спросил, - Кто это... знакомый? Вика улыбнулся с какой-то глухой грустью, и шепотом ответил, - Это идеал русского интеллигента, мой дорогой, - подумав, надо ли что-то пояснять, продолжил, - Интеллигент - это не профессия... Это склад ума, образ мышления, способ существования, которым нельзя научиться... Понятно тебе, мой мальчик?
После прогулки я со всей серьезностью пытался убедить деда, что Вика довольно странный тип, на что дед снисходительно взглянув на меня, заметил, - Порядочнее Вики я не встречал никого... Кстати, ты ведь не знаешь, Викентий Павлович провел в лагерях почти десять лет.
- Как в лагерях...?! - полное недоумение выразилось у меня на лице.
- Вот так.., - передразнил меня дед, - Мы жили тогда, в конце тридцатых, под Ярославлем. Отец Вики был большим начальником на Ярославской железной дороге. В тридцать восьмом его арестовали, как врага народа, и Вика с матерью и сестрой были вынуждены из Ярославля переехать к нам в поселок, вот тогда то он и пришел к нам в класс. Перед самой войной арестовали и Вику, было нам по пятнадцать лет.
- А его то за что? - с неподдельным сочувствием вырвалось у меня.
- Через нашу станцию часто по утрам шли поезда на север с заключенными. Теплушки с наглухо заколоченными окнами, и в щели заключенные бросали записки, когда поезд проходил мимо станции. Клочки бумаги летели как маленькие бабочки, опускаясь на полотно, кусты. Утром мы бежали через станцию в школу и иногда, второпях, читали их. В одних было просто написано: "Прощай, не жди", в других: "Не верь, я не виновен, береги детей", а в некоторых мелко адрес и приписка в углу: "Если твоя совесть не скурвилась, передай." Вика стал собирать эти клочки в надежде, авось будет весточка и от отца, а потом, те что с адресами, стал посылать в конвертах по разным городам. Через некоторое время в школе узнали, какие письма отправляет Вика, и кто-то донес. Всю войну он пробыл в лагерях, освободился только в сорок девятом. Одним словом, жизнь ему искалечили, а в пятьдесят восьмом реабилитировали и разрешили приехать сюда... Только ты его об этом не спрашивай, он не любит это вспоминать, - предупредил меня дед.
Недели через три, Вика исчез также неожиданно, как и появился. От деда я узнал, что он был толковым инжинером и выйдя на пенсию, частенько бывая у друзей и знакомых, оставался на ночлег. Поговаривали, будто у него не было своего жилья...
Прошло с тех пор немало времени; я успел окончить институт, схоронить деда, жениться, и как-то возвращаясь со службы, увидел у метро многолюдную толпу, (тогда митинговали на каждом углу) я почти машинально, проходя мимо, спросил, - Кто это, там?, - и молодой парень с довольной ухмылкой охотно ответил. - Какой-то бомж речь толкает.
И бывает же такое, когда вдруг, из темных закоулков памяти выскочит неожиданно на полном ходу, что-то вроде старого тарантаса, и изо всех сил так ударит воспоминание, что словно и не было этих долгих лет.
Вика постарел, еще больше стал сутул, седая пена круг лысины сползла к вискам, впалые щеки заросли густой щетиной, но взгляд остался прежним, и несмотря на заношенность и несвежесть одежды, держался он с достоинством. Манера говорить осталась неизменной, только трещина стала глубже и глуше. Он стоял на ступенях возле тумбы, коряво исписанной призывами, говорил пылко, самоотреченно.
Я подошел поближе, прислушался.
...Свобода - это все равно что добровольная цепь, сорвавшись с которой рискуешь потерять человеческий облик, чувство собственного достоинства. Дай нам всем бог терпения, чтобы каждый прошел в душе внутренний путь от начала и до конца, утверждения веры и достоинства. Не бойтесь изменить себя, не бойтесь сомнений, ищите путь к источнику, чтобы каждый осознал ценность чужого мнения как собственного. Отдайтесь кротости и терпению, обретите великодушие и милосердие, унежте душу совестью и достоинством. Сотрите все прошлое и начните с чистого листа переписывать свою жизнь...
Не знаю, что остановило меня, то ли ложное стеснение и робость - отголосок моих комплексов, то ли малодушие не позволило мне подойти, протянуть ему руку, и сказать, - Здравствуйте, Викентий Павлович... Как поживаешь, Вика?


© Copyright: Николай Загумёнов, 2014

Регистрационный номер №0188929

от 10 февраля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0188929 выдан для произведения:         Он ворвался в мою жизнь, словно ураган, разметав мои зыбкие представления и понятия, да так неожиданно и стремительно, что я запомнил его на всю жизнь.
Впервые я увидел его у деда на даче, где в тот год проводил летние каникулы. Я тогда перешел в десятый класс, был полон светлых надежд, мечтаний, и вот, как-то под вечер, захожу в дом и слышу незнакомый баритон с легкой трещиной.
- Надежды - это чушь собачья! Они не дают трезво оценить действительность, размывают её, выбивают из колеи реальности, - несколько театрально, как мне показалось, говорил он то ли деду, то ли себе. "Чушь собачья", было его любимым выражением, и он вкладывал в него немалую страсть, но меня поражало не то, как и где он вставлял его, а манера говорить, похожая скорее на музыкальный пассаж. Его баритон начинал нехотя, медленно разгоняться, повышая звук каждого следующего слова на полтона выше, и на последнем всей силой своего голоса, он резко обрывал фразу, словно ставил этим жирную точку. На меня это действовало потрясающе, я испытывал некоторое очарование от такой необычной манеры говорить.
Звали его - Викентий Павлович, для деда, а позднее и для меня, просто - Вика. Они с дедом были дружны еще со школы, и разменяв седьмой десяток, Вика не казался мне старым, и только бледная в пигментных пятнах лысина, отороченная густой пеной седых волос, выцветшие от времени глаза, да пробивавшиеся кустики огрубевшей щетины на щеках, выдавали его возраст. Он был высокий и немного сутулый, как все рослые. Давно не знавший женской заботы костюм, висел на нем, как на запылившейся от времени вешалке. Его взгляд отражал некую рассеянность, которая переходила в легкую задумчивость, и тогда, взгляд его будто опрокидывался глубоко внутрь. Однажды, выйдя из очередной задумчивости, глядя на меня, он вдруг, ни с того ни с сего удивил меня выстраданной тирадой.
- Мой мальчик, ты наверно думаешь что старость это конец. Все! Пиши пропало... Так я тебе скажу, нет - это глубокое заблуждение недалеких и ограниченных. Юность - пора разочарований, сомнений и душевных крушений, и только наша милосердная память забыв все это, твердит, что прекрасней поры чем юность, нет... Чушь собачья! Старость, и еще раз старость, чудесная пора, конечно, если у тебя все нормально со стулом и ты не возвращаешься в детство. Что может быть прекрасней, когда не надо плестись утром на постылую работу, смотреть в лживые глаза начальству, а впереди чудная слабость неторопливой жизни без наглой силы и вранья, и наконец, обретенная способность уйти от себя, находить прелесть одиночества, утратив коллективизм души, когда все тебе ясно, и нет ничего что могло бы тебя неприятно огорошить, - тут он так глубоко вздохнул, словно сбросил тяжкое бремя прожитых лет, и продолжил, - Нет, что не говори, а в старости гораздо больше плюсов чем минусов. А страх? Этот вечный спутник... Всю жизнь подспудно испытываешь страх, то за грядущий день, то за родных...то хлеб насущный... Вам это трудно понять, вы бескомпромиссны, у вас на все уже готовый ответ, нет сомнений, железобетонность убеждений, циничная самоуверенность, и нет даже первичных признаков интеллигентности... Живете яростно, засучив рукава, бездумно далеко ушли от природы, быстро смирились с ее равнодушием и твердо уверовали, что человек должен быть счастливым... Какая глупость - должен? Почему именно - должен?
Он еще долго убеждал меня, а может быть и себя, что только под старость он научился постоянно менять угол зрения на вещи и жизнь, что нет ничего хуже чем попасть под влияние толпы, которая по его словам способна только топтать душу, и так далее...
Поначалу меня забавляли его длинные рассуждения, и я относился к ним с чувством натянутого уважения к возрасту, но постепенно стал замечать за собой, что все о чем он говорит, как-то тревожит мое сознании, цепляет его, и мало - помалу начинает приобретать новые для меня, непривычные представления и понятия. Я стал внимательней его слушать и пристальней разглядывать его внешность. В нем была какая-то неизгладимость прошлого века, что-то от чеховского интеллигента-неудачника, пылкого, духовного, готового на жертву, не хватало лишь пенсне на шнурочке. Я рос закомплексованным и в привычном своем одиночестве ощущал и зрелость, мое уединение никак не было несчастьем, я не задумывался над этим.
Бывало, он так незаметно исчезал, и вновь скромно появлялся. Когда его не было несколько дней, то я начинал скучать, мне уже не хватало его растерянного взгляда, которым он будто за что-то извинялся, едва уловимого чувства достоинства, которое в нем уживалось, несмотря на кажущуюся вялость и нерешительность. Я стал привыкать к нему и меня уже не отвлекала такая мелочь, как его руки, скорее пальцы - они были чуть припухшие, похожие на женские, точь в точь, как на картинах художников эпохи Возрождения.
­- Дорогой мой мальчик, - он обращался ко мне только так, - Весь ужас в том, что вас не учат мыслить, выходить из реальности и думать, вам преподносят чужие, готовые мысли, чувства, невыстраданные вами, неусвоенные, невыношенные нутром, а стало быть, они обречены остаться мертвыми. Вы пишите затертые до дыр темы, и это из года в год, а ведь в сущности, ни поэзия, ни проза, и вообще искусство, не способны сделать человека человеком. Чушь собачья, когда говорят, что общество, среда формируют, только сам себя человек может сделать человеком... Пойми мой мальчик, что жить - это искусство, это все равно что художник ежедневно наносит все новые мазки на полотно души, духовные штрихи, и чем ярче и богаче их палитра, тем оригинальней и неповторимей, талантливей личность. Другого пути стать человеком нет и быть не может... Но самое сложное, это постоянное изменение себя, запомни это.
По вечерам он любил прогуляться и я, заменив приболевшего деда, стал его собеседником, хотя больше говорил он. Бывало выйдет и замрет посреди пустынной дороги, я начну что-нибудь говорить, а он оборвет резко - "Молчи", смотрит в сиреневый закат и по лицу плывет такая благость, что чудно видеть. Помню как-то вышли, и он, будто сам с собой, - Так хочется услышать постукивание пролетки по мостовой, почувствовать трогательную грусть воспоминаний у камина, очнуться лет сто назад, и повстречав утром, приподнять шляпу и улыбаясь сказать, - Доброе утро, Дмитрий Дмитрич! Мне показалось это странным, но я все таки спросил, - Кто это... знакомый? Вика улыбнулся с какой-то глухой грустью, и шепотом ответил, - Это идеал русского интеллигента, мой дорогой, - подумав, надо ли что-то пояснять, продолжил, - Интеллигент - это не профессия... Это склад ума, образ мышления, способ существования, которым нельзя научиться... Понятно тебе, мой мальчик?
После прогулки я со всей серьезностью пытался убедить деда, что Вика довольно странный тип, на что дед снисходительно взглянув на меня, заметил, - Порядочнее Вики я не встречал никого... Кстати, ты ведь не знаешь, Викентий Павлович провел в лагерях почти десять лет.
- Как в лагерях...?! - полное недоумение выразилось у меня на лице.
- Вот так.., - передразнил меня дед, - Мы жили тогда, в конце тридцатых, под Ярославлем. Отец Вики был большим начальником на Ярославской железной дороге. В тридцать восьмом его арестовали, как врага народа, и Вика с матерью и сестрой были вынуждены из Ярославля переехать к нам в поселок, вот тогда то он и пришел к нам в класс. Перед самой войной арестовали и Вику, было нам по пятнадцать лет.
- А его то за что? - с неподдельным сочувствием вырвалось у меня.
- Через нашу станцию часто по утрам шли поезда на север с заключенными. Теплушки с наглухо заколоченными окнами, и в щели заключенные бросали записки, когда поезд проходил мимо станции. Клочки бумаги летели как маленькие бабочки, опускаясь на полотно, кусты. Утром мы бежали через станцию в школу и иногда, второпях, читали их. В одних было просто написано: "Прощай, не жди", в других: "Не верь, я не виновен, береги детей", а в некоторых мелко адрес и приписка в углу: "Если твоя совесть не скурвилась, передай." Вика стал собирать эти клочки в надежде, авось будет весточка и от отца, а потом, те что с адресами, стал посылать в конвертах по разным городам. Через некоторое время в школе узнали, какие письма отправляет Вика, и кто-то донес. Всю войну он пробыл в лагерях, освободился только в сорок девятом. Одним словом, жизнь ему искалечили, а в пятьдесят восьмом реабилитировали и разрешили приехать сюда... Только ты его об этом не спрашивай, он не любит это вспоминать, - предупредил меня дед.
Недели через три, Вика исчез также неожиданно, как и появился. От деда я узнал, что он был толковым инжинером и выйдя на пенсию, частенько бывая у друзей и знакомых, оставался на ночлег. Поговаривали, будто у него не было своего жилья...
Прошло с тех пор немало времени; я успел окончить институт, схоронить деда, жениться, и как-то возвращаясь со службы, увидел у метро многолюдную толпу, (тогда митинговали на каждом углу) я почти машинально, проходя мимо, спросил, - Кто это, там?, - и молодой парень с довольной ухмылкой охотно ответил. - Какой-то бомж речь толкает.
И бывает же такое, когда вдруг, из темных закоулков памяти выскочит неожиданно на полном ходу, что-то вроде старого тарантаса, и изо всех сил так ударит воспоминание, что словно и не было этих долгих лет.
Вика постарел, еще больше стал сутул, седая пена круг лысины сползла к вискам, впалые щеки заросли густой щетиной, но взгляд остался прежним, и несмотря на заношенность и несвежесть одежды, держался он с достоинством. Манера говорить осталась неизменной, только трещина стала глубже и глуше. Он стоял на ступенях возле тумбы, коряво исписанной призывами, говорил пылко, самоотреченно.
Я подошел поближе, прислушался.
...Свобода - это все равно что добровольная цепь, сорвавшись с которой рискуешь потерять человеческий облик, чувство собственного достоинства. Дай нам всем бог терпения, чтобы каждый прошел в душе внутренний путь от начала и до конца, утверждения веры и достоинства. Не бойтесь изменить себя, не бойтесь сомнений, ищите путь к источнику, чтобы каждый осознал ценность чужого мнения как собственного. Отдайтесь кротости и терпению, обретите великодушие и милосердие, унежте душу совестью и достоинством. Сотрите все прошлое и начните с чистого листа переписывать свою жизнь...
Не знаю, что остановило меня, то ли ложное стеснение и робость - отголосок моих комплексов, то ли малодушие не позволило мне подойти, протянуть ему руку, и сказать, - Здравствуйте, Викентий Павлович... Как поживаешь, Вика?


Рейтинг: +2 223 просмотра
Комментарии (1)
Серов Владимир # 10 февраля 2014 в 17:26 0
Правильный человек Вика! Настоящий! yesyes

 

Популярная проза за месяц
175
138
127
118
117
Кто она, Осень? 28 сентября 2017 (Тая Кузмина)
112
​ТАЙНА ОСЕНИ 29 сентября 2017 (Эльвира Ищенко)
105
101
101
98
97
97
95
94
93
91
90
89
86
85
84
83
81
80
77
75
67
61
52
50