Вика

10 февраля 2014 - Николай Загумёнов
        Он ворвался в мою жизнь, словно ураган, разметав мои зыбкие представления и понятия, да так неожиданно и стремительно, что я запомнил его на всю жизнь.
Впервые я увидел его у деда на даче, где в тот год проводил летние каникулы. Я тогда перешел в десятый класс, был полон светлых надежд, мечтаний, и вот, как-то под вечер, захожу в дом и слышу незнакомый баритон с легкой трещиной.
- Надежды - это чушь собачья! Они не дают трезво оценить действительность, размывают её, выбивают из колеи реальности, - несколько театрально, как мне показалось, говорил он то ли деду, то ли себе. "Чушь собачья", было его любимым выражением, и он вкладывал в него немалую страсть, но меня поражало не то, как и где он вставлял его, а манера говорить, похожая скорее на музыкальный пассаж. Его баритон начинал нехотя, медленно разгоняться, повышая звук каждого следующего слова на полтона выше, и на последнем всей силой своего голоса, он резко обрывал фразу, словно ставил этим жирную точку. На меня это действовало потрясающе, я испытывал некоторое очарование от такой необычной манеры говорить.
Звали его - Викентий Павлович, для деда, а позднее и для меня, просто - Вика. Они с дедом были дружны еще со школы, и разменяв седьмой десяток, Вика не казался мне старым, и только бледная в пигментных пятнах лысина, отороченная густой пеной седых волос, выцветшие от времени глаза, да пробивавшиеся кустики огрубевшей щетины на щеках, выдавали его возраст. Он был высокий и немного сутулый, как все рослые. Давно не знавший женской заботы костюм, висел на нем, как на запылившейся от времени вешалке. Его взгляд отражал некую рассеянность, которая переходила в легкую задумчивость, и тогда, взгляд его будто опрокидывался глубоко внутрь. Однажды, выйдя из очередной задумчивости, глядя на меня, он вдруг, ни с того ни с сего удивил меня выстраданной тирадой.
- Мой мальчик, ты наверно думаешь что старость это конец. Все! Пиши пропало... Так я тебе скажу, нет - это глубокое заблуждение недалеких и ограниченных. Юность - пора разочарований, сомнений и душевных крушений, и только наша милосердная память забыв все это, твердит, что прекрасней поры чем юность, нет... Чушь собачья! Старость, и еще раз старость, чудесная пора, конечно, если у тебя все нормально со стулом и ты не возвращаешься в детство. Что может быть прекрасней, когда не надо плестись утром на постылую работу, смотреть в лживые глаза начальству, а впереди чудная слабость неторопливой жизни без наглой силы и вранья, и наконец, обретенная способность уйти от себя, находить прелесть одиночества, утратив коллективизм души, когда все тебе ясно, и нет ничего что могло бы тебя неприятно огорошить, - тут он так глубоко вздохнул, словно сбросил тяжкое бремя прожитых лет, и продолжил, - Нет, что не говори, а в старости гораздо больше плюсов чем минусов. А страх? Этот вечный спутник... Всю жизнь подспудно испытываешь страх, то за грядущий день, то за родных...то хлеб насущный... Вам это трудно понять, вы бескомпромиссны, у вас на все уже готовый ответ, нет сомнений, железобетонность убеждений, циничная самоуверенность, и нет даже первичных признаков интеллигентности... Живете яростно, засучив рукава, бездумно далеко ушли от природы, быстро смирились с ее равнодушием и твердо уверовали, что человек должен быть счастливым... Какая глупость - должен? Почему именно - должен?
Он еще долго убеждал меня, а может быть и себя, что только под старость он научился постоянно менять угол зрения на вещи и жизнь, что нет ничего хуже чем попасть под влияние толпы, которая по его словам способна только топтать душу, и так далее...
Поначалу меня забавляли его длинные рассуждения, и я относился к ним с чувством натянутого уважения к возрасту, но постепенно стал замечать за собой, что все о чем он говорит, как-то тревожит мое сознании, цепляет его, и мало - помалу начинает приобретать новые для меня, непривычные представления и понятия. Я стал внимательней его слушать и пристальней разглядывать его внешность. В нем была какая-то неизгладимость прошлого века, что-то от чеховского интеллигента-неудачника, пылкого, духовного, готового на жертву, не хватало лишь пенсне на шнурочке. Я рос закомплексованным и в привычном своем одиночестве ощущал и зрелость, мое уединение никак не было несчастьем, я не задумывался над этим.
Бывало, он так незаметно исчезал, и вновь скромно появлялся. Когда его не было несколько дней, то я начинал скучать, мне уже не хватало его растерянного взгляда, которым он будто за что-то извинялся, едва уловимого чувства достоинства, которое в нем уживалось, несмотря на кажущуюся вялость и нерешительность. Я стал привыкать к нему и меня уже не отвлекала такая мелочь, как его руки, скорее пальцы - они были чуть припухшие, похожие на женские, точь в точь, как на картинах художников эпохи Возрождения.
­- Дорогой мой мальчик, - он обращался ко мне только так, - Весь ужас в том, что вас не учат мыслить, выходить из реальности и думать, вам преподносят чужие, готовые мысли, чувства, невыстраданные вами, неусвоенные, невыношенные нутром, а стало быть, они обречены остаться мертвыми. Вы пишите затертые до дыр темы, и это из года в год, а ведь в сущности, ни поэзия, ни проза, и вообще искусство, не способны сделать человека человеком. Чушь собачья, когда говорят, что общество, среда формируют, только сам себя человек может сделать человеком... Пойми мой мальчик, что жить - это искусство, это все равно что художник ежедневно наносит все новые мазки на полотно души, духовные штрихи, и чем ярче и богаче их палитра, тем оригинальней и неповторимей, талантливей личность. Другого пути стать человеком нет и быть не может... Но самое сложное, это постоянное изменение себя, запомни это.
По вечерам он любил прогуляться и я, заменив приболевшего деда, стал его собеседником, хотя больше говорил он. Бывало выйдет и замрет посреди пустынной дороги, я начну что-нибудь говорить, а он оборвет резко - "Молчи", смотрит в сиреневый закат и по лицу плывет такая благость, что чудно видеть. Помню как-то вышли, и он, будто сам с собой, - Так хочется услышать постукивание пролетки по мостовой, почувствовать трогательную грусть воспоминаний у камина, очнуться лет сто назад, и повстречав утром, приподнять шляпу и улыбаясь сказать, - Доброе утро, Дмитрий Дмитрич! Мне показалось это странным, но я все таки спросил, - Кто это... знакомый? Вика улыбнулся с какой-то глухой грустью, и шепотом ответил, - Это идеал русского интеллигента, мой дорогой, - подумав, надо ли что-то пояснять, продолжил, - Интеллигент - это не профессия... Это склад ума, образ мышления, способ существования, которым нельзя научиться... Понятно тебе, мой мальчик?
После прогулки я со всей серьезностью пытался убедить деда, что Вика довольно странный тип, на что дед снисходительно взглянув на меня, заметил, - Порядочнее Вики я не встречал никого... Кстати, ты ведь не знаешь, Викентий Павлович провел в лагерях почти десять лет.
- Как в лагерях...?! - полное недоумение выразилось у меня на лице.
- Вот так.., - передразнил меня дед, - Мы жили тогда, в конце тридцатых, под Ярославлем. Отец Вики был большим начальником на Ярославской железной дороге. В тридцать восьмом его арестовали, как врага народа, и Вика с матерью и сестрой были вынуждены из Ярославля переехать к нам в поселок, вот тогда то он и пришел к нам в класс. Перед самой войной арестовали и Вику, было нам по пятнадцать лет.
- А его то за что? - с неподдельным сочувствием вырвалось у меня.
- Через нашу станцию часто по утрам шли поезда на север с заключенными. Теплушки с наглухо заколоченными окнами, и в щели заключенные бросали записки, когда поезд проходил мимо станции. Клочки бумаги летели как маленькие бабочки, опускаясь на полотно, кусты. Утром мы бежали через станцию в школу и иногда, второпях, читали их. В одних было просто написано: "Прощай, не жди", в других: "Не верь, я не виновен, береги детей", а в некоторых мелко адрес и приписка в углу: "Если твоя совесть не скурвилась, передай." Вика стал собирать эти клочки в надежде, авось будет весточка и от отца, а потом, те что с адресами, стал посылать в конвертах по разным городам. Через некоторое время в школе узнали, какие письма отправляет Вика, и кто-то донес. Всю войну он пробыл в лагерях, освободился только в сорок девятом. Одним словом, жизнь ему искалечили, а в пятьдесят восьмом реабилитировали и разрешили приехать сюда... Только ты его об этом не спрашивай, он не любит это вспоминать, - предупредил меня дед.
Недели через три, Вика исчез также неожиданно, как и появился. От деда я узнал, что он был толковым инжинером и выйдя на пенсию, частенько бывая у друзей и знакомых, оставался на ночлег. Поговаривали, будто у него не было своего жилья...
Прошло с тех пор немало времени; я успел окончить институт, схоронить деда, жениться, и как-то возвращаясь со службы, увидел у метро многолюдную толпу, (тогда митинговали на каждом углу) я почти машинально, проходя мимо, спросил, - Кто это, там?, - и молодой парень с довольной ухмылкой охотно ответил. - Какой-то бомж речь толкает.
И бывает же такое, когда вдруг, из темных закоулков памяти выскочит неожиданно на полном ходу, что-то вроде старого тарантаса, и изо всех сил так ударит воспоминание, что словно и не было этих долгих лет.
Вика постарел, еще больше стал сутул, седая пена круг лысины сползла к вискам, впалые щеки заросли густой щетиной, но взгляд остался прежним, и несмотря на заношенность и несвежесть одежды, держался он с достоинством. Манера говорить осталась неизменной, только трещина стала глубже и глуше. Он стоял на ступенях возле тумбы, коряво исписанной призывами, говорил пылко, самоотреченно.
Я подошел поближе, прислушался.
...Свобода - это все равно что добровольная цепь, сорвавшись с которой рискуешь потерять человеческий облик, чувство собственного достоинства. Дай нам всем бог терпения, чтобы каждый прошел в душе внутренний путь от начала и до конца, утверждения веры и достоинства. Не бойтесь изменить себя, не бойтесь сомнений, ищите путь к источнику, чтобы каждый осознал ценность чужого мнения как собственного. Отдайтесь кротости и терпению, обретите великодушие и милосердие, унежте душу совестью и достоинством. Сотрите все прошлое и начните с чистого листа переписывать свою жизнь...
Не знаю, что остановило меня, то ли ложное стеснение и робость - отголосок моих комплексов, то ли малодушие не позволило мне подойти, протянуть ему руку, и сказать, - Здравствуйте, Викентий Павлович... Как поживаешь, Вика?


© Copyright: Николай Загумёнов, 2014

Регистрационный номер №0188929

от 10 февраля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0188929 выдан для произведения:         Он ворвался в мою жизнь, словно ураган, разметав мои зыбкие представления и понятия, да так неожиданно и стремительно, что я запомнил его на всю жизнь.
Впервые я увидел его у деда на даче, где в тот год проводил летние каникулы. Я тогда перешел в десятый класс, был полон светлых надежд, мечтаний, и вот, как-то под вечер, захожу в дом и слышу незнакомый баритон с легкой трещиной.
- Надежды - это чушь собачья! Они не дают трезво оценить действительность, размывают её, выбивают из колеи реальности, - несколько театрально, как мне показалось, говорил он то ли деду, то ли себе. "Чушь собачья", было его любимым выражением, и он вкладывал в него немалую страсть, но меня поражало не то, как и где он вставлял его, а манера говорить, похожая скорее на музыкальный пассаж. Его баритон начинал нехотя, медленно разгоняться, повышая звук каждого следующего слова на полтона выше, и на последнем всей силой своего голоса, он резко обрывал фразу, словно ставил этим жирную точку. На меня это действовало потрясающе, я испытывал некоторое очарование от такой необычной манеры говорить.
Звали его - Викентий Павлович, для деда, а позднее и для меня, просто - Вика. Они с дедом были дружны еще со школы, и разменяв седьмой десяток, Вика не казался мне старым, и только бледная в пигментных пятнах лысина, отороченная густой пеной седых волос, выцветшие от времени глаза, да пробивавшиеся кустики огрубевшей щетины на щеках, выдавали его возраст. Он был высокий и немного сутулый, как все рослые. Давно не знавший женской заботы костюм, висел на нем, как на запылившейся от времени вешалке. Его взгляд отражал некую рассеянность, которая переходила в легкую задумчивость, и тогда, взгляд его будто опрокидывался глубоко внутрь. Однажды, выйдя из очередной задумчивости, глядя на меня, он вдруг, ни с того ни с сего удивил меня выстраданной тирадой.
- Мой мальчик, ты наверно думаешь что старость это конец. Все! Пиши пропало... Так я тебе скажу, нет - это глубокое заблуждение недалеких и ограниченных. Юность - пора разочарований, сомнений и душевных крушений, и только наша милосердная память забыв все это, твердит, что прекрасней поры чем юность, нет... Чушь собачья! Старость, и еще раз старость, чудесная пора, конечно, если у тебя все нормально со стулом и ты не возвращаешься в детство. Что может быть прекрасней, когда не надо плестись утром на постылую работу, смотреть в лживые глаза начальству, а впереди чудная слабость неторопливой жизни без наглой силы и вранья, и наконец, обретенная способность уйти от себя, находить прелесть одиночества, утратив коллективизм души, когда все тебе ясно, и нет ничего что могло бы тебя неприятно огорошить, - тут он так глубоко вздохнул, словно сбросил тяжкое бремя прожитых лет, и продолжил, - Нет, что не говори, а в старости гораздо больше плюсов чем минусов. А страх? Этот вечный спутник... Всю жизнь подспудно испытываешь страх, то за грядущий день, то за родных...то хлеб насущный... Вам это трудно понять, вы бескомпромиссны, у вас на все уже готовый ответ, нет сомнений, железобетонность убеждений, циничная самоуверенность, и нет даже первичных признаков интеллигентности... Живете яростно, засучив рукава, бездумно далеко ушли от природы, быстро смирились с ее равнодушием и твердо уверовали, что человек должен быть счастливым... Какая глупость - должен? Почему именно - должен?
Он еще долго убеждал меня, а может быть и себя, что только под старость он научился постоянно менять угол зрения на вещи и жизнь, что нет ничего хуже чем попасть под влияние толпы, которая по его словам способна только топтать душу, и так далее...
Поначалу меня забавляли его длинные рассуждения, и я относился к ним с чувством натянутого уважения к возрасту, но постепенно стал замечать за собой, что все о чем он говорит, как-то тревожит мое сознании, цепляет его, и мало - помалу начинает приобретать новые для меня, непривычные представления и понятия. Я стал внимательней его слушать и пристальней разглядывать его внешность. В нем была какая-то неизгладимость прошлого века, что-то от чеховского интеллигента-неудачника, пылкого, духовного, готового на жертву, не хватало лишь пенсне на шнурочке. Я рос закомплексованным и в привычном своем одиночестве ощущал и зрелость, мое уединение никак не было несчастьем, я не задумывался над этим.
Бывало, он так незаметно исчезал, и вновь скромно появлялся. Когда его не было несколько дней, то я начинал скучать, мне уже не хватало его растерянного взгляда, которым он будто за что-то извинялся, едва уловимого чувства достоинства, которое в нем уживалось, несмотря на кажущуюся вялость и нерешительность. Я стал привыкать к нему и меня уже не отвлекала такая мелочь, как его руки, скорее пальцы - они были чуть припухшие, похожие на женские, точь в точь, как на картинах художников эпохи Возрождения.
­- Дорогой мой мальчик, - он обращался ко мне только так, - Весь ужас в том, что вас не учат мыслить, выходить из реальности и думать, вам преподносят чужие, готовые мысли, чувства, невыстраданные вами, неусвоенные, невыношенные нутром, а стало быть, они обречены остаться мертвыми. Вы пишите затертые до дыр темы, и это из года в год, а ведь в сущности, ни поэзия, ни проза, и вообще искусство, не способны сделать человека человеком. Чушь собачья, когда говорят, что общество, среда формируют, только сам себя человек может сделать человеком... Пойми мой мальчик, что жить - это искусство, это все равно что художник ежедневно наносит все новые мазки на полотно души, духовные штрихи, и чем ярче и богаче их палитра, тем оригинальней и неповторимей, талантливей личность. Другого пути стать человеком нет и быть не может... Но самое сложное, это постоянное изменение себя, запомни это.
По вечерам он любил прогуляться и я, заменив приболевшего деда, стал его собеседником, хотя больше говорил он. Бывало выйдет и замрет посреди пустынной дороги, я начну что-нибудь говорить, а он оборвет резко - "Молчи", смотрит в сиреневый закат и по лицу плывет такая благость, что чудно видеть. Помню как-то вышли, и он, будто сам с собой, - Так хочется услышать постукивание пролетки по мостовой, почувствовать трогательную грусть воспоминаний у камина, очнуться лет сто назад, и повстречав утром, приподнять шляпу и улыбаясь сказать, - Доброе утро, Дмитрий Дмитрич! Мне показалось это странным, но я все таки спросил, - Кто это... знакомый? Вика улыбнулся с какой-то глухой грустью, и шепотом ответил, - Это идеал русского интеллигента, мой дорогой, - подумав, надо ли что-то пояснять, продолжил, - Интеллигент - это не профессия... Это склад ума, образ мышления, способ существования, которым нельзя научиться... Понятно тебе, мой мальчик?
После прогулки я со всей серьезностью пытался убедить деда, что Вика довольно странный тип, на что дед снисходительно взглянув на меня, заметил, - Порядочнее Вики я не встречал никого... Кстати, ты ведь не знаешь, Викентий Павлович провел в лагерях почти десять лет.
- Как в лагерях...?! - полное недоумение выразилось у меня на лице.
- Вот так.., - передразнил меня дед, - Мы жили тогда, в конце тридцатых, под Ярославлем. Отец Вики был большим начальником на Ярославской железной дороге. В тридцать восьмом его арестовали, как врага народа, и Вика с матерью и сестрой были вынуждены из Ярославля переехать к нам в поселок, вот тогда то он и пришел к нам в класс. Перед самой войной арестовали и Вику, было нам по пятнадцать лет.
- А его то за что? - с неподдельным сочувствием вырвалось у меня.
- Через нашу станцию часто по утрам шли поезда на север с заключенными. Теплушки с наглухо заколоченными окнами, и в щели заключенные бросали записки, когда поезд проходил мимо станции. Клочки бумаги летели как маленькие бабочки, опускаясь на полотно, кусты. Утром мы бежали через станцию в школу и иногда, второпях, читали их. В одних было просто написано: "Прощай, не жди", в других: "Не верь, я не виновен, береги детей", а в некоторых мелко адрес и приписка в углу: "Если твоя совесть не скурвилась, передай." Вика стал собирать эти клочки в надежде, авось будет весточка и от отца, а потом, те что с адресами, стал посылать в конвертах по разным городам. Через некоторое время в школе узнали, какие письма отправляет Вика, и кто-то донес. Всю войну он пробыл в лагерях, освободился только в сорок девятом. Одним словом, жизнь ему искалечили, а в пятьдесят восьмом реабилитировали и разрешили приехать сюда... Только ты его об этом не спрашивай, он не любит это вспоминать, - предупредил меня дед.
Недели через три, Вика исчез также неожиданно, как и появился. От деда я узнал, что он был толковым инжинером и выйдя на пенсию, частенько бывая у друзей и знакомых, оставался на ночлег. Поговаривали, будто у него не было своего жилья...
Прошло с тех пор немало времени; я успел окончить институт, схоронить деда, жениться, и как-то возвращаясь со службы, увидел у метро многолюдную толпу, (тогда митинговали на каждом углу) я почти машинально, проходя мимо, спросил, - Кто это, там?, - и молодой парень с довольной ухмылкой охотно ответил. - Какой-то бомж речь толкает.
И бывает же такое, когда вдруг, из темных закоулков памяти выскочит неожиданно на полном ходу, что-то вроде старого тарантаса, и изо всех сил так ударит воспоминание, что словно и не было этих долгих лет.
Вика постарел, еще больше стал сутул, седая пена круг лысины сползла к вискам, впалые щеки заросли густой щетиной, но взгляд остался прежним, и несмотря на заношенность и несвежесть одежды, держался он с достоинством. Манера говорить осталась неизменной, только трещина стала глубже и глуше. Он стоял на ступенях возле тумбы, коряво исписанной призывами, говорил пылко, самоотреченно.
Я подошел поближе, прислушался.
...Свобода - это все равно что добровольная цепь, сорвавшись с которой рискуешь потерять человеческий облик, чувство собственного достоинства. Дай нам всем бог терпения, чтобы каждый прошел в душе внутренний путь от начала и до конца, утверждения веры и достоинства. Не бойтесь изменить себя, не бойтесь сомнений, ищите путь к источнику, чтобы каждый осознал ценность чужого мнения как собственного. Отдайтесь кротости и терпению, обретите великодушие и милосердие, унежте душу совестью и достоинством. Сотрите все прошлое и начните с чистого листа переписывать свою жизнь...
Не знаю, что остановило меня, то ли ложное стеснение и робость - отголосок моих комплексов, то ли малодушие не позволило мне подойти, протянуть ему руку, и сказать, - Здравствуйте, Викентий Павлович... Как поживаешь, Вика?


Рейтинг: +1 186 просмотров
Комментарии (1)
Серов Владимир # 10 февраля 2014 в 17:26 0
Правильный человек Вика! Настоящий! yesyes