Сказка о сказках

– Лично я считаю, что всё, что вы, мои дорогие друзья, называете сверхъестественным и паранормальным, объясняется логикой и природными явлениями, – Уильям Блэктроун, может быть и не хотел, чтобы его тон прозвучал так горделиво и мрачно, напрочь отрезая всевозможные внутренние колебания – в конце концов, они были не в политическом клубе, а в очень тесном дружеском кругу, но он утомился, действительно утомился.
            В последнее время нельзя было и на улицу выйти, чтобы подышать воздухом и отдохнуть от тяжкого изучения бумаг, которое преследовало его с утра до самого вечера, чтобы не наткнуться на какого-нибудь газетчика, либо же гадалку, которые непременно возвещали бредкие, гадкие слухи о конце времён и бедствиях, которые непременно ждут в новом десятилетии. Мода такая пошла, что ли?
            Бедствия можно было выбирать на свой вкус – от великой войны, которая, кажется, должна была сотрясти все значимые державы, до эпидемии какой-то отвратительной болезни, от революции, которая принесёт новую власть, до открытия нового оружия, что всех погубит. Натуральная истерия слабохарактерных и легковерных людей! – вот что из всего этого следовало.
            Уильям Блэктроун не хотел быть грубым, но надо же было сделать скидку на то, что творится вокруг! А тут ещё эти разговоры – и как вообще их, богобоязненных людей, потянуло вдруг в крамольные и дрянные разговоры о мистицизме? Воистину, мода отравляет разум и превращает даже разумных людей в глупцов.
            Всё это обдумал Уильям, пока наблюдал за тем, какую реакцию произвели его слова. Эмили усмехнулась, она, как и он, была скептиком, правда, в ней проступала иная крайность – она отрицала даже Бога. Пока ещё осторожно, зная, что даже родной брат её не поддержит в таких смелых высказываниях, но да ладно – хоть какой-то союзник.
            А вот чета Малкольмов – что Генриетта, что Норман – как-то одинаково смутились. Дело было, впрочем, объяснимо: Генриетта сама ходила недавно к мадам Руже, что за последние пару месяцев стала, наверное, самой популярной фигурой в их городе хотя бы благодаря тому, что вещала не только о бедствиях, но и о событиях в целом. Хотя Норман и подозревал, что мадам Руже всего лишь вовремя читает газеты, он всё-таки не отговаривал жену и они на пару долго обговаривали услышанное от мадам.
– Ну ты, конечно, дал маху, – кашлянул Осборн. У него не было согласия, как у Эмили, и не было смущения как у Малкольмов. У него было досадное чувство того, что Уильям просто выплеснул своё общее раздражение на них всех. И Осборн, который никогда не мирился с подобным, не собирался просто так не заметить этого.
– Да, прошу прощения, – сразу нашёлся Уильям, – я не хотел быть грубым. Просто вы должны понять – на улице все говорят о катастрофах, что сотрясут новое десятилетие, повсюду, куда не выйдешь – наткнёшься на гадалку или медиума. Такое большое количество просвещённых людей, которые ещё вчера даже не все умели писать, выдаёт некоторое недоверие к ним, разве нет?
– В журналах тоже стали печатать много чего, – поддержала Эмили, – и эти романы… вы знаете, что читают сейчас во Франции?
– Как всегда, что-то о любви? – оживилась Генриетта.
– Мы не во Франции, – рубанул, вклиниваясь, Осборн. – Мы здесь. И нам нужно заметить более тревожное, заметное среди нашей молодёжи!
            Эмили поморщилась, но дискутировать не стала. Как и всегда, когда дело касалось Осборна. У Уильяма были на этот счёт некоторые подозрения, сложенные из вечной капитуляции Эмили перед его аргументами и теми же вечными попытками поддеть его, но он считал себя слишком занятым для того, чтобы лезть к сестре в душу, к тому же – он знал её, она не сдастся и не откроется.
– Уильяма я понял, – сказал Норман, – но думаю, что он немного лучше думает о природе и наших знаниях, чем то есть на деле. К примеру, мне рассказывали, и рассказывали, прошу заметить, весьма разумные люди со строгой репутацией, что в Индии, в одном поселении, есть девочка, которая не говорит на людском языке, а только шипит.
– Что же в том удивительного? – хохотнул Осборн. – Жил бы я в Индии…
– Постой! – попросил Осборн, и обвёл взглядом всех собравшихся, – если бы только шипела! Так она, можете себе представить, общается таким образом со змеями. Никто не знает как она появилась и откуда, её нашли без сознания у одной деревеньки, и взяли на воспитание. Пытались говорить с нею, а она шипит. И змеи к ней приползают. Местные были в ужасе и радости – решили, что теперь змеи не будут их трогать. Их и скот.
– И как? – спросила Эмили со смешком, – не трогали?
– Не о том речь, – торжествующе заметил Норман, – речь о том, что эта девочка, так и не выучившись говорить по-людски в один день взяла и обернулась змеёй! И уползла к своим. И что ты скажешь, Уильям? Это природное явление?
– Природное явление – это нежелание местных жителей той деревеньки трезветь, – грубо заметил Осборн, опережая ответ Уильяма. – И потом, мы не в Индии. А то, что там творится нас, мягко говоря, не касается, поскольку мы своими глазами не видели того, о чём ты говоришь.
– Но разве слова доверенных и честных людей не являются доказательством? – Генриетта вступилась за мужа. – Просто признайте, что в мире есть вещи, которые невозможно объяснить.
– Невозможно объяснить как вашу веру в людскую честность? – усмехнулся Осборн.
– Друзья! – воззвал Уильям, – я согласен с Осборном. Мы этого не видели. И не знаем что именно видели эти люди. Может быть, они и правда честны, но их могли ввести в заблуждение, им могло привидеться…
– В конце концов, никто из нас не был в Индии и не знает как там заведено! Может быть, для них это вполне нормально: жить, шипеть и обернуться змеёй! – Осборн продолжал грубить, но тут его слова не вызвали никакого порицания. Промолчала даже Генриетта, которая сочувственно взглянула на мужа.
– А что ты скажешь, – спросила Генриетта, обращаясь уже к Осборну, – о деле Глайдуэллов?
– Кого? – оживился Осборн. – Кто эти добрые люди? Не в Индии, нет?
– У нас, – беспощадно заметила Генриетта, – в провинции жило семейство Глайдуэллов. Обычные, трудолюбивые люди. Сначала у них стало пропадать бельё…
– О да, это загадка природы! – хихикнула Эмили, которая, кажется, решила вести себя так, как Осборн. Но ему прощалось, а ей нет. Уильям напомнил:
– Генриетта не закончила.
            Эмили притихла. До Осборна ей не хватало наглости, а по мнению Уильяма, ещё и начитанности.
– Сначала все решили, что это кто-то из детей. Но это повторялось снова и снова, и даже ночью. А потом по потолочным балкам стала течь вода. И никто не мог понять откуда! Но дальше было хуже…
– О нет, – Осборн трагически схватился за голову, – с потолка потекло вино?
– Хуже, не лучше, – Норман едва заметно улыбнулся, но голос его прозвучал холодно. Всё-таки Генриетта не закончила своей истории.
– С чердака стала лететь обувь, – продолжала Генриетта, не смущённая скептицизмом, висевшим в комнате как ещё один гость,  по ночам стали слышны странные звуки, хрипы, но никого нельзя было найти. Видели это не только Гайдуэллы, но и те, кто приходил в дом. Больше того – каждого их гостя окатывало как из ведра водой. Один мальчик даже залез в шкаф, но… его окатило и там. Хуже всего стало тогда, когда в нежилой, запертой, заметьте, запертой комнате начался пожар. Его быстро потушили, но ночью там слышали звуки, как от игры на скрипке. А потом был хохот…
– Это не я! – сразу отозвался Осборн, но его реплика не произвела никакого перерыва, даже Эмили только глянула на него и снова взглянула на Генриетту. Та преобразилась. Её обычно некрасивое, но как принято было говорить «с приятностью» лицо стало каким-то задумчивым и даже вдохновенным. Она смотрела вроде бы перед собой, но легко можно было представить, что она находится не здесь – взгляд её проходил как бы мимо всех присутствующих.
– закончилось всё быстро. Наутро после хохота всё семейство в полном сборе, а держались они теперь только вместе, спустилось к завтраку и нашло… как думаете, что? Череп на столе. И снова хохот. После этого они покинули дом немедля и затерялись в годах.
            Генриетта примолкла и оглядела всех собравшихся:
– Я знаю эту историю не из газет и не из слухов, я была одной из гостей этого дома и получила свою порцию ледяной воды. Мне было девять лет, и я пошла туда из любопытства. С тех пор я верую в то, что невозможно постичь. Или мои слова вы тоже воспримете недоверием?
– Недоверие, дорогая наша, это не то слово, – Осборн очнулся первым, – это не для обиды. В детстве некоторые случаи воспринимаются иначе. Эти твои…Гайдуэллы, да? Так вот, они вполне могли оказаться мошенниками, которые хотели заработать на славе.
– Они могли продумать всё это, – подхватила Эмили, – и воду, и хохот.
            Генриетта покачала головой:
– Я видела их испуг. Они боялись. И я была там. Там было что-то такое, почти осязаемое…
            Она провела рукой по воздуху, как бы пытаясь схватить то самое, осязаемое и в то же время боясь его внезапной плотности.
– И снова, – Уильям, успевший подумать, тоже пришёл к выводу: – ты была ребенком, и многое могло быть не таким как тебе казалось. Это могло быть шуткой, розыгрышем или мошенничеством. А ещё это могло быть просто изменено памятью. Недавно мне попался один занятный, очень занятный отрывок, мне принесли его для регистрации, и я прочёл его, даже не заметив. Так вот, там говорилось о том, что память с течением времени может изменять события прошлого как бы… в другой цвет. То есть, ровно то, что тебе помнится сегодня необязательно было таким как ты считаешь. Это особенность нашего…
– А у меня тоже случай был, – Осборн, вдруг растеряв всякий скепсис, неожиданно перебил Уильяма, но, кажется, даже не ощутил вины за это. – И ребёнком я не был. Мы тогда стояли в одном городе… местные к нам хорошо относились, часто отправляли к нам с детьми молоко и хлеб, и дети любили разглядывать нашу форму, наше оружие, и в тот вечер я решил, что это один из местных мальчиков к нам пришёл. С одной стороны, это было странно – всё же было уже поздновато. Но с другой – разве можно бояться ребёнка?
– Нет, – ответила Эмили. Её взгляд был серьёзен и мрачен.
– Можно, – возразил Осборн. – Он подошёл тихо и быстро, легко ориентировался в темноте. Был бледен. Но это всё неважно, чёрт с ним. Важно то, какие у него были глаза.
– И какие же? – Уильям всё ещё полагал, что Осборн готовит какое-то веселье и сейчас скажет что-нибудь совершенно глупое, вроде «обычные!» и захохочет, радуясь, что ввёл всех в заблуждение.
            Но Осборн поёжился. Этот человек, прошедший кампанию в Африке, поёжился, говоря о ребёнке и голос его едва заметно дрогнул, когда он ответил:
– Чёрные. Полностью чёрные. Как будто один зрачок.
– Так не бывает, – произнесла Эмили неуверенно. Если бы это говорил кто-то другой, она бы непременно сказала громче.
– Бывает, – тихо ответил Осборн, – было поздно, но у нас были сигнальные огни. И я видел его. И не мог оторвать взгляд. Не знаю, сколько мы так стояли, а потом он протянул ко мне руку. Но меня окликнули. И когда морок спал, я никого не видел.
– Привиделось, – отозвался Уильям, смущённый тем, что история Осборна не пошла по тому сценарию, который уже ясно представился ему самому. Не было розыгрыша. Был тихий, запоздалый ужас его друга. Друга, который не верил в мистику. Или верил?
– Может и привиделось, – не стал спорить Осборн, впервые не стал! – но только ужас такой не представишь, если не переживёшь. Я думал, у меня сердце вырвется из груди. Больно было. Очень больно. Я никогда этого не рассказывал и не повторю. Потому что не верю. Нет, не так. Я не хочу верить. Но и в то, что ты сказал, Уильям, я тоже верить не желаю. На кой чёрт природе создавать такие ужасы? Нас испытать? Да сдались мы ей! Природа страдает от нас, и ей не нужно нас испытывать. Просто мы не всё знаем. И слава богу, как по мне, что не знаем.
            Осборн примолк, на лбу его проступил пот. Он явно волновался. Лицо его оставалось живым, но спокойным, а вот пот всё же проступил. Слишком долго он хранил в себе эту тайну.
– Я прошу меня извинить, – сказал Осборн, – мне пора.
– тебе нехорошо? – Уильям не знал что сказать, от слов Осборна он почувствовал себя неуютно и страшно. Сильный человек показал слабость – такое не забудешь.
– Нет, мне просто перестал нравится этот разговор, – прямо, как и всегда, ответил Осборн, – давайте в следующий раз говорить о политике, это проще и понятнее. Там каждый может быть гением и утверждать, что знает наверняка.
            Не прощаясь, лишь коротко кивнув всем, он вышел прочь из гостиной. Поднялись и Малкольмы.
– Зря я начала… – занервничала Генриетта, – я не хотела.
– Всё хорошо, мы просто говорили, – ответил Уильям, хотя он был не согласен. По его мнению она и правда зря начала. Не могла помолчать? Веришь? Верь! Только не говори об этом на каждом шагу.
– Хорошего вечера, – Норман повёл её прочь. Прощался вежливо, но всё-таки торопливо.
            Уильям и Эмили остались в опустелой гостиной.
– А я не верю! – с вызовом сказала Эмили. За время отсутствия Осборна она передумала многое, но, конечно, про себя, и осталась верна своим убеждениям. – Не верю, понимаешь?
– Понимаю, – согласился Уильям. Он тоже не верил. Это неверие должно было, по его мнению, стать модным в скором времени. А ещё – это избавляло его от ужасных предсказаний на улицах и от страха за то, что кроме привычного ему зла есть что-то другое, необъяснимое.
– Я не верю! – повторила Эмили, не убедившись в его согласии. – А ты?
– И я не верю, – ответил Уильям и отвёл глаза.
            Ему вспоминалось многое. И призрачные светящиеся огоньки, которые были в его спальне дважды: под Рождество однажды, когда просыпаться не следовало, а он всё же проснулся, и перед смертью отца. Вспоминались и тени, которые он ловил краем глаза, когда умывался или глядел в семейное зеркало – единственная реликвия их когда-то значимого рода. Вспоминались тихие шёпоты по ночам, звучавшие в пустом коридоре. Вспоминалось, как однажды его кровать как будто бы слегка примялась под весом кого-то небольшого, но невидимого, словно кто-то небольшой или что-то небольшое опустилось в его ногах.
            Вспоминалось обрывочно и без страха. Вспоминалось с каким-то брезгливым равнодушием, чтобы только подтвердить сестре убеждение:
– Я не верю в паранормальное. Я верю в логику и природу.
            А про себя добавил мысленно, чтобы не спугнуть довольства Эмили:
– В конце концов, у сверхъественного тоже же должна быть какая-то логика и какая-то природа. Не нужно уточнять, не нужно портить вечер. Пусть хоть кто-то будет спокоен.

© Copyright: Анна Богодухова, 2026

Регистрационный номер №0546468

от 3 января 2026

[Скрыть] Регистрационный номер 0546468 выдан для произведения: – Лично я считаю, что всё, что вы, мои дорогие друзья, называете сверхъестественным и паранормальным, объясняется логикой и природными явлениями, – Уильям Блэктроун, может быть и не хотел, чтобы его тон прозвучал так горделиво и мрачно, напрочь отрезая всевозможные внутренние колебания – в конце концов, они были не в политическом клубе, а в очень тесном дружеском кругу, но он утомился, действительно утомился.
            В последнее время нельзя было и на улицу выйти, чтобы подышать воздухом и отдохнуть от тяжкого изучения бумаг, которое преследовало его с утра до самого вечера, чтобы не наткнуться на какого-нибудь газетчика, либо же гадалку, которые непременно возвещали бредкие, гадкие слухи о конце времён и бедствиях, которые непременно ждут в новом десятилетии. Мода такая пошла, что ли?
            Бедствия можно было выбирать на свой вкус – от великой войны, которая, кажется, должна была сотрясти все значимые державы, до эпидемии какой-то отвратительной болезни, от революции, которая принесёт новую власть, до открытия нового оружия, что всех погубит. Натуральная истерия слабохарактерных и легковерных людей! – вот что из всего этого следовало.
            Уильям Блэктроун не хотел быть грубым, но надо же было сделать скидку на то, что творится вокруг! А тут ещё эти разговоры – и как вообще их, богобоязненных людей, потянуло вдруг в крамольные и дрянные разговоры о мистицизме? Воистину, мода отравляет разум и превращает даже разумных людей в глупцов.
            Всё это обдумал Уильям, пока наблюдал за тем, какую реакцию произвели его слова. Эмили усмехнулась, она, как и он, была скептиком, правда, в ней проступала иная крайность – она отрицала даже Бога. Пока ещё осторожно, зная, что даже родной брат её не поддержит в таких смелых высказываниях, но да ладно – хоть какой-то союзник.
            А вот чета Малкольмов – что Генриетта, что Норман – как-то одинаково смутились. Дело было, впрочем, объяснимо: Генриетта сама ходила недавно к мадам Руже, что за последние пару месяцев стала, наверное, самой популярной фигурой в их городе хотя бы благодаря тому, что вещала не только о бедствиях, но и о событиях в целом. Хотя Норман и подозревал, что мадам Руже всего лишь вовремя читает газеты, он всё-таки не отговаривал жену и они на пару долго обговаривали услышанное от мадам.
– Ну ты, конечно, дал маху, – кашлянул Осборн. У него не было согласия, как у Эмили, и не было смущения как у Малкольмов. У него было досадное чувство того, что Уильям просто выплеснул своё общее раздражение на них всех. И Осборн, который никогда не мирился с подобным, не собирался просто так не заметить этого.
– Да, прошу прощения, – сразу нашёлся Уильям, – я не хотел быть грубым. Просто вы должны понять – на улице все говорят о катастрофах, что сотрясут новое десятилетие, повсюду, куда не выйдешь – наткнёшься на гадалку или медиума. Такое большое количество просвещённых людей, которые ещё вчера даже не все умели писать, выдаёт некоторое недоверие к ним, разве нет?
– В журналах тоже стали печатать много чего, – поддержала Эмили, – и эти романы… вы знаете, что читают сейчас во Франции?
– Как всегда, что-то о любви? – оживилась Генриетта.
– Мы не во Франции, – рубанул, вклиниваясь, Осборн. – Мы здесь. И нам нужно заметить более тревожное, заметное среди нашей молодёжи!
            Эмили поморщилась, но дискутировать не стала. Как и всегда, когда дело касалось Осборна. У Уильяма были на этот счёт некоторые подозрения, сложенные из вечной капитуляции Эмили перед его аргументами и теми же вечными попытками поддеть его, но он считал себя слишком занятым для того, чтобы лезть к сестре в душу, к тому же – он знал её, она не сдастся и не откроется.
– Уильяма я понял, – сказал Норман, – но думаю, что он немного лучше думает о природе и наших знаниях, чем то есть на деле. К примеру, мне рассказывали, и рассказывали, прошу заметить, весьма разумные люди со строгой репутацией, что в Индии, в одном поселении, есть девочка, которая не говорит на людском языке, а только шипит.
– Что же в том удивительного? – хохотнул Осборн. – Жил бы я в Индии…
– Постой! – попросил Осборн, и обвёл взглядом всех собравшихся, – если бы только шипела! Так она, можете себе представить, общается таким образом со змеями. Никто не знает как она появилась и откуда, её нашли без сознания у одной деревеньки, и взяли на воспитание. Пытались говорить с нею, а она шипит. И змеи к ней приползают. Местные были в ужасе и радости – решили, что теперь змеи не будут их трогать. Их и скот.
– И как? – спросила Эмили со смешком, – не трогали?
– Не о том речь, – торжествующе заметил Норман, – речь о том, что эта девочка, так и не выучившись говорить по-людски в один день взяла и обернулась змеёй! И уползла к своим. И что ты скажешь, Уильям? Это природное явление?
– Природное явление – это нежелание местных жителей той деревеньки трезветь, – грубо заметил Осборн, опережая ответ Уильяма. – И потом, мы не в Индии. А то, что там творится нас, мягко говоря, не касается, поскольку мы своими глазами не видели того, о чём ты говоришь.
– Но разве слова доверенных и честных людей не являются доказательством? – Генриетта вступилась за мужа. – Просто признайте, что в мире есть вещи, которые невозможно объяснить.
– Невозможно объяснить как вашу веру в людскую честность? – усмехнулся Осборн.
– Друзья! – воззвал Уильям, – я согласен с Осборном. Мы этого не видели. И не знаем что именно видели эти люди. Может быть, они и правда честны, но их могли ввести в заблуждение, им могло привидеться…
– В конце концов, никто из нас не был в Индии и не знает как там заведено! Может быть, для них это вполне нормально: жить, шипеть и обернуться змеёй! – Осборн продолжал грубить, но тут его слова не вызвали никакого порицания. Промолчала даже Генриетта, которая сочувственно взглянула на мужа.
– А что ты скажешь, – спросила Генриетта, обращаясь уже к Осборну, – о деле Глайдуэллов?
– Кого? – оживился Осборн. – Кто эти добрые люди? Не в Индии, нет?
– У нас, – беспощадно заметила Генриетта, – в провинции жило семейство Глайдуэллов. Обычные, трудолюбивые люди. Сначала у них стало пропадать бельё…
– О да, это загадка природы! – хихикнула Эмили, которая, кажется, решила вести себя так, как Осборн. Но ему прощалось, а ей нет. Уильям напомнил:
– Генриетта не закончила.
            Эмили притихла. До Осборна ей не хватало наглости, а по мнению Уильяма, ещё и начитанности.
– Сначала все решили, что это кто-то из детей. Но это повторялось снова и снова, и даже ночью. А потом по потолочным балкам стала течь вода. И никто не мог понять откуда! Но дальше было хуже…
– О нет, – Осборн трагически схватился за голову, – с потолка потекло вино?
– Хуже, не лучше, – Норман едва заметно улыбнулся, но голос его прозвучал холодно. Всё-таки Генриетта не закончила своей истории.
– С чердака стала лететь обувь, – продолжала Генриетта, не смущённая скептицизмом, висевшим в комнате как ещё один гость,  по ночам стали слышны странные звуки, хрипы, но никого нельзя было найти. Видели это не только Гайдуэллы, но и те, кто приходил в дом. Больше того – каждого их гостя окатывало как из ведра водой. Один мальчик даже залез в шкаф, но… его окатило и там. Хуже всего стало тогда, когда в нежилой, запертой, заметьте, запертой комнате начался пожар. Его быстро потушили, но ночью там слышали звуки, как от игры на скрипке. А потом был хохот…
– Это не я! – сразу отозвался Осборн, но его реплика не произвела никакого перерыва, даже Эмили только глянула на него и снова взглянула на Генриетту. Та преобразилась. Её обычно некрасивое, но как принято было говорить «с приятностью» лицо стало каким-то задумчивым и даже вдохновенным. Она смотрела вроде бы перед собой, но легко можно было представить, что она находится не здесь – взгляд её проходил как бы мимо всех присутствующих.
– закончилось всё быстро. Наутро после хохота всё семейство в полном сборе, а держались они теперь только вместе, спустилось к завтраку и нашло… как думаете, что? Череп на столе. И снова хохот. После этого они покинули дом немедля и затерялись в годах.
            Генриетта примолкла и оглядела всех собравшихся:
– Я знаю эту историю не из газет и не из слухов, я была одной из гостей этого дома и получила свою порцию ледяной воды. Мне было девять лет, и я пошла туда из любопытства. С тех пор я верую в то, что невозможно постичь. Или мои слова вы тоже воспримете недоверием?
– Недоверие, дорогая наша, это не то слово, – Осборн очнулся первым, – это не для обиды. В детстве некоторые случаи воспринимаются иначе. Эти твои…Гайдуэллы, да? Так вот, они вполне могли оказаться мошенниками, которые хотели заработать на славе.
– Они могли продумать всё это, – подхватила Эмили, – и воду, и хохот.
            Генриетта покачала головой:
– Я видела их испуг. Они боялись. И я была там. Там было что-то такое, почти осязаемое…
            Она провела рукой по воздуху, как бы пытаясь схватить то самое, осязаемое и в то же время боясь его внезапной плотности.
– И снова, – Уильям, успевший подумать, тоже пришёл к выводу: – ты была ребенком, и многое могло быть не таким как тебе казалось. Это могло быть шуткой, розыгрышем или мошенничеством. А ещё это могло быть просто изменено памятью. Недавно мне попался один занятный, очень занятный отрывок, мне принесли его для регистрации, и я прочёл его, даже не заметив. Так вот, там говорилось о том, что память с течением времени может изменять события прошлого как бы… в другой цвет. То есть, ровно то, что тебе помнится сегодня необязательно было таким как ты считаешь. Это особенность нашего…
– А у меня тоже случай был, – Осборн, вдруг растеряв всякий скепсис, неожиданно перебил Уильяма, но, кажется, даже не ощутил вины за это. – И ребёнком я не был. Мы тогда стояли в одном городе… местные к нам хорошо относились, часто отправляли к нам с детьми молоко и хлеб, и дети любили разглядывать нашу форму, наше оружие, и в тот вечер я решил, что это один из местных мальчиков к нам пришёл. С одной стороны, это было странно – всё же было уже поздновато. Но с другой – разве можно бояться ребёнка?
– Нет, – ответила Эмили. Её взгляд был серьёзен и мрачен.
– Можно, – возразил Осборн. – Он подошёл тихо и быстро, легко ориентировался в темноте. Был бледен. Но это всё неважно, чёрт с ним. Важно то, какие у него были глаза.
– И какие же? – Уильям всё ещё полагал, что Осборн готовит какое-то веселье и сейчас скажет что-нибудь совершенно глупое, вроде «обычные!» и захохочет, радуясь, что ввёл всех в заблуждение.
            Но Осборн поёжился. Этот человек, прошедший кампанию в Африке, поёжился, говоря о ребёнке и голос его едва заметно дрогнул, когда он ответил:
– Чёрные. Полностью чёрные. Как будто один зрачок.
– Так не бывает, – произнесла Эмили неуверенно. Если бы это говорил кто-то другой, она бы непременно сказала громче.
– Бывает, – тихо ответил Осборн, – было поздно, но у нас были сигнальные огни. И я видел его. И не мог оторвать взгляд. Не знаю, сколько мы так стояли, а потом он протянул ко мне руку. Но меня окликнули. И когда морок спал, я никого не видел.
– Привиделось, – отозвался Уильям, смущённый тем, что история Осборна не пошла по тому сценарию, который уже ясно представился ему самому. Не было розыгрыша. Был тихий, запоздалый ужас его друга. Друга, который не верил в мистику. Или верил?
– Может и привиделось, – не стал спорить Осборн, впервые не стал! – но только ужас такой не представишь, если не переживёшь. Я думал, у меня сердце вырвется из груди. Больно было. Очень больно. Я никогда этого не рассказывал и не повторю. Потому что не верю. Нет, не так. Я не хочу верить. Но и в то, что ты сказал, Уильям, я тоже верить не желаю. На кой чёрт природе создавать такие ужасы? Нас испытать? Да сдались мы ей! Природа страдает от нас, и ей не нужно нас испытывать. Просто мы не всё знаем. И слава богу, как по мне, что не знаем.
            Осборн примолк, на лбу его проступил пот. Он явно волновался. Лицо его оставалось живым, но спокойным, а вот пот всё же проступил. Слишком долго он хранил в себе эту тайну.
– Я прошу меня извинить, – сказал Осборн, – мне пора.
– тебе нехорошо? – Уильям не знал что сказать, от слов Осборна он почувствовал себя неуютно и страшно. Сильный человек показал слабость – такое не забудешь.
– Нет, мне просто перестал нравится этот разговор, – прямо, как и всегда, ответил Осборн, – давайте в следующий раз говорить о политике, это проще и понятнее. Там каждый может быть гением и утверждать, что знает наверняка.
            Не прощаясь, лишь коротко кивнув всем, он вышел прочь из гостиной. Поднялись и Малкольмы.
– Зря я начала… – занервничала Генриетта, – я не хотела.
– Всё хорошо, мы просто говорили, – ответил Уильям, хотя он был не согласен. По его мнению она и правда зря начала. Не могла помолчать? Веришь? Верь! Только не говори об этом на каждом шагу.
– Хорошего вечера, – Норман повёл её прочь. Прощался вежливо, но всё-таки торопливо.
            Уильям и Эмили остались в опустелой гостиной.
– А я не верю! – с вызовом сказала Эмили. За время отсутствия Осборна она передумала многое, но, конечно, про себя, и осталась верна своим убеждениям. – Не верю, понимаешь?
– Понимаю, – согласился Уильям. Он тоже не верил. Это неверие должно было, по его мнению, стать модным в скором времени. А ещё – это избавляло его от ужасных предсказаний на улицах и от страха за то, что кроме привычного ему зла есть что-то другое, необъяснимое.
– Я не верю! – повторила Эмили, не убедившись в его согласии. – А ты?
– И я не верю, – ответил Уильям и отвёл глаза.
            Ему вспоминалось многое. И призрачные светящиеся огоньки, которые были в его спальне дважды: под Рождество однажды, когда просыпаться не следовало, а он всё же проснулся, и перед смертью отца. Вспоминались и тени, которые он ловил краем глаза, когда умывался или глядел в семейное зеркало – единственная реликвия их когда-то значимого рода. Вспоминались тихие шёпоты по ночам, звучавшие в пустом коридоре. Вспоминалось, как однажды его кровать как будто бы слегка примялась под весом кого-то небольшого, но невидимого, словно кто-то небольшой или что-то небольшое опустилось в его ногах.
            Вспоминалось обрывочно и без страха. Вспоминалось с каким-то брезгливым равнодушием, чтобы только подтвердить сестре убеждение:
– Я не верю в паранормальное. Я верю в логику и природу.
            А про себя добавил мысленно, чтобы не спугнуть довольства Эмили:
– В конце концов, у сверхъественного тоже же должна быть какая-то логика и какая-то природа. Не нужно уточнять, не нужно портить вечер. Пусть хоть кто-то будет спокоен.

 

Тени на стекле