ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Сборник "Рассказы и повести"

Сборник "Рассказы и повести"

7 декабря 2017 - Владимир Колотенко
article403806.jpg
 
Владимир Колотенко
 
Любовь? Пожалуйста!
 
Сборник рассказов и повестей
 
 
 
 
 
Эта книга необычна и по замыслу, и по жанру. Автор фокусируется на психологии своих героев, поставленных перед выбором принимать верные решения в различных жизненных, часто драматических ситуациях. Менее всего автору хочется увлечь читателя в область выморочных сексуальных подробностей, ушатами льющихся сегодня как вода из лейки из теле- и киноэкранов, желтой прессы, книг популярных авторов. В большинстве рассказов речь идет о какой-либо психологической черте героя, стороне или качестве человеческой натуры, проявляющихся ярким молниеносным штрихом или резким поворотом повествования – сверкающей, пугающе-красочной зарисовкой. При этом амок повествования не изгоняет здесь романтические чувства, и переживания героев не чужды живой страсти, а подчас и острому неодолимому вожделению.
Страсти человеческие… Неповторимые и бессмертные!.. Не они ли правят миром?
 
 
ФОРАБелыми шит шеврон.
Пряжка из серебра.
Рядом упрямый клон
Из твоего ребра.
Искренность. Брызги искр.
Взгляд, словно рой ос.
В левом кармане есть
Карта предместий Оз.
 
Выспренность. Перехлёст.
Сладкое под языком.
Почерк прозрачно прост.
Многое-на потом.
Время требует жертв.
Образов и подобий.
Ласковость в неглиже
Жаждет атак подробных.
 
Я напишу водой
Тайное на камнях.
Если ты был собой
Значит, избыл свой страх.
Если ты был со мной.
Гладил меня. Читал.
Значит, ты точно знал
Тяжесть и месть креста.
 
Гроб устанавливают на крепкий свежесрубленный стол, покрытый тяжелым кроваво-красным плюшем. Мне приходится посторониться, а когда гроб едва не выскальзывает из чьих-то нерасторопных рук, я тут же подхватываю его, чем и заслуживаю тихое "спасибо". Пожалуйста. Не хватало только, чтобы покойничек грохнулся на пол. С меня достаточно и того, что я поправляю складку плюша, задорно подмигивающего своими сгибами в лучах утреннего солнца, словно знающего мою тайну. Нет уж, никаких тайн этот ухмыляющийся плюш знать не может. Боже, а сколько непритворной грусти в глазах присутствующих! Большинство искренне опечалены, но есть и лицемеры, изображающие скорбь. Я слышу горестные вздохи, всхлипы... Ничего, пусть поплачут. Не рассказывать же им, что покойничек жив-живехонек, цел и невредим, просто спит. Хотя врачи и констатировали свой exitus letalis*. Причина смерти для них ясна -  остановка сердца. Я это и сам знаю. Но знаю и то, что в жилах его еще теплится жизнь, а стоит мне подойти и сделать два-три пасса рукой у его виска, и покойничек, чего доброго, откроет глаза. Дудки! Я не подойду. Я его проучу. Кто-то оттирает меня плечом, и я не противлюсь. Теперь сверкает вспышка. Снимки на память. Кому-то понадобилась моя рука -  чье-то утешительное рукопожатие. Понаприехало их тут, телекорреспонденты, газетчики... Это приятно, хотя слава и запоздала. Кладут цветы, розы, несут венки. Золотистые надписи на черных лентах: "Дорогому учителю и другу..." Золотые слова! А как сверкает медь духового оркестра, который, правда, не проронил еще ни звука, но по всему видно, уже готов жалобно всплакнуть. Я вижу, как устали от слез и глаза родственников. Особенно мне жаль его жен. И первую, и вторую... Жаль мне и Оленьку, так и не успевшую стать третьей женой. Все они едва знакомы, и вот теперь их собрала его смерть. Оленька вся в черном и вся в слезах. Прелестно-прекрасная в своем горе, она стоит напротив. И когда новые озерца зреют в уголках ее умопомрачительно больших серых глаз, О, Боже милостивый! я еле сдерживаю себя, чтобы тоже не заплакать.
-  Извините...
-  Пожалуйста...
Я вижу, как Оленька, расслышав мое "пожалуйста", настороженно вглядывается в лицо покойника, затем, убедившись, что он таки мертв, закрывает глаза и снова плачет. Видимо, ей что-то почудилось. Теперь я смотрю на руки усопшего, как и принято, скрещенные на груди. Тонкие длинные пальцы, розовые ногти... Никому ведь и в голову не придет, отчего у покойника розовые ногти. Может быть, у него и румянец на щеках? В жизни он такой краснощекий! Я помню, как три дня тому назад он ввалился в мою комнату со своими дурацкими требованиями. Уступи я тогда и...
-  Будьте так добры...
Сколько угодно! Я уступаю даме в беличьей шубке и не даю себе труда вспомнить, как там все было. Было и прошло. И точка! Меня интересует теперь эта дама с бархатными розами, которые сквозь стекла очков кажутся черными. Кто бы это мог быть? Я не знаю, зачем я обманываю себя: разве я не знаю ее? Я ведь только делаю вид. Вообще, надо сказать, это удивительно, просто до слез трогательное зрелище -  собственные похороны. Мы ведь с покойником близнецы, плоть от плоти. И, если бы на его месте сейчас оказался я, никто бы этого не заметил. А все началось с того... Он просто из кожи лез вон, так старался! Носился со мной, как с писаной торбой. Честолюбец! Ему хотелось мирового признания. Вот и получил. Теперь все газеты будут трубить.
-  Сколько же ему было? -  слышу я за спиной чей-то шепот.
Ответа нет. Но я и не нуждаюсь в ответе. Ему еще жить и жить... Это-то я знаю. Может быть, Оленька еще и выйдет за него замуж. Выйдет непременно. Не такой уж я злоумышленник, чтобы лишать их земного счастья. Я его лишь маленько проучу. Это будет ему наука. Я все еще не могу взять в толк: неужели он мне не верит? Или не доверяет? Зачем он держит меня в узде?
Дама в шубке тоже смахивает слезу. А с каким открытым живым любопытством Оленька смотрит на эту даму. О чем она думает? Народ прибывает, струится тихим робким ручейком вокруг гроба. Сколько почестей покойнику! Чем же он так славен? Кудесник, целитель... Профессор! Ну и что с того? Вырастил, видите ли, меня из какой-то там клетки... Ну и что с того? Этим сейчас никого не удивишь. Я протискиваюсь между двумя толстяками поближе к даме с бархатными розами. Вполне вероятно, я рискую быть узнанным и все-таки надеюсь на свой парик. Усы, борода, темные очки, котелок... Вряд ли кому-то придет в голову подозревать во мне двойника. Никто ни о чем даже не догадывается.
Мой котелок!
От толчка в спину он чуть не слетает с головы и мне приходится его снять.
"Осторожно!" -  хочу крикнуть я и не кричу. Кто же этот неуклюжий медведь? Беличья шубка! Ее нежная шерстка мнет мне шляпу, которую я уже поднимаю над головой. Мы стоим сжатые, просто впритык, и я, конечно же, узнаю эту даму с бархатными розами. Мне снова хочется крикнуть: "Мама!" Но я не кричу. Я никогда не произнесу этого слова. Я никому его не прошепчу.
-  Ради бога, простите... Ваша шляпа...
-  Ну что вы, такая давка...
Я вижу, как она внимательно, вскинув вдруг влажные ресницы, изучает меня. На это я только кисло улыбаюсь и напяливаю котелок на парик. Чтобы все ее сомнения развеять.
-  Да, -  вздыхает она, -  у него было много друзей.
Я этого не помню.
Затылком и всей кожей спины я чувствую жадный взгляд Оленьки и кошу глаза -  так и есть: мы с беличьей шубкой у нее на прицеле. О чем Оленька может догадываться? Да ни о чем. Шаркая по мрамору своими ботинками, я то и дело спрашиваю себя: кто я теперь? И не нахожу ответа.
А все началось с того, что Артем срезал со своего пальца махонькую бородавку, измельчил ее на отдельные клеточки, взял одну из самых живых и выдавил из нее ядро, свой геном. Рассказывая потом все это, он почему-то ухмылялся: "Ты и есть теперь это ядро..." Много лет я не мог понять причину его ухмылки, и вот теперь...
Я представляю себе, как все было, и вижу себя длинной нитью, скрученной в замысловатый клубок и упрятанной в чью-то яйцеклетку, лишенную собственного ядра. Я даже слышу голос Артема:
-  Осторожно, не повреди мембрану...
Он давно говорит сам с собой, я это знаю. Отшельник, паяц. Чего он добивается? Мирового признания! А мне, признаться, не очень-то уютно в этой чертовой яйцеклетке. Какая-то она липкая, вязкая... Как кисель. Это поначалу, я потерплю. Через час я уже чувствую себя вполне хорошо. Мы привыкаем друг к другу и уже шепчемся на своем языке, беззвучно шушукаемся, роднимся. И вскоре живем душа в душу в какой-то розовой жидкости, счастливые, живем как одно целое, единой зиготой, нежимся в теплой темноте термостата. Наш папа, этот лысоватый Артем, нами доволен, доволен собой. Я понимаю: я и есть теперь та зигота. Проходит какое-то время, и меня берут за шкирку, берут как кота. Больно же! А они просто вышвыривают меня из моей розовой спальни. Куда? Что им от меня нужно?
-  Это не больно, -  говорит Артем, а я ему не верю. Это ужасно больно! И холодно! Словно я голый попал в ледяную прорубь.
-  Артем, я боюсь, -  слышу я женский голос, -  я вся дрожу...
Это меня поражает, но и приводит в восторг: мой лысеющий папа обзавелся женщиной! А я думал, что он холостяк.
-  Не надо бояться, родная моя, все будет прекрасно, -  шепчет папа и сует меня куда-то... Куда? В полную, жуткую темноту. Меня тут же обволакивает вялая томная теплая нега, я куда-то лечу, кутаюсь в мягкую бархатную кисею и, наверное, засыпаю. Потом я просыпаюсь! Потом я понимаю, куда меня наглухо запечатали -  в стенку матки. Целых девять месяцев длится этот невыносимый плен. Такая мука! Лежишь скрюченный, словно связанный, ни шагу ступить, ни повернуться. Слова сказать нельзя, не то, что поорать вдосталь. Набравшись сил, я все-таки рву путы плена и выкарабкиваюсь из этой угрюмой утробы на свет божий и ору. О, ору! Это немалая радость -  мой ор! Я вижу их счастливые лица, сияющие глаза.
-  Поздравляю, -  говорит папа, берет меня на руки и целует маму.
И я расту.
Я не какой-то там вялый сосун. Да уж! Я припадаю к белой груди, полному теплому тугому наливу, и пью, захлебываясь, сосу эту живительную сладкую влагу... Так вкусно! А какое наслаждение видеть себя через некоторое время в зеркале этаким натоптанным крепышом, который вдруг встает и идет, шатаясь и не падая, балансируя ручонками, затем внезапно останавливается и любуется сверкающей струйкой, появившейся внезапно из какой-то пипетки. Вот радость!
Радость проходит, когда однажды приходит папа и, что-то бормоча себе под нос, надевая фартук, берет меня на колени и сует в рот какую-то желтую резинку, надетую на горлышко белой бутылки.
-  Ешь, -  говорит папа, -  на.
На!
Он отчего-то зол и криклив.
-  Ешь, ешь!.. -  твердит и твердит он.
Такую невкусную бяку я есть не буду. И не подумаю!
-  Ешь, -  беря себя в руки, упрашивает папа, -  пожалуйста...
А где мама? Я не спрашиваю, вопрос написан на моем лице. Мама уехала. Надолго, уточняет папа. Мой маленький мир, конечно, тускнеет -  маму никто заменить не может. Даже папа, который по-прежнему что-то бормоча, уже с пеленок учит меня читать, думать, даже фехтовать. Затем передо мной проходит череда учителей. Чему только меня не учат! Я расту на дрожжах знания, легко раскусываю умные задачки, леплю, рисую... Мой коэффициент интеллекта очень высок. Я уже знаю, почему наступает зима, и как взрываются звезды, что есть в мире море и океан, есть рифы, кораллы, киты, носороги, а мой мир ограничен стенами какой-то лаборатории, книгами, книгами...
-  А это что, -  то и дело спрашиваю я, -  а это?
Папа терпеливо объясняет и почему-то совсем не растет, а я уже достаю до его плеча. Он, правда, делает мне какие-то уколы, и это одна из самых неприятных процедур в моей жизни. Как-то приходит мама. Она смотрит на меня и любуется. Шепчется о чем-то с папой, а затем они встают, идут к двери и зовут меня с собой. Куда? Я еще ни разу не переступал порог этой комнаты. Мы выходим -  мать честная! Я попадаю в царство зелени и цветов, живая трава, ручеек, даже птички... И солнце! Настоящее солнце! Это не какая-то лампа ультрафиолетового света. Над нами большой прозрачный свод, точно мы под огромным колпаком, хотя солнечные лучи сюда свободно проникают. И даже греют. Как много света, а в траве кузнечики, муравьи... Летают бабочки и стрекозы, я их узнаю. А вот маленький ручеек, и в нем плавают рыбки...
-  Поздравляю, -  говорит мама, -  тебе сегодня уже двадцать.
Мне не может быть двадцать, но выгляжу я на все двадцать два.
-  А сколько тебе? -  спрашиваю я.
-  Двадцать три, -  отвечает мама и почему-то смущается.
-  А тебе? -  спрашиваю я у папы.
Папа медлит с ответом, я смотрю ему в глаза, чтобы не дать соврать. Зря стараюсь: у нас ведь это не принято.
-  Сорок, -  наконец произносит папа, -  зимой будет сорок.
Сейчас лето...
Может быть, мой папа Адам, а мама Ева?
-  Нет, -  говорит папа, -  ты не Каин и не Авель, ты -  Андрей.
-  А как зовут маму?
-  Лиля...
В двадцать лет можно подумать и о выборе жизненного пути. Вечером я говорю об этом папе, который пропускает мои слова мимо ушей. Я вижу, как смотрит на него молодая мама. Она не произносит ни слова, но в глазах ее читается: я же говорила... На это папа только пыхтит своей трубкой и разливает вино. Вино -  это такой бесконечно приятный, веселящий напиток, от которого я теряю рассудок и просто не могу не пригласить маму на танец. Мы танцуем... Мои крепкие руки отрывают маму от пола, мы кружимся, кружимся, и вот уже какая-то неведомая злая сила пружиной сжимает мое тело, ее тело, наши тела, а внутри жарко пылает живой огонь... Что это? Что случилось? Я теряю над собой контроль, сгребая маму в объятья...
-  Мне больно...
Я слышу ее тихий шепот, чувствую ее горячее дыхание.
-  Потише, Андрей, Андрей...
Но какая музыка звучит у меня внутри, какая музыка...
-  Лиля, нам пора.
Это Артем. Он все испортил! Плеснул в наш огонь ледяной водой. Вскоре они уходят, а я до утра не могу сомкнуть глаз. Такого со мной еще не было. Через неделю я набираю еще несколько килограммов, а к поздней осени почти сравниваюсь с Артемом. Мы так похожи -  не отличишь. Это значит, что половина жизни уже прожита. Но то, чем я жил... Я ведь нигде еще не был, ничего не видел, никого не любил... Или Артем готовит для меня вечную жизнь? На этот счет он молчит, да и я не лезу к нему с расспросами. Единственное, что меня мучает -  пластиковый колпак над головой. Я бы разнес его вдребезги. Надоели мне и таблетки, и уколы, от которых уже ноет мой зад. Однажды утром я подхожу к бетонной стене, у которой лежит валун, становлюсь на него обеими ногами и, задрав голову, смотрю сквозь прозрачный пластик крыши на небо. Там -  воля. Ради этого стоит рискнуть? Поскольку мне не с кем посоветоваться, я беру лопату. Подкоп? Ага! Граф Монте-Кристо...
Трудно было сдвинуть валун. Была также опасность быть пойманным на горячем. А куда было девать песок? Я перемешиваю его с землей и сую в нее фикус: расти. Можно было бы выбраться другим путем, но дух романтики пленил меня. Уже к вечеру следующего дня я высовываю голову по другую сторону бетонной стены. Там -  зима! Уфф! Я возвращаюсь домой и собираюсь с мыслями. Артем ничего не подозревает. У него какие-то трудности. Доходит до того, что он орет на меня, топает ногами и брызжет слюной. Но я спокойно, вполне пристойно и с достоинством, как он меня и учил, переношу все его выходки, и это бесит его еще больше. Истерик. С этими гениями всегда столько возни. Мир это знает и терпит. Или не терпит...
Бывает, что я в два счета решаю какую-нибудь трудную его задачку, и тогда он вне себя от ярости.
-  Да ты не важничай, не умничай, -  орет он, -  я и без твоей помощи... Я еще дам тебе фору!
На кой мне его фора?
Я выбираю момент, когда ему не до меня, и, прихватив с собой теплые вещи, лезу в нору. Выбираюсь из своего кокона наружу, на свет Божий. Природа гневно протестует: стужа, ветер, снежная метель... Повернуть назад? Нет уж! Никакими метелями меня не запугаешь. Каждый мой самостоятельный шаг -  это шаг в новый мир. Прекрасно! Я иду по пустынной улице мимо холодных домов, под угрюмым светом озябших фонарей, навстречу ветру... Куда? Я задаю себе этот вопрос, как только покидаю свой лаз: куда? Мне кажется, я давно знаю ответ на этот вопрос, знаю, но боюсь произнести его вслух. Потом все-таки произношу: "К Лиле..."
-  К Лиле!..
Своим ором я хочу победить вой ветра. И набраться смелости. Разве я чего-то боюсь? Этот маршрут я знаю, как собственную ладошку: много раз я бывал здесь, но всегда под присмотром Артема. Теперь я один. Мне не нужен поводырь. Мне кажется, я не нуждаюсь в его опеке. Я просто уверен в этом. Это я могу дать ему фору! В чем угодно и хоть сейчас!
-  Привет, -  произношу я, открывая дверь ключом Артема.
-  А, это ты...Ты не улетел?
-  Я отказался.
-  От чего отказался, от выступления?
-  Ага...
Отказываться от своей роли я не собираюсь.
Какая она юная, моя мама. Я никогда еще не видел ее в домашнем халате.
-  А что ты скажешь своей жене? Она же узнает.
Разве у Артема есть жена? Я этого не знал.
-  Что надо, то и скажу. Пусть узнает.
Не ожидая от меня такого ответа, Лиля смотрит на меня какое-то время с недоумением, затем снова спрашивает:
-  Что это ты в куртке? Мороз на дворе.
-  Да, -  говорю я, -  мороз жуткий, винца бы...
Потом Лиля уходит в кухню, а я, по обыкновению, иду в ванную и вскоре выхожу в синем халате Артема. Мы ужинаем и болтаем. Потихоньку вино делает свое дело, и я вспоминаю его веселящий дух. Бывает, я что-нибудь скажу невпопад, и Лиля подозрительно смотрит на меня. Я на это не обращаю внимания, пью свой коньяк маленькими глоточками, хотя мне больше нравится вино.
-  Что-нибудь случилось?
-  Нет, ничего, -  я наполняю ее фужер, -  а что?
Молчание.
-  А где твое обручальное кольцо?
-  Я снял...
-  Оно же не снимается...
-  Я распилил...
Не произнося больше ни слова, Лиля встает, молча убирает со стола, затем молча моет посуду. А мне вдруг становится весело. Какая все-таки удивительная штука этот коньяк. Я снова наполняю свою рюмку до краев и тут же выпиваю. И, чтобы избавиться от неприятного чувства жжения, тут же запиваю остатками вина из фужера. И вот я уже чувствую, как меня одолевает безудержно-неистовый хмель желания, а в паху зашевелился мерзавец, безмерно полнокровный господин...
-  Что ты делаешь?
А я уже стою рядом и тянусь губами к ее шее.
-  Что с тобой?
А я беру ее за плечи, привлекаю к себе и целую. Ее тело все еще как тугой ком.
-  Ты остаешься?
-  Да, -  шепчу я, -  конечно...
-  Зачем ты снял кольцо?
-  Да, -  говорю я, -  я решил.
-  Правда?
-  Я развожусь.
-  Правда? И ты на мне женишься?
Я чувствую, как она тает в моих объятиях, беру ее на руки и несу, сдергивая с ее податливого тельца желтый халат... Несу в спальню... Потом мы лежим и молча курим. Мягкого света бра едва хватает, чтобы насладиться уютом спаленки, но вполне достаточно, чтобы видеть блеск ее счастливых глаз.
-  Хочешь, -  спрашивает она вдруг, -  хочешь, я рожу тебе сына?
-  Можно...
-  Настоящего. Хочешь? А не такого...
Я не уточняю, что значит "такого", я говорю:
-  Ты же знаешь, как я мечтаю об этом.
-  Ты, правда, разведешься?
-  Я же сказал, -  отвечаю я, беру ее сигарету и бросаю в пепельницу. И снова целую ее... Это такое блаженство.
Ровно в два часа ночи, когда Лиля, утомленная моими ласками, засыпает, я только вхожу во вкус, встаю и, чтобы не разбудить ее, на цыпочках иду в кухню. Я не ищу в записной книжке Артема телефон Оли, я хорошо помню его.
-  Эгей, это я, привет...
-  Ты вернулся? Ты где?
-  В аэропорту.
-  Артем, я с ума схожу, знаешь, я...
-  Я еду...
Я кладу трубку, одеваюсь и выхожу. Ну и морозище! Роясь в карманах папиной куртки, я нахожу какие-то деньги, и мне удается поймать такси. Я еще ни разу не переступал порог Олиной квартиры и был здесь в роли болванчика, ожидавшего Артема в машине, пока он... пока они там...
Теперь я ему отомщу.
Я звоню и вижу, что дверь приоткрыта... и вдруг, о, Боже! Господи милостивый! Дверь распахивается, и Оленька, Оленька, как маленькая теплая вьюжка, как шальная, бросается мне на шею и целует меня, целует, плача и смеясь, и плача...
-  Ну что ты, родная, -  шепчу я, -  ну что ты...
-  Я так люблю тебя, Артем...
Я несу ее прямо в спальню...
-  Ты пьян?
-  Самолет не выпускали, мы сидели в кафе...
-  Артем, милый... Я больше тебя никуда не пущу, никому не отдам... Ладно, Артем? Ну скажи...
Никакой я не Артем, я -  Андрей!
-  Конечно, -  шепчу я на ушко Оленьке, -  никому...
Потом мы набрасываемся на холодную курицу, запивая мясо вином, и, насытившись, снова бросаемся в объятья друг другу. Мы просто шалеем от счастья...
Наутро я в своей теплице. Весь день я отсыпаюсь, а к вечеру ищу куртку Артема. Я не даю себе отчета в своих поступках (это просто напасть какая-то), ныряю в свой лаз... Куда сегодня? Преддверие ночи, зима, лютый холод... Куда же еще -  домой! Я звоню и по лицу жены Артема, открывшей мне дверь, вижу, что меня здесь не ждут.
-  Что случилось?-  ее первый вопрос.
Я недовольно что-то бормочу в ответ, мол, все надоело...
-  Почему ты в куртке, где твоя шуба?..
Далась им всем эта куртка!
Затем я просто живу... В собственном, так сказать, доме, в своей семье, живу
жизнью Артема. Я ведь знаю ее до йоточки. Пока не приезжает Артем. А я не собираюсь уступать ему место, сижу в его кресле, курю его трубку... Он входит.
-  Привет, Андрей, ты...
Это "ты" комом застряет в его горле. Он стоит в своей соболиной шубе, в соболиной шапке...
-  Как ты здесь оказался?...
Что за дурацкий вопрос!
Входит жена, а за нею мой сын... Мой?
Что, собственно, случилось, что произошло?
Я не даю им повода для сомнений:
-  Андрей! -  Я встаю, делаю удивленные глаза, вынимаю трубку изо рта и стою пораженный, словно каменный, -  ты как сюда попал? И зачем ты надел мою шубу?
Я его проучу!
Артем тоже стоит, как изваяние, с надвинутой на глаза шапкой, почесывая затылок. Вот это сценка! А ты как думал!
Тишина.
Затем Артем сдергивает с себя шубу, срывает шапку...
Лишь на мгновение я тушуюсь, но этого достаточно для того, чтобы у нашей жены
случился обморок. Она оседает на пол, и я, пользуясь тем, что все бросаются кней, успеваю выскользнуть из квартиры.
Ну и морозище!
К Оленьке или к Лиле? Куда теперь?
Я дал слабинку, и это мой промах. Я корю себя за то, что не устоял. Пусть бы Артем сам расхлебывал свою кашу. Чувствуя за собой вину, я все-таки лезу в свою нору. Да идите вы все к чертям собачьим!
Артем, я знаю, сейчас примчится...
И вот я уже слышу его шаги...
-  Ах ты сукин сын!..
Я пропускаю его слова мимо ушей. Это -  неправда!
-  Ты ничтожество, выращенное в пробирке, жалкий гомункулус, стеклянный болван!
 Ну это уж явная ложь. Какое же я ничтожество, какой же я стеклянный? Я весь из мяса, из плоти, живой, умный, сильный... Я -  человек! Я доказываю ему это стоя, тараща на него свои умные черные глаза, под взглядом которых он немеет, замирает, а я уже делаю пассы своими крепкими, полными какой-то злой силы руками вокруг его головы, у его груди... Через минуту он как вяленая вобла. Я беру его под мышки как мешок, усаживаю в кресло и напоследок останавливаю сердце, а вдобавок и дыхание. Пусть поостынет...
И вот я стою у его гроба, никому не знакомый господин с котелком на башке...
Откуда он взялся, этот котелок, на который все только и знают, что пялиться. Дался им этот котелок! Зато никто не присматривается ко мне. Даже Оленька ко мне равнодушна. А как она убивается по мертвецу! Я просто по-черному завидую ему. Ладно, решаю я, пусть живет. Мне ведь достаточно подойти к нему, сделать два-три пасса рукой, и он откроет глаза...
Подойти?
И все будет по-прежнему...
Подойти?
      А как засияют Оленькины глазки, как запылают ее щечки от счастья.     Представляю себе, как я заявлюсь потом к Лиле, к Оленьке… После похорон! Вот будет потеха-то!
Эх, папа, папа… Собственно, мне и папа уже ни к чему: технология клонирования у меня в кармане, ну, а кем населить этот новый мир после этой страшной войны, я уж придумаю! Как-никак 2017 год на дворе! Нужны новые люди, не жадные до страстей и не столь невежественные, как эти уроды! Нужна новая эра, новая раса людей. Ведь тезис о том, что нет ничего страшнее деятельного невежества, до сих пор актуален! И все эти Лили и Оленьки, Таи и Ии, все эти Марины и Тины… Вся эта терракотовая армия Артема — всего лишь пробный материал, признающий во мне властелина мира! Ага! Властелина! Ведь я теперь, до мельчайших подробностей прошедший путь от какой-то там родинки Артема до самого настоящего и всеми признанного меня, Андрея.
У меня даже земля качнулась под ногами от представления о своих возможностях!..
Да я теперь… Теперь вы все у меня в кармане! Карманная технология производства клонов — вот власть над миром! И все эти короли и королевы, султаны и шахи, премьеры и президенты… Все эти Ротшильды и Рокфеллеры, Биллы Гейтсы и Уоррены Баффеты, Джеффы Безосы и Амансио Ортеги… Все эти Карлосы Слимы и Трампы, и Ван Цзяньлини, и  Жорже Паулу Леманне, и Мария Франка Фиссоло, и…
Оh, my god, сколько же их развелось!
И я не поражаюсь этому уникальному феномену своей памяти: я знаю каждую клеточку каждого из них, знаю до мельчайших подробностей, до каждой хромосомки, до каждого аденина и гуанина, урацила и цитозина… И еще тимин…
Ага! Знаю! И теперь могу…
Эти азотистые основания для меня как кирпичики для сотворения нового мира. Новой Атлантиды или Новой Гипербореи, Новой Арктиды, или Новой Лемурии, Новой Рутас, или Новой страны Му…Или для сотворения нового рейха?..
Я еще не решил.
Они для меня и как кость в горле! С этим рейхом у меня свои счеты.
О, Матерь Божья, чем натоптан мой мозг!
Земля просто убегает из-под ног…
«Остановите Землю, я сойду!».
Не сойти бы с ума!..
А все эти Лили и Оленьки…
Мне очень нравится эта игра в Бога! Ведь передо мной теперь как на ладони весь мир, весь этот жуткий жадный жалкий задрипанный мир. Что я захочу, то я с ним и сделаю! Ведь успехи генной  инженерии и клонирования уже позволяют…
Молодец Артем! Да и я не промах! И все то живое, несущее в себе все эти аденины и гуанины… Да! Всевсевсе они теперь подвластны и мне, и мне… Я — новый бог! Я в ближайшее время  клонирую Иисуса Христа и Мухаммеда, и Будду, и, конечно же, Яхве и слеплю из них Единого Бога, о котором так мечтал Эхнатон, и пусть Он, теперь учтя опыт предыдущих миллионолетий…
Да!
Учтя опыт!
А куда девать этот старый мир? Ха! В корзину! Нужен новый Всемирный Потоп, новый Ной с его Новым Ковчегом и тварями по паре… Я попрошу Иисуса… Я привлеку и Клайва Палмера с его новым «Титаником» и всех этих раэлитов…
Работайте! На благо нового человечества! И мы выстроим свою Пирамиду Жизни, где будет царить гармония, где мера, вес и число будут созвучны с музыкой Неба...
Эта мысль не только восхищает меня, но и преследует.
Я воскрешу Жору и расскажу ему о нашей Пирамиде. И дождусь его похвалы!
А эту жуткую жадную жалкую нечисть мы соскребем безжалостным скребком Совершенства с лика нашей многострадальной планеты… Это будет мое принуждение к Щедрости!
Жора бы сказал; «… будь великодушен, ибо ты создан из звезд».
Серб он и есть серб.
И мы покорим Его Величество Совершенство!
Я расскажу об этом и Ие, и Тае…
И они восхитятся!
…и Оленьке, и Юле, и Тине… И Наташе, и, конечно, Наташе…
Они даже прослезятся.
А вот и Тинка, я слышу ее голос:
«Когда нам подменили Бога,
молчали небо и земля.
Молчала пыльная дорога
и вдоль дороги тополя.
Молчали люди, внемля кучке
святош, раззолочённых в прах.
Но не молчали одиночки…
…колоколам, срывая бас,
Они кричали с колоколен,
Они летали до земли.
Шептались люди — “болен-болен”.
Иначе люди не могли…
…А Бог стоял, смотрел и плакал.
И грел дыханьем кулаки,
Менял коней, обличье, знаки,
пролётку, платье, башмаки.
Искал ни дома. Ни участья.
Ни сытный ужин. Ни ночлег.
Бог мерил землю нам на счастье.
Устал. Осунулся. Поблек…».
       Признаюь: я не собираюсь подменять Бога. Но я в восторге  от этой игры! Я представляю себе: Я — Иисус Христос! (Се Человек!) Или я — Будда! Или…
      Я просто благоговею перед собственным воображением!
      И, конечно же, я посвящу в свои планы и папу, и маму, своих создателей — Артема и Лилю! Пусть порадуются за меня! Я расскажу им, каким трудным будет путь к Совершенству,  воистину: рer aspera ad astra. (Через тернии к звездам, лат.). И как мы преодолеем эту неизбежную дорогу к Небу!
И еще я расскажу…
Мне приходится посторониться, чтобы эти трогательно-мягкие бесшумные жернова скорбного потока человеческих тел не стерли меня в порошок.
Рассказать?
А теперь этот жуткий удар злобно плачущей меди…
Рассказать?
Я снимаю котелок и, переминаясь с ноги на ногу, стою еще долю времени в нерешительности, затем выхожу на улицу, где такое яркое веселое солнце, и вот-вот уже грянет весна, швыряю котелок куда-то в сторону и ухожу прочь.
Зачем мне этот котелок?
 
 
 
 
АВГУСТ 99-го, ОСЕНЬ… 
Пересечемся. не пересекаясь
Войдем в стихи как в лоно. ошалев
Мы не бродяги. мы с тобой остались
Однажды совершенно не у дел.
И Нечто свыше из дрянных осколков
Сложить пытаясь словоформу "ЖИЗНЬ"
Сложило пару наших одиночеств
Краями. ненадолго. не cошлись.
 
 
-  Если верить Нострадамусу и всем радио- и телеведущим, как раз в августе девяносто девятого и наступит конец света. Все начнется с солнечного затмения. А ты предлагаешь ехать к морю...
-  Ерунда все это, -  говорю я, -  завтра выезжаем...
Это случилось по дороге домой. Мы провели славные две недели у моря и уже подъезжали к своему городу... Нужно же было проехать более чем полтыщи километров, чтобы это произошло у самой городской черты.
Легкий дождик пробарабанил по крыше и, чтобы смахнуть дрожащие капли с ветрового стекла, достаточно было лишь нескольких вялых движений "дворников".
-  Асфальт влажный, будь осторожна, -  предупреждаю я, любуясь профилем и ставшей уже привычной сосредоточенностью ее лица, когда она занята чем-то важным.
-  Ахха...
Мы с сожалением расстались с райским уголком, где ласковое море дарило нам блаженные часы счастья, а высокие цепкие вершины гор охраняли его от разрушительных посягательств серых низких туч. Здесь даже небо кажется ухоженным. Все так мирно, сияюще мирно. Все эти дни казалось, что счастье будет вечным.
Ей в июле исполнилось двадцать четыре. Она красива, стройна, длиннонога. Зеленоокая бестия.
Будучи здесь год назад, я не знал никакой Лю.
Я никогда не забуду ее глаза, эти глаза, я забуду ее, но не эти глаза...
-  Не гони, пожалуйста, -  прошу я, когда она превышает скорость на повороте.
-  Ладно.
Особенно я люблю ее кожу, белую-белую, нежную, как пена волн. Когда мы впервые выбрались на пляж, она была словно ангел, с ее божественными плечами и нежными крылышками лопаток. Ее ноги -  самые красивые ноги, которые я когда-либо видел. А как она идет! Как она несет свою женственность!
-  Загар просто боится меня, я всегда такая белая, просто стыдно.
Ей хочется быть смуглянкой.
Сейчас, когда мы берем очередной подъем, ее цепко ухватившиеся за ленту дороги глаза на фоне загорелого лица кажутся белыми. Словно светлый сланец под водой.
-  Надень очки.
-  Не хочу.
 Надеюсь, белые не от злости.
Ей нравится вести машину, смело бросать ее в погоню за каким-то там "фордом" или "ситроеном". В такие минуты она, как молодая кобылица, с гривой волос, реющих на ветру. Ей не хватает воздуха. Ей не нравится и задница грузовика, который вдруг возник перед глазами, а обойти его не дает встречный поток машин.
-  Осторожно...
-  Ахха...
На следующее утро после первого солнечного дня я нахожу ее в постели прелестно-нежно-розовой, кораллово-алой. Она вся горит, я вижу ее жаркие плечи, обнажившуюся из-под простыни розовую ножку.
Спящая королева.
Проснувшись, она покашливает и жалуется на боль в горле. Не накрашенные веки кажутся восковыми, а лицо мертвым, но она дышит.
-  А что, и в самом деле Гомер был слепым?
-  Да.
-  Как же он мог видеть?..
-  Он слышал.
Ее любознательности нет предела.
Она могла бы быть историком. Или любовницей Цезаря. Клеопатрой? Нет, только не Клеопатрой.
Я могу дотянуться до нее рукой.
-  Вам кофе подавать, миледи?
Она не слышит. Надо видеть ее спящей!
В этом году небо словно прорвало. Уже август, а все еще идут дожди. Разрушительные ливни. Размыты дороги, сорваны мосты, не вызревают персики. И другие неприятности.
Наши две недели тоже были полосатыми: кажется, день будет ясным, солнечным, и вдруг -  на тебе! -  зловеще мчится черное крыло тучи, крадя солнце. Высверки молний и грохочет так, что можно оглохнуть. Мы хватаем наши вещички и бросаемся наутек вместе с оголтелой толпой пляжников, подгоняемые плетью дождя. Я тяну ее за руку, а ей нравится, когда ее стегают длинные водяные нити. Потом ей нравится слышать, как дождь барабанит по крыше и шепот моих слов у самого ее ушка:
-  Знаешь, как я люблю тебя, знаешь...
От этого ее прелестная кожа берется пупырышками.
Ни единому моему слову она не верит.
Вот и сейчас мы въезжаем в полосу дождя.
-  Может быть, я сяду за руль?
-  Нет-нет! -  Она бесконечно счастлива тем, что в состоянии и сама побеждать это нашествие водной стихии. Побеждать -  это стиль ее жизни.
Вечерами, когда нет дождя, мы надеваем теплые вещи и бредем на пустынное побережье.
Где-то вдали на берегу мерцают сизые язычки маленького костра, слева светлячок сигареты, а голову задерешь -  лучистые шляпки золотых гвоздей, вколоченных в черную твердь неба.
-  Правда, что эта белая полоса и есть тот знаменитый Млечный путь?
-  Да, тот. Я тебя никогда ни в чем не обманываю.
-  Правда?
Она мне не верит.
-  Остановись, пожалуйста, -  прошу я, когда ехать становится опасно.
-  Ни за что.
Ей нравится сидеть вечерами на берегу, накинув на себя шерстяную кофту, обхватив ноги руками и уткнув подбородок в колени. Она может так сидеть часами и смотреть в темноту ночи. Молча. На мои редкие вопросы она не отвечает. Но она слышит, о чем я спрашиваю. Когда меня начинает злить ее безучастное молчание, она произносит:
-  Ты же видишь во мне только женщину. Тебе ведь наплевать...
-  Мне не наплевать.
Это правда. Да, сейчас, здесь, у моря, я хочу видеть ее только женщиной, желанной женщиной.
-  Ты ошибаешься, родная моя, я вижу в тебе не только женщину, но женщиной в тебе я буду восхищаться всегда.
У нее золотисто-каштановые волосы, высокий открытый лоб, красивые большие зеленые глаза, капризно-вздернутый маленький носик и губы… Ее губы -  лишенные нежной кожицы дольки зрелого апельсина, от них невозможно оторваться. В нее невозможно не влюбиться. А эти восхитительные ямки на щеках, когда она улыбается!
Мы на пляже: вершины гор залиты светом, высокие перистые облака, белопенные
волны. Водоворот ее пупка с бусинкой пота, где сосредоточено все солнце юга. Я пишу сухой веточкой на песке: 17.08.99. Набегающие волны нежно смывают мою попытку увековечить и этот день нашего счастья.
-  Ах, -  сокрушается она, стоя у зеркала вполоборота и смазывая кремом обгоревшие ноги, -  мне уже двадцать четыре, я уже старуха.
О моем возрасте, она ни разу не обмолвилась.
Мы развивали планы на эту поездку задолго до отпуска, тщательно скрывая их от друзей, мечтая о тех сладостных минутах, когда мы будем только вдвоем. Но уже на следующий день после приезда вдруг возникает ссорка. Без всякого повода. Возникает, так сказать, из смеха.
-  Ты не поцеловал мне родинку.
-  Еще чего...
Это мое "еще чего" сковало все ее движения. Она закутывается в простыню, как в кокон и, не шевелясь, лежит целый час. Больше! Конечно же, я пошутил. Я стою на коленях у постели и сквозь простыню шепчу ей на ушко:
-  Я целую ваши руки, завидуя тому, кто целует все то, чего не целую я.
Шепчу и шепчу. Каждую минуту. Целый час.
Она -  мертва! Но вся ее кожа, я знаю, в пупырышках…
Я приношу ей кофе.
-  Ваш кофе, сударыня.
-  Ах!
И глаза ее яснеют.
 
Я называю ее Лю.
О том, что у нее депрессия, она заявляет на следующий день к вечеру. Может быть, ее развеет теннис? Мы берем ракетки и спешим на корт. Солнце уже скрылось за верхушки кипарисов, ветерок шелестит листьями платанов, вершины гор в дымке. На ней цветастая тенниска, белая спортивная юбка, красная лента украшает лоб. Игра в теннис ее преображает: мягкая и уступчивая, немножко капризная и нерешительная, она становится жесткой и уверенной в своих действиях на корте. Она легка, ловка и проворна. Чего только стоят ее "хэх!" Но я ведь тоже парень не промах. Мне нередко удается удачно сработать ракеткой, и тогда она злится, что не может принять подрезанный мяч. Это меня подзадоривает! Моя тенниска промокла насквозь, пот застилает глаза и, хотя я толстоват и менее проворен, я тоже набираю очки. А ей нужна только победа.
Я готов сегодня же жениться на ней.
-  Ты единственная женщина, без которой я...
-  Так я тебе и поверю.
На улице она не позволяет мне проявлять никаких чувств. Только дома. А дома забивается в свою раковину.
Как все умные женщины, она не считает себя умной. Ее приводит в восторг беседа с умным человеком. Если же она не находит собеседника умным, она ничем не выдает этой потери.
На протяжении всей поездки я думаю о том, чтобы ничего не случилось.
-  Обгони его.
На это она молчит, уцепившись обеими руками за руль и подавшись чуть вперед. Фургон, который еле тянется на подъеме, обдает нас мелкими грязными брызгами. То и дело приходится включать "дворники".
Зачем я тороплю ее?
Она совсем недавно стала говорить мне "ты", но ни разу не произнесла еще "Я люблю тебя". Ни "тебя", ни "вас".
Что значит депрессия? Мне кажется, что сейчас она самая счастливая женщина на свете, потому что рядом с ней я, мужчина, который любит ее бесконечно и нравится ей, я знаю. Она этого не понимает и выигрывает третий сет -  50:30.
Нужно быть совсем слепым, чтобы вбить себе такое в голову: "У нас ведь нет будущего, ты сам сказал". Мало ли, что я сказал. У нас есть настоящее и оно прекрасно.
Когда часам к десяти становится ясно, что день будет пасмурным, мы решаем идти в горы. Какую бы тропинку не выбрал, все они ведут к небольшой белостенной церквушке, царствующей на вершине горы. Бывает, что солнце все-таки пробивается сквозь дыру в чернильной крыше туч, и тогда маковки храма сияют золотом, озаряя все вокруг и радуя глаз. Ночью церковь подсвечивается и кажется, что в черном небе завис инопланетный корабль, а в бинокль посмотришь -  сияют купола.
-  Невозможно оторвать глаза, -  говорит Лю.
Такая разница в возрасте! Преступно даже думать, считает она, что мы можем быть вместе. Люди скажут... Дуреха, она еще в том возрасте, когда мнение других играет решающую роль в выборе ее поступков. Если она в чем-то не права, я тут же прошу у нее прощения и до сих пор удивляюсь тому, что меня раздражает женское несовершенство.
На правой ноге чуть выше колена у нее родимое пятно, которое не загорает и напоминает крестик. Меченая. Бог держит ее под присмотром, но это и мой крест.
-  Ой, смотри! -  вскрикивает Лю, -  радуга...
Разница в возрасте -  это, конечно же, помеха нашему будущему. Но не настоящему!
Наконец мы все-таки обходим фургон.
В первый же день южное солнце высыпало на ее лицо целый короб веселых крапинок. Паломничество веснушек. Уже на третий день кожа лица стала смуглой, а кончик носа просто лиловым, зато глаза приобрели цвет небесной лазури.
-  Вытаращи глаза, как ты умеешь, -  прошу я.
По заказу она ничего не делает.
Когда она таращит свои глазищи, я просто умираю от мысли, что она может принадлежать кому-то другому. Я ревную ее ко всему на свете.
Однажды, когда тучи затягивают небо, мы решаем куда-нибудь поехать.
-  Куда?
-  Куда хочешь.
Она предоставляет мне право выбора. Она впервые в этом райском уголке, а я горд тем, что подарил ей эту встречу с морем. С запахом хвои. Эти вершины гор.
-  Ты превышаешь скорость -  видишь знак? -  Она не упускает случая указать мне о нарушениях правил движения, -  теперь ты обгоняешь справа.
Мне нравится, когда она поучает меня. Поэтому-то я и нарушаю правила.
У нее привычка повторять: "Ну, вот..."
-  Лю, -  спрашиваю я, -  посмотри, пожалуйста, в путеводителе, как называется...
-  Мы забыли его дома.
-  Ну, вот...
Я знаю, она прилагает неимоверные усилия, чтобы не броситься мне на шею. Чтобы не влюбиться в меня по уши.
 Фотография на память у мраморного льва на фоне арабской вязи: "Нет победителя, кроме Аллаха".
-  Я хочу быть твоим победителем.
-  Только Аллах. Ты же видишь.
Мы едем дальше, она сосредоточенно о чем-то думает. Вдруг смеется.
Иной раз я яростно ревную ее. Становлюсь мелочным и дотошным, я знаю, но удержаться от этого не могу. Она с усердием школьного учителя настойчиво убеждает меня, что сейчас я единственный мужчина, который ей нужен. "У меня есть друзья, а ты -  единственный, кому я позволяю..."
Исповедь Пенелопы?
Она не замечает вокруг себя мужчин и не дает повода обратить на себя внимание. С удовольствием выслушивает комплименты в свой адрес, но те, кто их произносит, успеха у нее не имеют. Зато она прикладывает много усилий, чтобы быть красивой в глазах тех мужчин, которые считают ее умницей. Умна ли она? Я никогда не спрашивал себя об этом. Ясно и так.
Иногда мне бывает достаточно слышать ее голос.
Ожерелье из лунного камня, которое я ей покупаю, она обещает никогда не снимать.
 Она любит лежать в воде на спине, глядя в высокое небо, а спит -  свернувшись калачиком.
-  Запомни, я буду любить тебя всегда, какие бы фортеля ты мне не выкидывала.
Она только улыбается. И еще больше задирает и без того уже вздернутый носик.
Это первое наше путешествие и вообще все, что сейчас происходит, для нас впервые: она впервые видит это море, эти горы, впервые узнает, что это дерево называется бесстыдница (платан).
-  А название этого поселка в переводе означает "Порыв ветра". Разве ты знал об этом?
-  Не-а.
-  Ну, вот...
Она говорит мне "ты", без всякой уверенности в голосе, делая паузу перед тем, как это "ты" произнести. Дается ей это нелегко, поэтому она немножко злится. А иногда, набравшись мужества, говорит громко:
-  Ты не мог бы не разбрасывать свои вещи по всей комнате!
Она не терпит беспорядка, а когда я спрашиваю, что она называет порядком, она злится еще больше.
По-настоящему в постели, без спешки, без оглядки на будущее, на прошлое, мы тоже впервые. Я просто без ума от ее губ, ее шеи, пупырышек на ее коже. Просто без ума. А она -  как пружина. Она не может дождаться, когда все это кончится. Конечно же, все дело во мне.
Дня три или четыре она меня к себе вообще не подпускает. Диктатор, она требует от меня беспрекословного подчинения, присвоив себе роль недотроги. "Ты вчера держался молодцом". Это значит, что для меня вчерашний день тоже пропал. Каннибал в тунике ангельской святости, она поедает меня живьем!
Когда настроение особенно уныло, мы лепим нашу любовь, как попало и, бывает, я пугаюсь, что мой великолепнейший стек ваятеля может меня подвести.
-  Ты -  чудовище. Не могу же я, глядя на тебя, такую обезоруживающе-прекрасную, с такими пленительными...
-  Можешь.
 Я, конечно же, бешено злюсь, что она отдается здесь только солнцу: я ведь тоже пылаю жаром и просто лопаюсь от желания обладать ею.
У нее ни в чем, считает она, нет надо мной превосходства и, вероятно, втайне гордится тем, что близка со мной. И все эти ее штучки время от времени удерживать меня на дистанции, являются не чем иным, как свидетельством ее неравнодушия. Кроме того, ей нужны доказательства хоть какой-нибудь власти надо мной. Пожалуйста!
Любуясь ею, я завидую ее молодому задору, тугому тургору ее кожи, свежести ее губ и этим чертикам в глазах, поэтому всегда помню о своем возрасте. Иногда я мирюсь с этим: возраст мужчины в постели, как известно, имеет и свои преимущества. И снова чувствую себя молодым. Живу, конечно, в страхе.
Иной раз своими капризами Лю загоняет меня в тупик. Стою, как Буриданов осел: что предпринять? Мне кажется, что я могу наперед просчитать все ее ходы и хитрости. Она не умеет лгать. Но что она прячет от меня в своем молчании?
-  Послушай, -  произношу я, снова стоя на коленях у ее постели, -  как же ты можешь вить из меня веревки, вампирище...
-  Ну, вот... Завтра едем домой.
Назавтра мы спим, пока солнце не запутывается в листьях платана. Затем, как обычно -  кофе в постель. О вчерашнем вечере -  ни слова.
У нее единственное превосходство надо мной -  молодость. И чем дальше мы будем жить, тем больше у нее будет превосходства, а значит и власти. Мы это понимаем прекрасно, но как бы я ни старался, ничего изменить не смогу: время удаляет нас.
Целый день я делаю вид, что злюсь. Молчу. Дуюсь. Играя вечером в теннис, я делаю бешеные удары по мячу и она, конечно же, не в состоянии их отражать. Ей не удается принять ни одного мяча. Это ее огорчает. Несколько раз после таких смертельных мячей она зло смотрит мне в глаза, но я не останавливаюсь. Она бросает ракетку и заявляет:
-  Завтра едем домой.
-  Едем, -  соглашаюсь я и знаю, что становлюсь занудой.
 И, действительно, придя домой, она собирает сумки. Я помогаю. Жить нам осталось целую ночь и еще завтра несколько часов. Молчание, которое задает мне тысячу вопросов, длится до утра. Мои попытки как-нибудь исправить дело успеха не имеют. Наутро мы уезжаем. Дни, которые казались мне самыми прекрасными днями моей жизни, вдруг оказались потерянными.
-  Мы могли бы еще два-три дня...
-  Не хочу.
Еще только середина августа, лето в разгаре, а осень уже закралась в наши отношения. К тому же мне жаль потерянного времени. Просто бесконечно жаль.
Мы едем навстречу огромному красному солнцу, застывшему на венце горы. Справа -  горизонт в молочно-лиловой дымке.
-  Смотри, я дарю тебе и это солнце. Правда, красиво?
Она соглашается:
-  Да.
Я съезжаю с верхней дороги еще раз, чтобы показать ей панораму моря и гор, освещенных утренним солнцем. Я уже не первый год любуюсь этим пейзажем. Выхожу из машины и приглашаю ее с собой. Она послушно идет следом по узкой каменистой тропочке.
-  Держи, -  говорю я, -  и широким жестом обеих рук бросаю к ее ногам эти горы, это море, это солнце. Глаза ее сияют.
-  Это мне?
Кому же еще! Она счастлива.
Затем мы идем к машине, она говорит:
-  Поведу я.
Я не возражаю. Я рад, что у нас еще несколько сот километров впереди. А сколько дней или лет? Мы ведь не решили расстаться навсегда. Это произойдет потом, это ясно. А пока она рядом весело насвистывает модную мелодию.
Только часа через полтора мы въехали под крышу низких туч. Дорога была еще сухой. Затем пробарабанил легкий дождик, когда мы остановились еще раз, чтобы съесть дыньку. Тогда еще ничего не случилось. Она снова села за руль. Чтобы смахнуть дрожащие капли с ветрового стекла, достаточно было лишь нескольких ленивых движений "дворников". Конечно же, она устала. Мне нужно было бы настоять на своем: сесть за руль. Мы вырвались из плена дождя, кое-где сквозь тучи уже пробивались солнечные лучи, но асфальт был еще мокрый, а в тех местах, где вода нанесла полосы грязи -  как мыло. На крутом подъеме -  крутой поворот. Здесь надо бы ехать на второй, а ей захотелось преодолеть и эту преграду на бешеной скорости. Она прибавила газу, и мы, как волчок, завертелись вдоль дороги. Все произошло в мгновение ока. Я не успел сообразить, что нужно сделать. Она только вскрикнула, оборвав насвистывание. Встречный грузовик заскрежетал тормозами, но намыленная грязью дорога не держала машину. Мы бешено неслись навстречу друг другу. Лоб в лоб. Я успел рассмотреть этот лоб грузовика, крутой, мрачный, мощный... Ну и бычище! Устоять перед таким -  об этом даже мысли не мелькнуло. Я видел только эту морду быка и не мог видеть выражения ее лица. Я зажмурил глаза и слышал только ее крик. Потом скрежет, лязг, звон... Когда я пришел в себя, долго не мог осознать, что произошло. Затем попытался повернуть голову. Она сидела, откинувшись на спинку сидения, с открытыми глазами. Солнце ласкало ее золотисто-каштановые волосы, ветерок шевелил их. Только загоревшее лицо было неестественно бледным. Словно с него смыли бронзу загара. Кровь, густая, рубиновая в лучах солнца, звонкая кровь кричала мне, что все кончено. Лунные камешки ожерелья, рассыпались, разбежались со страху…
-  Лю, -  выдавил я из себя, -  Лю, ты...
Зачем? Чтобы убедиться, что ее уже нет?
Затем я услышал голоса и открыл глаза.
Все это мне только привиделось.
Произошло чудо: каким-то чудесным образом в тот момент, когда машины должны были столкнуться лбами, наш автомобиль, вращаясь, как юла, скользнул параллельно грузовику впритирочку, не коснувшись даже краешком, и благополучно сполз в кювет, как сани. Ни царапины, ни вмятины, никакого звона разбитого стекла и лязга металла. Ничего. Все произошло в мгновение ока, машина стояла, как вкопанная, задрав нос на дорогу, мы лежали в креслах, светило солнце, мы видели синее небо, из динамиков саксофон струил нежную мелодию нашей любви. Ничего не случилось. Я смотрю на нее: смугло-серое, просто черное лицо, желто-белые пальцы, намертво уцепившиеся за руль. Такой я ее никогда не видел. Тихонечко, чтобы вывести ее из состояния ступора, я кладу свою ладонь на ее руку, долго держу, согревая своим теплом, затем пытаюсь разжать ее пальцы, приклеенные к баранке. Мне это дается нелегко.
-  Лю, -  шепчу я, -  все в порядке.
Она -  мертва. Ни единого движения. Только едва-едва вздымается при вдохе грудь. Затем она плачет. Навзрыд, громко. Это -  истерика, обычное дело. Я не успокаиваю ее. Я помогаю водителю грузовика взять на буксир нашу желтую легковушку, вытащить на дорогу, благодарю его, сую какие-то деньги, что вызывает его гнев и поток бранных слов. Наконец, сажусь на придорожный камень, и успокаиваюсь. Ничего не случилось!
-  Ну вот, -  наконец слышу я ее голос, -  просто ужас...
Она тоже приходит в себя, и весь остаток дороги молчит. Курит. Я был свидетелем и, возможно, причиной ее неудачи, ее поражения. Такое не забывается. Ничего не случилось. Но что-то кончилось, я знаю. Все эти две недели, десяток прелестнейших дней моей жизни, я был, как ребенок, счастливейший раб своей любви. Я, не жалея сил, из кожи вон лез, чтобы ей было со мной хорошо. Я старался, как мог.
Теперь я долго не увижу ее.
Затем приду и скажу: "Привет".
Я принесу ей две смолистые сосновые шишки и скажу: "Ты забыла их в машине, держи. Я по-прежнему люблю тебя... ".
Завтра...
А сегодня опять льет, как из ведра. Осень настойчиво заявляет о своих правах. Пусть. Но ей никогда, никогда не забраться в наши души, ведь там всегда будет наш август.
* * *
Как я ни стараюсь, мне не удается укротить свое воображение. Оно настойчиво рисует радужные картины нашей встречи, независимо от моей воли. Я хочу снова слышать ее "Ну, вот...".
* * *
Смерть настигла ее, когда она насвистывала какую-то веселую мелодию, и наступила мгновенно. Перелом костей турецкого седла, обширное кровоизлияние в мозг. Я устал объяснять всем, как все было. Я готов волком выть от горя. Вою! Да, говорю я всем. Да! Я люблю ее и сейчас, и буду любить всю жизнь. И не ваше собачье дело, как могло так случиться... Так случилось. Так было. Было прекрасно. Да!
Говорят, в гробу она лежала, как принцесса. Как они могут такое говорить!
Я не ходил на похороны. Зачем? Ведь ее там не было.
Я вижу ее живой, юной, красивой...
-  Зеленоокая бестия, -  ору я, -  ах, ты, заразище...
Ору!
Она не слышит.
Она никогда больше не улыбнется навстречу моему поцелую.
Сегодня днем по всей территории страны будет наблюдаться солнечное затмение, говорят, что наступит конец света и больше в этом тысячелетии никаких потрясений во Вселенной не предвидится.
* * *
Ну и дурак же! Как я мог себе всё это только представить! Ну и дурак же!
-  Тебе кофе в постель, или?.. -  спрашиваю я.
Лю сонно убирает с лица уголок простыни, открывает один только глаз.
-  Хм!.. Ну ты и спрашиваешь!
Я стою с чашечкой дымящегося кофе у ее постели. Жду ее приговора.
-  Сперва -  «или», -  говорит она, -  а потом можно и кофе.
"Ну, вот...".
 

ДИКИЙ МЕД ТВОИХ ГУБ... 
 
            Я кладу два пальца как двоеперстие
На биение пульса в яремной ямке
И слова выходят кровавой взвесью
Без остатка на серые полустанки.
Мир сошел с ума. он сошел с китов,
Со слонов и раненой черепахи.
Отшептать его не хватает слов,
Черепов для заклятий и горьких ахов.
 
Я сама - как взмах, как удар бича.
Нас, таких нелепых в шаблон не втиснешь
И не взвесишь страх на моих весах.
Если только сам своей смерти свистнешь
И пойдешь вдвоем, словно с верным псом,
Вдоль по белой пустыне аршины мерить…
 
…я вчера стучалась в твой старый дом.
Я ошиблась эпохой, страной и дверью…
 
 
-  И что же стало причиной этой трагедии? -  спрашивает Ли.
-  Мало ли что может послужить причиной, -  говорит он, -  ревность, например...
И рассказывает, как было дело.
-  Некий пасечник, -  говорит он, -  сорока семи лет, известный среди друзей, как человек благонадежный, беспримерно добрый, а в чем-то даже робкий и милый, совершил поступок. Пасечником он стал не шутки ради, а разуверившись в порядочности людей, которые его, деятельного и признанного ученого, окружали в течение многих лет. Будучи рафинированным интеллигентом, чудом сохранив честь и достоинство, он уже годам к сорока нажил себе преждевременные седины и неизлечимый тик, а в желудке язву и, решив, что с него довольно, сделался пасечником.
Он бросил все: шумный город, квартиру, бросил жужжащую по любому поводу жену, и со своей ученицей, страстно в него влюбленной, бежал, куда глаза глядят.
Пасека была огромной, стояла то среди луговых трав, то на лесной поляне, у них был дом, срубленный из запашных сосен, ружье, пес без привязи...
Однажды Клим поехал в город, шел дождь, он долго бродил по знакомым улицам, не решаясь зайти ни к себе домой, ни в НИИ, где прошли лучшие его годы и, когда уже ехал домой, сидя в автобусе, решил для себя -  кончено! Переночевав на каком-то знакомом сеновале, он продрог до последней косточки, но не заболел и этому был рад: есть еще порох в пороховницах! Пришел утром домой веселым, до восхода солнца. Едва скрипнула половица, жена выскочила навстречу и со слезами на глазах бросилась ему на шею, успев даже в предрассветных сумерках рассмотреть в его глазах не то чтобы грусть, нет, какую-то желтую тень смирения.
А ей достаточно было уже того, что он снова рядом. От внезапно нахлынувшего счастья Клим крепко прижал к себе милое, молодое тело жены, закрыл глаза и сжал веки, чтобы удержать слезы радости, и нежно поцеловал жену.
-  ...дикий мед твоих губ...-  затем тихо пропел он, не открывая глаз, а когда открыл, увидел сверкающее в первом луче солнца, словно улыбающееся и даже подмигнувшее ему задорным выблеском ствола, веселое ружье. В ответ он тоже подмигнул ему: еще поохотимся...
Сейчас он хотел казаться себе счастливым, сам не зная отчего, но с этих пор твердо знал -  его время ушло.
В конце сентября хлынул по-настоящему осенний дождь, стало холодно, золотой лес вдруг почернел, и они решили, что пришла пора топить печь. Как обычно, они встречали зиму вдвоем, улья, правда, притеплить не успели, но дров заготовили вдосталь, запаслись вареньем, солениями... Чего еще не успели припасти -  яблок. Свежие яблоки у них всегда были до весны ну, да не в этом дело...
Они уже лежали в постели у себя наверху, когда услышали лай собаки. Кто бы это мог быть? Они никого не ждали, вообще люди здесь бывали редко, хотя они всегда были рады гостям, но такие поздние гости, да еще в такую погоду... О том, что это были люди, а не какой-то там лось, кабан или, на худой конец, волк, они узнали сначала по рычанию пса, а потом и по голосам, сначала робким, тихим, затем раздался смех. В их спаленке было тепло и они лежали при открытом окне. Прислушались. Смех не утихал, не стихал и пес, затем позвали: "Э-эй! Хозяйка...". Клим встал, оделся и спустился вниз, она тоже оделась и, когда вошла в горницу, гости, трое, уже топали ногами, кряхтели, раздеваясь, мокрые до нитки, и в свете лампы казались привидениями. Их тени плясали на стенах, на потолке, ружье висело на гвозде, никому не нужное, а они называли Клима дедом, и, когда она появилась перед ними, кто-то промолвил: "Какая же у тебя дочка, старик!..". Он промолчал, а она стала накрывать на стол. Гости принесли с собой водку, пили, ели, шутили... Оказалось, что они геологи, и ни у кого из хозяев это не вызвало подозрения, только у Клима вдруг возникла мысль: на такие вот случаи брать с собой ружье в спаленку. Мало ли что может быть, хотя за все эти годы еще ни разу не приходилось прибегать к его услугам для устрашения или защиты от не прошенных гостей. Тот вечер прошел прекрасно, все были веселы, она заливалась звонким смехом, а Клим радовался ее веселью. Была даже музыка и каждый по очереди танцевал с хозяйкой, а Клим осмелился чуть ли не вприсядку пойти, и все смеялись и хлопали в ладоши, подбадривая его, смеялись до слез.
Утром гости ушли.
Ярко светило солнце, все вокруг сияло и радовалось, но лета вернуть было невозможно, как невозможно вернуть голым веткам утерянных листьев, и это-то и было печальным напоминанием Климу о том, что наступила и его осень. Зато в эту осеннюю пору весенней мимозой расцвела жена, и особенно это было заметно сейчас, утром, когда она смотрела вслед уходящим гостям.
Вскоре Федор, один из троих, вернулся. Не знаю, каким уж его ветром занесло -  пришел в полдень. Прошло недели две с того дождливого вечера. Он сказал, что не сегодня-завтра должны подойти и те, остальные, и если хозяева будут так любезны, нельзя ли ему их дождаться. Ну кто же станет возражать? Пожалуйста!
До вечера они провозились на пасеке, готовя пчел к зимовке. Клим рассказывал, что это за удивительные люди-человеки эти пчелы, вот-де у кого нужно поучиться... Многому. Например, тому как...
Федор слушал.
Они поужинали, как давние приятели, ждали еще какое-то время и, не дождавшись, улеглись спать. Для Клима бессонные ночи давно кончились и теперь он спал, как ребенок, старик, а тут вдруг проснулся ни с того, ни с сего. Что-то приснилось? Нет, не может быть. Не может быть, чтобы...
Он был разбужен пустотой, которая лежала с ним рядом, холодной пустотой. Он что-то буркнул, повернулся на бок и готов был вернуться в свой сон, но вдруг на мгновение замер и, прислушавшись, дыхания жены не расслышал. Ничего не было: ни дыхания, ни самой жены, ни единого звука. Что он мог предположить? Мало ли что...
Он сел в постели, успокоил себя и пошарил рядом рукой. Постель уже остыла. Он выжидал, время шло. Что-то нужно было делать. Снова бухнуться в постель? Клим заставил себя встать, и как был в исподнем белье, прихватив фонарик, который всегда был у него под рукой, стал спускаться вниз. Сонный, на ощупь, не включая фонаря. Дойдя до половины лестницы, он удивился самому себе: ружье-то зачем прихватил? Привычка! И не возвращаться же. Он включил фонарь, просыпаясь на ходу, кашлянул и тихо, чтобы не разбудить гостя, позвал: "Жень..." Чтобы не разбудить гостя, он выключил фонарь, прислонив ружье к стене, оставил его в доме и в потемках, вышел на улицу. В свете луны, он был похож на привидение и, чтобы не испугать ее, тихо окликнул: "Жень..." Он улыбнулся, увидев себя со стороны, освещенного светом луны, в кальсонах, в сорочке... и крикнул еще раз, уже громче: "Женя!" В ответ взвизгнул только пес, а когда он позвал ее еще раз, услышал знакомый звук. Филин, подумал он и зажег фонарь. От этого светлее не стало. Он выключил фонарь и удивился: где же Женя? Войдя потом в дом, и набрасывая крюк на петлю он вдруг вспомнил, что когда выходил, дверь была заперта: крюк был наброшен и ему пришлось отодвигать засов, чтобы выйти во двор. Он усмехнулся собственной забывчивости и зачем-то включил фонарь снова, осветил потолок, подошел к гостю поближе. Зачем? В отраженном свете фонаря он увидел их распростертые молодые тела, молодые, сильные, уставшие от любви. Они спали, как и полагается спать молодости после дико излившихся страстей, утомленной сладостью заждавшегося поцелуя, молодости, сбросившей, наконец, оковы запретов, разорвавшей путы условностей.
Какое-то время Клим любовался: две буйные головы, два тела, четыре ноги... Он осветил тела, не освещая, правда, их лиц, прислушался к мирному дыханию. Он даже втянул воздух ноздрями, как молодой конь, чтобы ощутить этот сладкий запах свободы. И поставил фонарь на стол, свет -  в потолок...
Сначала он выстрелил Федору в затылок. Счастливчик умер, не просыпаясь, поселившись на небе в сладком сне. Затем Клим поднялся наверх, не обращая никакого внимания на глухой, как крик сыча, вой жены, закрылся с ружьем и дождался рассвета. С первыми лучами солнца спустился вниз. Жены нигде не было, дверь была не заперта, но это его и не тревожило. Он как ни в чем не бывало пошел на пасеку и продолжал возиться со своими пчелами. Часа полтора спустя он подкатил тележку, погрузил на нее улей и повез к дому. Обычно он перевозил улья вечером, когда пчелы затихали, и ему всегда в этом помогала жена, но жены нигде не было. И он решил все сделать сам. Она сидела у крыльца, каменная. Вероятно, он ее не заметил, когда шел на пасеку, а теперь, увидев издали, продолжал свой путь, подвез тележку к самому крыльцу и, по ступенькам, закрепив веревками улей, затащил ее в дом. Как ему это удалось -  одному Богу известно. Она сидела рядом, у крыльца, каменная. Солнце взошло, и было утро, какие бывают в осеннем лесу: звонкое, хрупкое, золотое. Пчелы уже были готовы к спячке, и будить их в такое время нельзя, даже в такое утро. Климу, чтобы завезти улей в дом пришлось закрыть все летки. Федор лежал с простреленной головой, кругом все было в крови, пятна на стене, на полу, а лучи солнца, пробиваясь сквозь редкую листву березки, шелестящей за окном, играли зайчиками на уголках белых простыней, не запачканных смертью. Климу не было до этого никакого дела, он кликнул жену: "Жень...". Как всегда. Она не вошла. Он позвал еще раз, как и ночью, но только пес отозвался, скулькнув, как и ночью, а потом протяжно завыл, чуя неладное. Она, каменная, сидела у крыльца. Он смотрел на ее шелковистые волосы, стоял рядом, понуро опустив голову, она не шевелилась. Затем взял в сарае инструментальный ящик, который смастерил собственными руками и зашел в дом. С полчаса можно было слышать удары молотка, затем все стихло, он снова вышел на крыльцо, она сидела в той же позе, только теперь уже освещенная солнцем, выглянувшим из-за угла дома. "Идем" -  сказал он тихо и взял ее за руку. Она поднялась. Они вошли в дом. Клим уложил ее на тяжелый стол, на спину, затем крепко перехватил запястья рук веревками и их концы прикрепил к огромным гвоздям, вбитым в углы стола. Потрогал веревки пальцами, как струны: не сильно ли натянуты. Не сильно. Он остался доволен собой. Затем то же самое проделал с ее ногами, но веревки закрепил крепко. Она не сопротивлялась, смотрела в потолок, но не гордо, мертвыми стеклянными глазами, не роняя ни звука, ни стона. Когда с ногами было покончено, Клим стал легонько натягивать веревки, прикрепленные к рукам, легонечко, чтобы не сделать ей больно и, когда она была уже распята на столе, как на кресте, забил гвозди, загнув их так, чтобы они намертво закрепили веревки. Она лежала с открытыми глазами, ружье было наверху, а тело покойника теперь вовсю освещало солнце. Не знаю, как ему это удалось, но Клим поставил стол на попа, так, чтобы она, распятая, могла видеть своего Федора, который мук ее уже видеть не мог. Клим несколькими движениями разорвал на ней легкую рубашку, и теперь ее клочья не могли скрыть наготы молодого тела. Лиловые волосы были распущены, стекали по хрупким плечам, упрятав от глаз Клима ее груди, застилали ее лицо, глаза. Она молчала. Если бы она произнесла хоть слово, хоть стон, если бы вырвался из ее груди... Она молчала, и это молчание еще больше успокаивало Клима. Он смотрел на нее, ожидая чего-то, но она молчала, и никто не приходил. Ни друзья Федора, ни лесничий, никто. Только Рык выл и выл. Клим хотел снять крышку с улья, но она не поддавалась, затем он увидел, что она привязана к улью веревкой, удерживающей его на тележке, он еще какое-то время возился с узлами, а затем просто пнул тележку ногой, она чуть отъехала и остановилась. Это просто взбесило Клима.
-  ...дикий мед твоих губ... -  вырвалось из него.
Он подбежал к тележке и перевернул ее, крышка не открывалась, он пнул ногой еще раз и вдруг услышал: "Клим...". Он замер. Не почудилось ли? "Клим" -  услышал он еще раз и посмотрел на нее, оглянувшись. Она улыбалась. Боже милостивый! Он взвился вверх, как ужаленный, хотя ни одна пчела не вылетела из улья. Найдя нож, он полоснул лезвием по веревкам и крышка отвалилась, словно голова гильотинированного, а в воздухе заклубились пчелы. Опыт пчеловода бросил его к стене, он напялил на себя защитную маску, а жена, бедная женщина, уже извивалась, как в восточном танце, пчелы путались в ее роскошных волосах, жалили не жалея ее лицо, шею, грудь, тело...
Поднявшись по лестнице в спаленку, прихватив с собой ружье, Клим заперся и не выходил до вечера. Когда снизу стали доноситься крики жены, он закрыл уши указательными пальцами и так лежал до тех пор, пока все не стихло. Он сошел вниз, был вечер, но было еще светло и то, что он увидел, сначала испугало его, но он-то понимал, что пугаться нечего -  жизнь кончена. Клим стоял перед нею в маске, пчелы поприутихли, ползали по полу, бились в стекла, зло жужжали еще, но ее оставили в покое. Она была обезображена до неузнаваемости: безглазое, тестообразное одутловатое лицо с вывернутыми наизнанку губами-пиявками, сизо-синими, скривленными в непостижимо уродливой улыбке. Молодые красивые жемчужные зубы, безукоризненной правильностью своих форм и жуткой белизной придавали улыбке еще больше ожесточения. Вместо глаз -  затянувшиеся щелки, ресниц было не видно, только черные черточки-щелки, над которыми вдруг разросшиеся длинные и толстые брови. Что бросалось в глаза, так это совершенно не тронутый смертью нос. Ни смертью, ни пчелами. Красивый маленький нос, совершенно не измененный и поэтому казавшийся неуместным на этом страшном лице. Ну и груди, конечно… Они висели перезревшими, пребелыми арбузами, глядевшими на Клима разбухшими сосками-ежевичками. Клим даже усмехнулся, когда ему на ум пришло это сравнение, глядели на него безжизненным мертвым укором, ее груди... Он закрыл глаза...
-  А на том берегу... -  прошептал он, -  незабудки цветут...
И больше не произносил ни слова.
Когда несколько дней спустя, наконец, появились друзья Федора, трое, крича во все горло и горланя песни, они удивились, что никто их не встречает: ни милая хозяйка, ни угрюмый старикан, ни Федор. Даже пес, бегающий с ошейником на шее, ни разу не гавкнул. Скуля и виляя хвостом, он подбежал и прижался к ногам. Они переглянулись. Затем вошли, осторожничая...
Клим уложил из ружья двоих. Третьему удалось бежать, и Клим не преследовал его. Потом пришли солдаты. Им не удалось с наскока разделаться с Климом, и они подожгли дом. Когда огонь добрался до спаленки, Клим выпрыгнул из окна и по крыше скатился наземь. Без ружья, без рубахи, босой...
-  Ясно, ясно, можешь не продолжать.
-  Они расстреливали его в упор, как затравленного волка, сделали из него решето...
-  Да, это ясно.
-  Он умер улыбаясь...
-  Да-да...
-  Словно счастье вернулось к нему.
Она на секунду задумывается, затем произносит:
-  Ты никогда не был счастлив, ты просто не знаешь, зачем тебе жизнь...
-  При чем тут я?
-  Ты же про себя всё это рассказывал. Всю эту историю…
Он молчит, затем:
-  Я знал, что ты догадаешься. Знаешь, когда тебя зацепили за живое, когда вдруг понимаешь, что прижат к стене и выхода нет -  мир не мил… Я чудом выжил…
-  Зачем?..
-  Задай этот вопрос Богу. Ведь и правда -  зачем?..

ВЕЧЕРНЕЕ ВИНО 
                              От озноба укрыться нечем
 
И зажмурясь, тебя я вижу
Режиссирует тени вечер
Где тут ставят свечки за рыжих?
Я хотела вплыть павой белой
В этот мир из злых лабиринтов.
Быть здесь рыжим - шальная смелость,
Очень сложно здесь выжить рыжим.
Если нет у тебя арены
Мечен рыжий тавром ломким.
Сердцем алым, внутри-рыжим
Освещаем собой потемки.
Не пугайтесь! Однажды выжав
Каплю рыжести в тусклой гамме-
Получаешь в мир рыжий визу.

Подпишитесь кардиограммно.
 
Их уговор о том, что он, наконец, расскажет ей там, на море, чем он в жизни занят, остается в силе даже здесь, на безлюдном камне, под лучами летнего солнца, при легком ленивом шевелении моря. И отсутствие на его шее галстука не дает ему права нарушать условия этого уговора.
Не долго-то усидишь на не прогретой ребристой поверхности камня, можно встать или лечь, или прыгнуть в воду. Он встает, видит сквозь прозрачную, как слеза, воду камни на дне, видит краешек матраса и ее волосы, ее белый лоб, очки, и прыгает. И плывет какое-то время под водой с открытыми глазами, но камней уже не видит, только пугающую своей бесконечностью зеленовато-желтую толщу воды. Страха нет, но хочется поскорее вырваться из этой безмолвной стихии к привычному небу, солнцу...
Когда он снова взбирается на камень и стоит перед ней, как мокрая курица, но, втянув живот и выпятив грудь колесом, она только улыбается, но очки не снимает. Несколько случайных капель неосторожной воды, упавших с его руки ей на живот, не в состоянии заставить ее изменить позу.
Удивительно, но он мерзнет. Он решает растереться полотенцем, чтобы не дрожать, но вскоре понимает, что никакими полотенцами эту дрожь не унять. Что это, вернулась молодость?
Тогда в августе... Стоп-стоп! Никаких воспоминаний! Он дал себе слово навсегда забыть все, что было в том августе. Пора, да, пора. Началось, правда, все гораздо раньше. Та, с кем они тогда бродили здесь по абрикосовым тропкам… Стоп! Он запретил себе всякую память о том, что ушло навсегда. Да, прошлое больше никогда не заставит его терзаться воспоминаниями об утерянном счастье.
Сейчас его ничто не раздражает и он рад этим минутам абсолютного покоя. Даже крики чаек не привлекают его внимания. Он видит ее стройное красивое юное тело, водоворот пупка, по-детски выпирающие ключицы, яремную ямку, ямки на щеках, когда она улыбается... Она улыбается. Этого ему вполне хватает. Чего еще желать? Он благодарен судьбе за эти мгновения счастья на камне.
Она не произносит ни слова, но он слышит ее вопрос: "А у вас?". На его обычное "Как дела?" она никогда не отвечает, только спрашивает: "А у вас?". И ему приходится самому отвечать.
Он не жалеет о том, что отказался от поездки в Йоханнесбург, хотя это была прекрасная возможность предоставить миру свою теорию. Он отказался от оваций признания. Зато он признан здесь и вполне удовлетворен тем, что располагается у ее ног на мокром полотенце. Без всякой дрожи в руках, в голосе. Он легко с этим справляется и вполне доволен собой.
Он, конечно, расскажет ей все, что обещал. Он давно ищет слушателя, кому можно было бы рассказать свою жизнь.
Розовые, ее розовые пятки! Господи, да она же совсем ребенок!
Она пришла к нему с каким-то совершенно никчемным, ничего не значащим вопросом, ответ на который не мог интересовать ее настолько, чтобы искать его в рабочем кабинете на исходе дня. Рыжая! О, Господи, да ты же рыжая! Как…
Тогда он только заглянул ей в ореховые глаза. Потом ночью они ему не давали покоя. На следующий день он обвинил ее в том, что ее глаза украли у него сон. Она ничего на этот счет не сказала, присела на край кресла и попросила найти книгу.
Какую еще книгу? К ним постоянно заглядывали, входили, задавали какие-то вопросы, выходили, сновали как на блошином рынке, всем вдруг он стал нужен, она сидела молча, глядя в окно, никому не мешая и не пытаясь изменить такое положение дел. Он заметил, что время от времени она с любопытством рассматривала его, а когда стал пиликать его телефон, сняла трубку и коротко бросила: "Он вышел", и телефон больше не звонил.
 Из вопросов, которые ему задавали, и его ответов она не могла, конечно, представить его жизнь, тем не менее когда они, наконец, остались вдвоем, спросила: "Вам это интересно?". "Что?". "Ну, все это?". Он многозначительно улыбнулся, но она не поддержала его улыбки. Рабочий день кончился, все разбежались по своим делам, как тараканы, теперь они могли обсудить ее проблемы, но разговор не получался, он думал о чем-то своем, она ни о чем больше не спрашивала. Он предложил кофе, она отказалась. Зато ему удалось хорошенько рассмотреть ее: ничего особенного. Хорошенькая. Хрупкие плечи, тонкие руки, красивая шея, ключицы... Ничего примечательного. Профиль! Профиль, конечно, классический, высокий красивый лоб, губы, нос, подбородок -  предмет восхищения Леонардо да Винчи. Или Рафаэля, или Эль-Греко… Но не Дали, не Сикейроса или Пикассо, нет, линии тонкие, чистые, вычерченные совершенством.
Шея! О, Господи, какая шея!..
Почему он решил, что она -  дар судьбы? Он не мог себе этого объяснить. Всякая логика и попытки понять, в чем тут дело были бессильны. Вот так штука!
"Вам это интересно?" Что она, рыжая,  может понимать в его интересах?
Позже, провожая ее до лифта и прощаясь, поскольку ему нужно было еще остаться на работе, он предложил встретиться завтра. Он поймал себя на том, что чуть было, не чмокнул ее в щечку, как близкую женщину. На это она улыбнулась, открыто глядя ему в глаза, и нажала кнопку. Двери лифта закрылись у него перед носом, и какое-то время он стоял в задумчивости, потом вызвал лифт и уехал домой.
Книгу он так и не нашел. Он не стал звонить своему другу-психологу, чтобы выяснить свое состояние, он понимал, что все дело в ней, в ней... Только в ней и ни в чем другом. И ни в ком.
Ночью он снова не спал.
На следующий день он ей сам позвонил рано утром и спросил, как называется книга. Чтобы что-то спросить. "Вы ее сунули в шкаф". "В какой шкаф?" Она согласилась приехать после пяти, чтобы найти эту злополучную книгу.
Вечером она не приехала, а когда он стал ее разыскивать по телефону, он не мог уже не думать о ней, она вдруг оказалась под капельницей. Потом была его пресс-конференция, на которой она снова спросила его о духометрии, и вот уже море плещется у их ног.
На следующий день с самого утра они спешат на берег. Завтрак наспех, яичница, кофе с бутербродами. Солнце, правда, уже давно взошло, зато они выспались. Поселок маленький, прилепился на склонах крутого берега, оглянешься -  высятся розовые горы.
Этот безмолвный торжественно-праздничный рассвет с высоким небом и белесой далекой дымкой над гладью воды принадлежит только им.
Когда-то эта тропинка была усыпана мелкими камешками, на которых легко можно было поскользнуться, теперь ее упаковали в бетон, а в самом низу, где откос очень крут, сделали ступеньки с перилами из обычной трубы.
Он знает, где свернуть, где переодеться, где укрыться от отдыхающих, которые еще не рассыпаны, как пшено, по побережью. Кто-то, конечно, уже в воде. Штиль.
В правой руке у него пакет с полотенцами, фруктами и печеньем, в левой -  ее рука. Надувной матрац, как обычно, на голове.
Им повезло: дожди ушли три дня назад, штормило, говорят, даже видели над морем смерчи, которые никому не причинили вреда. В этом и им повезло. Но с горечью приходится констатировать, что с каждым годом количество человеческих тел на квадратный метр побережья становится все больше и больше. Все меньше безлюдных и нетронутых мест. Люди размножаются как мухи.
Глядя на них со стороны, невозможно установить, кто они -  отец с дочерью или пара? Но он-то точно знает, что его сын на десять лет старше ее. На одиннадцать!
Когда-то могучая рука бушующей природы бросила в воду горсть огромных каменных глыб, которые уже давно остыли и успели обрасти водорослями. Он знает среди них одно уютное место и тянет ее туда. С камня на камень, рука в руке, здесь не нужна спешка, требуется только его крепкая ладонь, которой она доверяет.
Места на камне не то, что на двоих -  на пятерых хватит, но если двое его заняли, никто уже не смеет им мешать.
Он надувает для нее матрац, а сам усаживается на голый прохладный камень. Штиль, но поверхность моря едва заметно волнуется, слышится слабый плеск воды и крики чаек. Больше ничего не слышно.
Про себя он отмечает: день первый, утро. Она восхитительна!
И снова думает о том, что никто не может его здесь найти и разрушить эту прекрасную сиюминутность.
Она лежит на спине, глаза спрятаны под темными стеклами очков, но купальник не в состоянии скрыть от его взгляда глянец ее кожи, ребрышки на вдохе, ниточку пульса на шее...
Чувствует ли она этот взгляд?
Он теперь знает, что волосы на самом деле могут встать дыбом оттого, что ты обвинен в причастности к убийству. Но он никогда никого не убивал, он-то это знает.
А вот и первые голоса. Радостные задорные крики разрушающих прибрежную гладь воды тел, затем музыка из переносного магнитофона.
Наконец и она шевельнулась. Сначала приподнялась, опершись на локти, затем села на матраце и сняла очки. Какое-то время они смотрят друг другу в глаза, но не произносят ни слова.
Слов и не требуется.
По молчаливому обоюдному согласию ровно в полдень (солнце в зените!) они встают, чтобы сегодня уже не появляться на пляже. Можно ведь обгореть. Да, соглашается он, солнечные лучи жалят безжалостно.
-  Персики!.. Хочешь персик?! -  вдруг вспоминает он.
Ему нравится ее улыбка. Он очищает от кожуры плачущий персик и преподносит ей это южное чудо, как дар. Ее губы припадают к сочной сладкой мякоти, она даже глаза прикрывает от удовольствия, и ему все это нравится, нравится... Вероятно от счастья, он облизывает свои пальцы.
Видна узкая полоска берега, отдыхающих не много, но и не мало, а вон и магнитофон, ухают ударные, пищит гитара... Никто не интересуется твоим отношением к черному бухающему ящику на берегу.
Ее глянцевые голени...
Какая захватывающая жизнь!
Чтобы смыть с пальцев сок персика, ей приходится спуститься по камню до самой воды и присесть. Он видит ее белые колени, красивую шею, изогнутую цепь позвонков вдоль спины...
Вдруг она поворачивает голову, чтобы о чем-то спросить, видит его глаза и ни о чем не спрашивает.
Шлепая по самой кромке воды, чтобы не переступать через обнаженные тела, она идет босиком, шлепанцы в руке, он за ней, надутый матрац на голове, они возвращаются в свое жилище, чтобы известное время жить там по обоюдному согласию как пара.
На черный гремящий магнитофон он не обращает никакого внимания, хотя ноги так и чешутся садануть его пару раз пяткой. Чтобы убить навсегда. И если уж на то пошло, он бы убил и владельцев этого ящика.
Нет, он не убийца, это подтвердит каждый, с кем ему доводилось хоть однажды встречаться. Гуманист и добряк.
Сиротливо стоящая у подъезда его желтая "бээмвешка". Их квартира на седьмом этаже, вид не на море -  на горы. Трудности с надутым матрацем при посадке в лифт, когда с ними непременно хочет подниматься улыбающаяся дама с глазами совы. С непременной болонкой на поводке.
После освежающего душа, который они принимают поочередно, хочется есть и они обедают, чем попало, вчерашние бутерброды, остатки курицы, помидоры, разрезанные на четыре части, какой-то напиток из пластиковой бутылки. Им лень куда-то идти, чтобы съесть чего-то горячего, хочется полежать, может быть, вздремнуть.
Постель, одна на двоих, замерла в ожидании, еще не смяты простыни, не измяты подушки...
Они лежат рядом с закрытыми глазами и делают вид, что спят. Ему грезится, что она думает о нем и он не может о ней не думать, но, когда он слышит ее ровное дыхание и, повернув голову, искоса смотрит на нее, обнаруживает, что она спит. Она спит. Спит!
Остается смириться с этим и попытаться думать о чем-то другом. О чем? Зачем он ее сюда привез? Зачем же?
Ему не кажется, что он ошибся в своем выборе.
Он бесшумно встает, идет на балкон, видит бурые, высвеченные солнцем жаркие горы, чахлые сосны у подножья, желтеющую зелень кустарника, слышит голоса внизу, которые не могут помочь ему ответить на его вопрос -  зачем?
Когда она просыпается, он читает какую-то книжку, сидит в кресле и читает.
-  Я спала?
Он продолжает читать.
Сладко зевнув, она потягивается, закрывает глаза и лежит неподвижно еще целую минуту. Ему кажется целый час: он успевает прочесть полкниги.
Молчание, тишина.
Его неожиданное "Кофе?" звучит дружелюбно.
-  С удовольствием!
Она ищет расческу. Вскоре обнаруживается, что она потеряла и свою косметичку. Куда она могла запропаститься?
Затем они не идут на камни, а располагаются на прибрежной гальке, чтобы сначала поочередно бросать камешки в какую-то, плавающую недалеко от берега, белую дощечку (или картонку, или пенопластик).
Его снаряды ложатся кучнее, есть одно прямое попадание, вот уже два. Из десяти. А она не стремиться поразить цель.
Море уже не так спокойно, как это было утром, слышится шорох слизываемой с берега гальки, прибавилось и голосов, не слышно стона гитары и барабанного боя, и это отрадно.
Когда он неожиданно даже для себя называет ее чужим именем, она, не переставая бросать, поправляет его:
-  Меня зовут Ю-ли-я, смотрите: Ю. Ли. Я.
Она произносит свое имя так, словно ножом отрезает от него по слогу. И ищет новый камешек, чтобы, наконец, поразить эту непотопляемую цель.
-  Ю. Ли. Я. -  Говорит он, так же разрезая ее имя на части, словно стараясь запомнить каждую из них и принять окончательное решение, какую же выбрать на будущее. Он выбирает: Ли!
Он называет ее именем, которое пришлось бы ей впору, как приходятся впору новые штиблеты или новое платье, которые не нуждаются даже в примерке -  Ли!
Неделю тому назад он безошибочно называл ее Юля или коротко -  Ю, и она охотно отзывалась. Теперь она возмущена? Она права -  она не Гала и не Мона, не Клеопатра, не Таис и даже не малыш -  Юлия! Как Цезарь! И поступай с этим как хочешь.
-  Извини, -  произносит он.
Она пропускает его извинение мимо ушей и, поскольку он тянется рукой к очкам, подает ему их.
У него вырывается вздох облегчения, который, конечно, не спасает его от промаха. Он берет темные очки и, не зная, что с ними делать, встает и идет в воду так решительно, словно собирается переплыть море. В солнцезащитных очках! Тем не менее, он останавливает свой выбор на Ли!.. Ли -  как вскрик! Ей очень подойдет это имя. Эти орехово-рыжие глаза, эта улыбка. Этот звонкий голосок! Будь он Леонардо да Винчи...
Она не купается, хотя вода -  сказочная. Завтра. Никакая обида здесь ни при чем, она вообще не умеет обижаться. Она считает, что обижаться -  это удел горничных.
Солнце еще высоко, но и берег высок, его тень надвинулась на них, и они перебираются левее, где снова встречаются с солнцем. Но лучи уже косые и так же безжалостны, как и в полдень, ее кожа подрумянилась и к вечеру станет пунцовой. Это он знает по себе, поэтому и запасся какой-то дорогой волшебной мазью.
Мокрому холодно. Даже после растирания полотенцем он вздрагивает и надевает футболку. Отдыхающие потихоньку собирают вещички, тянутся к ступенькам, осматривают себя, ощупывают; еще один день отпуска прожит не зря. Потянуло дымком -  неподалеку разложили костер. Небольшая компания собирается варить мидий.
Дома после душа они не знают чем заняться, и его предложение поужинать в кафе на открытой террасе встречается с восторгом. Да, она голодна, говорит Аль, ероша своими пальчиками с розовыми ноготками, мокрые темные волосы под теплой струей фена, и с удовольствием съела бы чего-нибудь. На ней только легкий бежевый халатик, комнатные тапочки и ничего больше. Нет, фен ему не нужен, его ежик высохнет в считанные минуты.
Теперь он пробует вино, закрывает глаза, затем кивает. Это тот, августовский вкус, он его помнит.
Малолюдно, никого, кто мог бы помешать их признаниям в любви. Но он не уверен, что это любовь, а она, по всей видимости, не готова выслушать его -  нож как раз соскальзывает с упругой поверхности мяса и раздается только скрежет. Она улыбается. Он готов прийти ей на помощь, но она и сама справляется, так и вот так, и теперь отсылает очередной ломтик в свой очаровательный коралловый ротик. Признание приходится отложить, но невозможно отложить любовь, она с ними.
Зажглись фонари, но прохладней не стало, августовская теплынь, ее теплые плечи с майскими веснушками...
Он с удовольствием наблюдает, как она нежадно уплетает ломтик за ломтиком, орудуя вилкой и непослушным ножом.
Первые звуки саксофона. Уже вторник. Ли берет фужер с вином и делает первый глоток: ммм!.. Она не лишена чувства детской простоты. "Смотрите" -  ее любимое словцо, которое она произносит на каждом шагу.
Она не свалилась ему на голову, как снег, она сошла с небес. Он в нее еще не влюблен, нет, просто ему с ней хорошо, он полон молодости, юного звона. И только, и только... Их будущее? По этому поводу он сказать ничего не может.
Теперь и он отдает должное мидиям, предпочитая роскошному салату из морской капусты острый соус и какую-то местную с незапоминающимся названием зелень. Как и два года тому назад оно напрочь выветривается из памяти, хотя он до сих пор помнит, как та женщина из недавнего августа назвала его психом. Разве? Это было несправедливо с ее стороны. Жаль, что она не разглядела в нем...
-  Вино из одуванчиков, -  улыбаясь, произносит Ли и делает сразу несколько глотков.
Он только любуется ею, оставив в прошлом все сожаления о каких-то несбывшихся желаниях.
Вдруг аплодисменты! Она поворачивает голову, и он видит ее профиль, лоб, нос, приоткрытые губы, шею... Не поворот ли ее головы встречают аплодисментами танцующие пары? Нет, они аплодируют друг другу и музыкантам. Этой традиции уже много лет.
Он не находит повода, чтобы начать свой рассказ о жизни, которая, он надеется, ей интересна. С чего начать? Не со дня же своего рождения? В июне ему исполнилось... Боже мой, как летят годы!
С мидиями покончено! Да, было вкусно. Она готова даже облизать свои пальчики. Сыта ли она? Да! Да, конечно! Спасибо-спасибо!..
Нельзя обвинять только вино в том, что они вдруг встают и, вплетая свои движения в звуки музыки, припадают друг к другу в танце, впервые прислушиваясь не только к звукам саксофона, но и к стуку собственных сердец. На каблуках она достает ему до плеча. Ее волосы щекочут ему губы, а его руки крепко держат ее маленькое податливое тельце, живущее ожиданием чуда. Какого чуда?
-  Тебе хорошо?-  шепчет он.
Она молчит, он чувствует только, как едва заметно качнулась ее голова, отвечая на вопрос, и волосы прошептали его губам: да.
Что, собственно, он может рассказать такого, что привело бы ее в восторг? Зачем? Эти вопросы застают его врасплох: в самом деле -  зачем? Разве он хочет ее поразить? Почему он выбрал ее, почему она согласилась с ним ехать, ведь они знакомы-то всего ничего, они еще не выучили имена друг друга?
Чернильные сумерки, ярче горят фонари, он видит мошкару в ярком свете, нарядных людей в белом, много молодежи, каменную кладку, затем снова танцующих рядом, музыкантов, стойку бара и официанта, разговаривающего с барменом... Его губы купаются в ее волосах, ее теплая кисть в его большой надежной ладони...
Но здесь случаются и землетрясения, камни, как горох, сыплются с гор и приходится неделями разгребать завалы. А зимой серо и тоскливо, безлюдно, что называется пусто, снега почти нет, поэтому горные вершины никогда не сияют, слепя глаза, белизной, не алеют по утрам румянцем и не золотятся вечерним солнцем. Зимние дожди тихи, дни длинны, унылы и серы, а ночи промозглы и безнадежно бессонны.
Ничто так не сближает, как музыка.
Он что-то шепчет ей на ухо, произносит слова, которые ничего не значат, он даже не прислушивается к ним, несет привычную сказочную чушь, от которой ее кожа покрывается пупырышками, он чувствует это своими крепкими нежными пальцами и продолжает шептать и шептать, глядя невидящими глазами в черную пустоту южной ночи. Для него эта роль привычна, и он прекрасно ее играет. Соблазнитель юных сердец? Да нет. Нет, ему тоже хорошо. Впервые за долгие годы абсолютного одиночества. Он признается в этом себе и этим признанием делает ей больно. Он чуть было ее не раздавил, на что она только заглянула ему в глаза.
Все когда-нибудь кончается, умирает и эта музыка. Внезапная тишина разрушает их объятия, но обещает рождение новой музыки, новых надежд... Вдруг аплодисменты, аплодируют и они друг другу. Да, этот танец достоин похвалы.
Они усаживаются за свой столик и какое-то время молчат. Полумрак, который здесь царит, не в состоянии скрыть румянец на ее щеках, глаза тоже блестят, но им нечего сказать друг другу, потому что сейчас, они молча признают это, никакие слова не нужны. И официанту, подающему десерт, нет необходимости приходить ей на помощь своим "Это вечернее вино вам к лицу".
-  Выпьем еще?-  предлагает он, когда официант наполняет фужеры.
-  Охотно.
Ее волнистые пышные рыжие волосы, он вдруг тянется к ним рукой, коротко прикасается и убирает руку -  знак душевного расположения и признательности.
Они не чокаются, просто, глядя в глаза друг другу, чуть приподнимают фужеры и отпивают по глотку.
Так вот в чем смысл жизни! Какой прекрасный, наполненный теплом и светом прожит день!
Когда они бредут домой мимо спящих домов (здесь нет улиц в привычном понимании -  дома разбросаны по побережью, как спичечные коробки, хотя в адресах улицы существуют), он не думает о том, как пройдет эта ночь, он только обнимает рукой ее хрупкие озябшие плечи, прижимая к себе и готов нести ее на руках, жаль, что вот уже и знакомый подъезд, их уютная квартира на восьмом этаже -  временное пристанище.
Ничто так не сближает, как уют квартиры. Снова его губы купаются в ее волосах. Они не пьяны, они просто не в состоянии сдерживать себя от натиска судьбы.
Утром:
-  Смотри, а вот и расческа!
Она находит ее в книжке.
-  Ты...
Ее первое "ты".
Ничто так не сближает, не роднит...
Неделю спустя он все-таки звонит ей из Йоханнесбурга.
-  Привет. Как дела?
-  А у тебя?
Потом звонки раздаются из Торонто, Антверпена, Лиссабона и Мельбурна, откуда-то еще, она даже не знает, в каких странах эти города, потом она ждет его на каких-то вокзалах и в каких-то аэропортах, на каких-то причалах и остановках...
-  Слушай, я звоню тебе уже целый час!..
Это звучит как угроза.
-  Ты где пропадаешь!? -  спрашивает он.
-  Я?! -  она удивлена таким тоном. -  Ах ты Боже мой! Я как всегда дома. Где же мне еще быть? Я как всегда жду тебя. Вот уже много лет...
-  Прости, -  говорит он, -  прости, пожалуйста...
-  Ты когда прилетаешь?
-  Сегодня ночью...
Он так и не успевает, не находит времени, чтобы, наконец, рассказать ей всю жизнь. А если бы ему удалось это сделать, он рассказывал бы теперь о мидиях, о том камне, о ее веснушках и ключицах...
-  Привет, -  говорит он, влетая в переднюю, -  вот и я...
И она тоже бросается ему на шею.
-  Ой, -  шепчет она, -  ты такой колючий... Теперь осторожно...
-  Что? -  он не понимает, зачем ему осторожничать.
-  Да, -  говорит она, -  теперь -  да...
-  Правда?!!
-  Теперь -  да...
‟Да” -  это теперь тоже его жизнь...
-  Я хочу сына, -  говорит он.
-  Все, что захочешь...
Рыжая!..
 

В ЖЕРЛЕ ЭТНЫ 
Мне сказали - твой бездонен ад.
Бросишь камень - не услышишь эха.
Это рай причудами богат.
В ад впускают нас не для потехи.
Мне сказали - отмоли грехи.
Мне сказали - сразу станет проще.
Отрекись. Но ангелы глухи.
Боги в кущах. Или, может, в рощах.
Каждый мне советовать был рад.
Только дважды я не выбираю.
Если дорогих мне выбрал ад -
Я не предаю во имя рая.
 
 
В Москву они заскочили на пару дней -  повидаться с Россией. Уже в печенках сидят эти мельбурны и гонконги, гонолулы и антананаривы! От карибов и гаваев просто тошнит… Разве что только Вануату, да-да, вот только Вануату пришлась по душе…
Они прилетели в Шереметьево последним рейсом, был поздний вечер, тем не менее жара была адская, и пока добирались домой на Рублевку на своей желтой «бээмвешке», расклеились еще больше. В машине еще ничего, а окно откроешь -  коса жара, и тут же поднимаешь стекло -  спасаешься кондиционером. Да, жары пришли и сюда. И эти пробки, эти вечные километровые пробки!.. Устали? Конечно! Даже есть не хочется. Спасаешься минералкой… Даже вечером, было уже часов девять, солнце исчезло в мареве, и жара не спадала. Июльская Москва -  это ад, а как раз был конец июля, тридцать первое, синоптики предрекали грозу, но где эта гроза? Пекло! Ад!..
Устали? Еще как!..
Завтра август, и лето (какая досада!) уже заметно качнулось к осени.
Ее предложение «Махнем на дачу!» принимается с восторгом. Он даже включил поворот, чтобы развернуться.
-  Умница, -  говорит он.
-  Ага. Хвали меня… Только на минутку заскочим домой, -  говорит Юлия.
-  Ладно…
Ему приходит в голову:
-  «Хороша в июле Юля…».
-  Просто ах! -  говорит она, -  пальчики оближешь!..
Они ведь хотели и машину сменить на свой внедорожник: не очень-то разгонишься в «бэхе» за городом по российскому бездорожью.
Она, не переставая, звонит: «Мы в Москве!.. Мы в Москве!.. Увидимся… Нет, не беременная, еще нет…». Она рада дому! Она так рада!..
-  Тебе привет, -  говорит Юля.
-  Угу…
Дома она раздевается догола и бежит к открытому бассейну: бух! Она -  как рыба в воде! Он тоже плюхается: бултых! За день вода нагрелась, и теперь как остывший чай. Высвеченная светильниками и радующая глаз вода немыслимой бирюзы, но не дающая никакой свежести.
-  Остаемся? -  его вопрос.
-  Нет! Едем, едем!.. Я только…
-  Ты куда?
-  Я посмотрю почту. А ты одевайся.
И мокрая она мчится наверх по деревянной винтовой лестнице (точная копия модели ДНК!), на самый верх в свой кабинет.
-  Ладно, -  повторяет он, и ложится в воде на спину.
Ей не терпится заглянуть в электронный ящик: что он там еще написал? Если бы не эта изнуряющая работа по упорядочиванию мира… На бегу она успевает промокнуть только руки о какую-то занавеску. За две недели она не смогла заглянуть в свой ящик! Жуть!.. Некогда! Он бы не смог удержаться, думает она, бегая теперь по клавиатуре своими пальчиками с розовыми ноготками. Она кончиками ногтей читает эти письма, находя их забавными. Что сегодня, сейчас? Не прислал ли ей тот далекий писака, которому вздумалось вдруг накрапать о ней целый роман? Да-да, целый роман! Во всяком случае, так он обещал. А что?! Да она достойна не только его пера, но и пера Гомера! Ну, по крайней мере, пера Бальзака! Ей нравится, скажем, это неоспоримое утверждение этого загадочного писаки о том, что без ее плодотворного участия какая-то там Пирамида совершенства не может быть выстроена. Какая Пирамида? Какое совершенство? В наш гибельный век?! Ну и еще нечто миленькое, сладкие подробности, рожденные лишь его воображением, которые ее только веселят. Ах, льстец, ах, засранец!..
Обо всем этом он ничего не знает, и не может даже догадаться, что ей приписывают великую роль великой женщины…
Величественной!
Такие роли под ногами не валяются!
Клеопатра! Не меньше!..
Она даже обнаженная (лучше -  голая!) чувствует себя Клеопатрой!
-  Мы едем? -  его новый вопрос. Он давно одет и стоит у двери.
-  Счас…
Ему ничего не остается, как любоваться шелковой цепью ее позвонков.
-  Мне холодно. Принеси, пожалуйста, халат, -  просит Юля.
Он приносит и халат, и кружку горячего, с чайной ложечкой коньячку прегорячего чая, и махровое полотенце, которым сперва нежно промокает бисер капелек на ее плечах, на спине, волосы, а затем кутает это беспримерное божье творение в желтый махровый халат.
Она благодарит лишь кивком головы, не отрывая глаз от экрана.
Каких-то три недели тому назад (4-го июля) ей рукоплескала не только Америка, да, весь мир отмечал эту дату: ее рождение…
-  Тебе не терпится узнать…
-  Ага…
А он, словно угадывая ее мысли, спрашивает:
-  А кто еще родился четвертого июля?
-  Я! - восклицает она. -  Разве ты не знаешь: я и Америка!
Она, оторвавшись от экрана, бросает на него короткий взгляд.
-  Кто-то там еще, -  говорит она, но разве тебе не все равно кто?
-  Нет, -  говорит он, -  ну так… все равно…
Ее же волнуют совсем не те, кто родился вместе с ней, ее волнует… Это -  не обсуждается. Что, например, значит это его «Totus Tuus»? «Весь Ваш» или «Весь Твой»? Твой! Мой? Не знаю… Но звучит неплохо: «Туз»!
Неужели этот Tuus тоже пузастый?! Она ведь терпеть не может этих назойливых пауков, лоснящихся салом губ… с влажными подмышками!
«Тройка, семерка, туз»… «Ночь, улица, фонарь, аптека…»… «А Германа все нет…».
Она, к сожалению, не может ответить и на это письмо -  некогда!
Ах, если бы не эта нужда (она хочет иметь свой дом и в Лондоне. Ведь только ленивый, считает она, не имеет сегодня свой дом в Лондоне), она бы давно забросила все свои съемки о каких-то озоновых дырах над Антарктидой, о каких-то стремительно тающих и наползающих, как татарская орда, ледниках, о каком-то исландском вулкане с таким бесчеловечным названием (Эйяфьяллайекюль!), парализовавшем своим непроглядным пеплом все небо Европы, о новом всемирном потопе… Собственно, о начале конца… И давно бы перебралась жить в этот сказочный виртуальный мир какой-то там Пирамиды, выстроенный этим славным, по уши влюбленным в нее, милым малым из какой-то там провинциальной глуши…
А что?!
Если бы не эта нужда (она хочет стать миллиардершей и снять (хрустальная мечта!), снять, наконец, свой эротический фильм… Не какую-то там мазню с голыми сиськами и задницами, которые уже застряли в зубах кислой капустой, залипли в порах, застили взоры, а настоящий: эротика -  как акт совершенства! Нет, не акт -  как принцип! Как путь совершенствования. Да, как Путь! С пупырышками по всей коже, с рвущимся на лоскутки от радости сердцем, с выдергиванием из тебя самых сокровенных жил жизни, наконец, с сумасшедшинками, да-да, с умопомрачением во всей твоей голове…
Если бы не эта жуткая нужда!
Чтобы облетать мир на воздушном шаре, сыпля на головы деревенских ротозеев (божий дар!) охапки цветов и конфет, и халвы, и разных там куличей и пряников, и, может быть, даже соленых орешков для пива, чтобы ночью, устав до изнеможения, засыпая, читать свой молитвенник и потом спать только в новом беспощадно белом, как чаячий пух, постельном белье…
Если бы не эта жуткая беспощадная нужда!..
-  Эгей, ты слышишь меня? -  спрашивает он.
-  Ага…
Он не заглядывает через плечо на экран, ему ведь все равно, кто там что-то там ей пишет. Мало ли на свете мужчин, у которых она вызывает восторг. Это чистой воды вранье, что она влюбляется в первого встречного!
-  Жду в машине, -  говорит он.
-  О’key!.. -  снова кивает она, шумно отпивая очередной глоток.
Проходит еще целый час, прежде чем она усаживается на соседнее сидение.
-  Знаешь, -  говорит она, -  тут такое дело…
-  Тебе не холодно? -  спрашивает он, чтобы избавить ее от необходимости делиться какими-то там своими тайнами.
Она благодарна ему за это:
-  Хочешь -  поведу я.
Наконец, им удается выбраться на Ленинградский проспект!
-  Теперь руль мой, -  говорит она.
Рулить и разруливать -  ее страсть.
-  Пожалуйста! Что-то случилось?
-  Ничего. А что?
-  Ничего. Так…
Машин, конечно, гораздо поубавилось, и можно ехать быстрее. Он косится на спидометр: 120.
-  Ты спешишь? -  спрашивает он.
-  Нет. А что?
-  Ничего.
-  «Рест», -  говорит она, -  что за имя!? Ты не находишь его слишком каким-то хрустящим что ли? Таким трескучим?..
Он находит ее профиль прекрасным! Затем тянется губами и находит ее маленькое ушко, которое печатает нежным поцелуем.
-  Ну-ну, не мешай, ты рискуешь… Видишь, -  она бровью кивает на спидометр, -  уже сто тридцать…
Только к двум часам ночи их «Лексус» упирается своими белыми глазами в сиреневые ворота. Охрана не спит:
-  Юлия! Вы ли это?! Я не верю своим глазам!..
-  Мы, мы… Привет, Санек, здравствуй… Все в порядке?
-  Какие сомнения?
-  Макс, Макс, здравствуй, родной!.. Тише, тише. Не прыгай ты так, не лижись же!.. Ты меня еще помнишь?
Наконец, лес! Леслеслеслес… А этот воздух, а эти звезды… Родина! Это для нее ее небо вызвездило свой черный купол лучистыми шляпками золотых гвоздей! Небо давно ждет встречи с ней!..
Дальние зарницы, но еще тишина… Тишина такая, что слышно, как на озере спят, посапывая, кувшинки (лилии?).
Никакого грома, как сказано, еще нет и в помине, только редкие дальние зарницы…
Они приняли душ, выпили вина и уже, проваливаясь в сон, Юля спросила:
-  Как ты думаешь, Клеопатра была счастлива со своими Цезарями и Антониями?
-  Спим, -  сказал он, и укрыл ее оголенное плечико своей теплой ладошкой.
Потом какое-то время царствовала тишина. Ни шороха, ни звука. Их разбудил близкий удар грома. И тут же вспышка света озарила спальню. Не открывая глаз, она только крепче прижалась к нему, натянув простынь на голову.
-  Закрой окна, -  чуть слышно попросила она и, свернувшись калачиком, продолжала сонно дышать, -  и хвали меня, ладно?..
Гроза приближалась. Он встал и закрыл окна, опустил жалюзи, стало тише, но раскаты не стали глуше. Гроза приближалась.
-  Дождь? -  спросила она.
-  Дождь, -  сказал он, укладываясь рядом, -  слышишь, как весело бурчит и булькает в трубах? Такой ливень!..
-  Ага, слышу. «А вы ноктюрн сыграть могли бы...», -  шепчет она.
-  Что-что? -  не слышит он. … «на флейте водосточных труб?».
И еще этот Жора, думает она, уже проваливаясь в свой сладкий сон, этот ненормальный и непотопляемый Жора с его: «Я -  нормальный!». Что он нашел в этом Дюрренматте, в этом его «Двойнике»?
Спать, спать… Ах, как славно оторваться от этой грешной земли!..
Вдруг звонок, телефонный звонок. Я слушаю…
-  Юсь, -  вдруг сквозь сон слышит она чей-то совершенно чужой встревоженный голос, -  ты в порядке? Ты где? Там у вас такое… В метро… Ты где?..
Она не успевает ответить. Следующий удар был такой силы, что она, испугавшись, вздрогнула, ее тельце вмиг сбилось в тугой мышечный ком, и она, вжав голову в плечи, в инстинктивном порыве поиска защиты, еще плотнее прижалась к нему.
Что опять?! Даже здесь?!Он тоже потянулся рукой к пистолету, а другой, ухватив ее кисть, уже готов был сдернуть ее с постели… Но нет, слава Богу, нет, это только гроза!..
-  Нет, -  сказал он, -  это гром, гроза…
-  Слава Богу, -  сказала она, и ее тельце снова сладко вздохнуло.
Теперь сверкало так, словно рядом работала электросварка. Он обнял ее крепко, мол, я здесь и тебе нечего бояться. Было страшно? Да нет! Нет же, нет: гроза как гроза, обычное летнее дело. Страшное же произошло минутой спустя. Она вдруг вырвалась из его объятий и, схватив на ходу лишь свою легкую, как тополиный пух, шелковую накидку, вдруг молнией бросилась к двери и, распахнув ее настежь, вдруг выскочила на крыльцо. Вдруг! Вне себя (он еще не знал ее такой!) от какой-то пугающей радости! Это было так неожиданно! Он сидел на постели голый, ошеломленный и только смотрел, не веря собственным глазам. Затем голый бросился следом. В слепящих высверках он видел, как она, на ходу облачаясь в легкий бесшумный и невесомый шелк, мчалась к озеру. Лило как из ведра. Их смелый славный Макс забился в будку, весь дрожа.
«Стой!» -  кричало все его тело, но крика не было. Его рот был разодран в этом немом крике, но не слышно было ни звука. Только крик Неба, громы, остервенелые бешеные громы… И молнии… И молнии… Одна за другой. Словно был парад этих злых и неистовых молний. Будто Небо устроило фестиваль этих молний. С фонтанами и фейерверками! Карнавал стихий, праздник дикой природы…
Было страшно? Еще как!..
Он настиг ее на берегу озера, она взобралась на тот камень, где обычно любила сидеть русалкой, а теперь стояла на нем, встав на цыпочки в своей насквозь промокшей накидке, голова задрана вверх, руки выпростаны в небо, а пальчики, ее хрупкие сильные смелые пальчики с розовыми ноготками, растопырены, как корни молодых деревец, безнадежно пытающихся врасти в это густо недружелюбное даже злобное небо. Он смотрел на нее снизу вверх безумными глазами: Господи, что же это?! Она сошла с ума? Он не видел ее глаз, но знал, что они широко распахнуты. Он знал этот ее безумно-вожделенный взгляд, этот крик этих черных, как эта ночь сумасшедших глаз. Умопомрачение?.. В бесконечных высверках (словно фотовспышки густых толп папарацци!) он видел в таком ракурсе ее ноздри, две черные жирные точки (точно жерла двустволки!), волевой уголок подбородка (как клин), туго натянутую выгнутую (как древко лука) тонкую лебединую выю, проступающие под мокрой накидкой соски (как две вызревшие морошинки), угадывающиеся водоворот пупка и кратер лона, и эти дельфиньи бедра, и голые коленки и ноги, и голые ровные бесконечно длинные, убегающие вверх, смелые ноги (как …). Он не успел найти подходящий эпитет так как грохнуло так, что, казалось, лопнули барабанные перепонки. Столб огня был такой мощи, что, казалось, воспламенился фонтан нефти, брызнувший из-под земли. Молния угодила в сосну на том берегу, и теперь дерево горело, треща и пылая точно огромный факел, под проливным дождем.
-  Да, да!.. -  услышал он ее крик в наступившей вдруг тишине, -  я слышу!..
Вот! Вот!!! Это Его руки, это Его почерк!.. Так вот чьи письма она читает без единой запинки, не отрываясь, взахлеб, одним залпом!..
Лило по-прежнему как из ведра.
Этот високосный год выдался баснословно щедрым на грозы. Угрозы с неба сыпались, как перезрелые персики. Особенно досталось северной Африке. Юля вернулась оттуда с синими полулуниями под глазами, с запавшими щеками, но такая счастливая: «Я догнала их, достала!..».
Да, эти громкоголосые грозы, которые голосят не только сейчас над ними, но сотрясают всю землю, стучась в двери сердец этих двурукодвуногих существ: стойте! Хватит!.. Те глухи… Олухи! Да, эти грозы, этот крик… Юля хочет многократно усилить этот стук, этот крик, сделать из него грохот, канонаду… Ор на весь мир!..
Он не успел испугаться, и только обреченно смотрел то на нее, то на дерево, то на свои тянущиеся к ней руки, готовые в любую секунду принять ее, словно застывшее в мраморе, но живое любимое тело. Озаренная теперь светом горящей сосны, она казалась не мраморной, а золотой. Да-да, думал он, она достойна сиять всем своим золотом рядом с золотым Зевсом самого Фидия.
Он был рад и горд этим сравнением, этими мыслями: да, достойна!
Гроза уходила, дерево продолжало гореть, дождь лил… Теперь сверкало там, за озером, а по небу ангелы все еще катали свои бочки, большие и маленькие, и совсем далекие, крошечные. Гроза ушла… А ее глаза все еще сияли, блестели, как те звезды над Джомолунгмой, когда они… Джомолунгмой или Килиманджаро… Он тотчас вспомнил ее нрав. Ведь она, ненасытница, просто гоняется со своей камерой (Nikon?) наперевес, просто гоняется на своем джипе, на скоростном катере или тихоходном одноместном (ей рядом никто не нужен!) самолете за этими смерчами и тайфунами, за этими огнедышащими вулканами и цунами по всему свету. Со своей кинокамерой наперевес! Она считает, что только там, в воронке смертоносного смерча или в жерле вулкана, или в грохоте лениво ползущего по ущелью самодовольного ледника или в многомиллионной толще крутой волны можно расслышать крики этой угасающей на глазах планеты, только здесь можно заглянуть в глаза ужаса и заснять этот ужас, только здесь можно собственной кожей ощутить жар разгорающегося пожара, сотворенного этим жутким и уродливым чудовищем, неразумно прозванным Человеком разумным (Homo sapiens).
О, ублюдки! О, олухи!..
(Разве она у нас хомофоб, человеконенавистник?).
У нас!
(И уж никакой она не хронофаг! Вот уж нет! Хронолюб! Да! Только ею и надо заполнять свое время!!!)
Только так можно, считает она, подслушать этот разговор Неба с Землей и расслышать в нем тайну бытия, его суть, чтобы тут же, тотчас, нести эту тайну людям, записать ее золотом на гранитных скрижалях, на дискетах и дисках, навеки выкалить, высечь ее для потомков, разжевать эту кашу сути сейчас, признать ошибки их, потомков, придурошных предков -  жалких ублюдков с тем, чтобы те, потомки, растрощили вконец, наконец, эти вечные грабли невежества и скупердяйства, этого утлого ума недоумков, да-да, эти жалкие грабли утлого ума… Этот «золотой миллиард», что называется, достал уже всех!..
Он тотчас вспомнил Сицилию… С разбуженной Этны ее невозможно было стащить: она слушала этот божественный рокот недр, ловя в нем биение большого сердца планеты, вдыхала полной грудью запахи бурлящей огненной крови, рвущейся с клекотом и жаром из разодранной раны кратера, уклоняясь от летевших в нее раскаленных глыб и снимала, снимала… А на своем скоростном катере она пыталась распороть, рассечь надвое десятиметровую волну цунами… Напрочь! Ей хотелось увидеть ее развалы и еще испытать свою смелость и силу своего владычества над стихией. Ее связали тогда скотчем, скрутили, склеили, спеленали и едва успели запихнуть, дергающуюся в пляске святого Витта, в вертолет. Она ором орала: «Разлепите меня!.. Расклейте!.. Разрежьте меня!..».
Ей заклеили рот!
Разрезали ее только в воздухе, когда вертолет, сделав вираж над кратером, взял курс на Фьюмефреддо-ди-Сичилия. И едва не потеряли ее: она силилась выброситься с камерой в свой долгожданный кратер!
И она бы прыгнула! Со своей непременной камерой. Если бы не Леша Карнаухов, успевший поймать ее за ремень камеры, которую она не могла, не имела права терять. Как же она без камеры?! Кто она?! И зачем она нужна этой злой горласто-клокочущей Этне без камеры?!
Потом ей рот разлепили. Вся в слезах, совладав с собой и уняв дрожь тела, она произнесла одно только слово:
-  Страусы…
В ярости от бессилия. Было ясно: для нее это был удар, шок, за которым последовал срыв… Истерика? Нет! Какая истерика -  жуткая обида. Жуткая!
Ее руки все еще дрожали, они просто чесались растерзать, разметать этих своих близких и родных, вдруг наложивших в штанишки трусливых операторов на мелкие кусочки: ах, вы мои бедные зайчики!..
Секунду спустя, собравшись с силами и совсем успокоившись, она добавила:
-  Всем вам песка всех пустынь мира будет мало, чтобы зарыть в него свои дыни…
Она просто махнула на них рукой.
-  Ты ненормальная!..
-  Я -  нормальная! Это вы все тут…
И потом-таки прыгнула. Прыгнула!.. Присыпив их внимание этим укором (Страусы…), она вдруг резко вскочила и молнией кинула себя в проем вертолета… Молнией! Никто даже пальцем не успел шевельнуть, чтобы удержать ее. Ступор и ошеломление превратили всех в статуи и они, каменные, сидели еще какое-то время, и когда кому-то приползла-таки в голову мысль о ее спасении, было уже поздно. Правда, кратер Этны был уже далеко позади, вертолет уже плыл над морем… Ее выловили рыбаки, она потеряла сознание… Но не камеру!
-  Ты же могла погибнуть?
-  Но зачем же так жить?!
Через три дня она уже была на ногах, и все эти три дня ее била депрессия…
Чему же она сейчас так загадочно радуется?
Она мягко сошла с камня в его объятия, он вынес ее из озера и уже подносил к калитке, когда она попросила поставить ее на ноги. Он обнял ее сзади за плечи, но она мягко и уверено-внятно высвободилась из его объятий (так высвобождаются от не в меру тесноватого платья) и, устремив свой взор к Небу, что-то там тихо шептала. Он ждал.
-  Юль, ты в себе? -  спросил он, когда она заглянула ему в глаза.
-  Ну, привет! Где же мне быть?
Тот, Орест, называет ее Ли. Или Юсь… Юсь! Юсь ей нра, думает она: Юсь!!! Как славно и сладко! Да, нра… Ах, сластёна… Но и вампир! Вампирище!!!
-  Что же ты делаешь?
Господи, Боже мой, что же я делаю, думает она. И отвечает:
-  Учусь…
Учусь. Учусь!!!
Так ответить могла только она. Учится учиться у Неба -  только ей дан этот дар! Это было прекрасно! И эта величественная прекрасность восхитила его еще раз. Надо же! Восхищаться ею каждое мгновение жизни, делать это мгновение праздником -  этот дар дан ей Небом, это ясно, и она спешит разделить его с ним.
-  Разве all this не отличнейше, не bravissimo? Не all right и не very well?! O’key!!!
-  Что же ты со мной делаешь? -  шепчет он.
-  Люблю.
Обласканная Небом, теперь она отдает себя всю во власть его крепких рук.
Ах, эти хрупкие податливые мужественные плечи!
-  Люблю, -  шепчет Юля еще раз.
Она смотрит на него с нескрываемым любопытством.
-  Разве ты этого не знаешь? Что это?..
-  Не расплескай! Пей!..
Горячее, чуть подслащенное красное вино расплескало по ее щекам горящий призывный румянец, воспламенивший не только его глаза, но и низ живота. И этот прыщик, вдруг вскочивший на самом кончике ее носа… Он даже знает, как называется эта точка: су-ляо (простая дыра), сексуальная точка. (Да уж: простая!).
-  Иди же уже! -  говорит он. -  Я весь просто лопаюсь…
-  Вижу-вижу, -  смеется она, и ставит наполовину опустевшую кружку на столик, -  какой ты колючий…
Потом, в постели она убеждает его еще раз: люблю! Неистово, до дрожи, до пупырышек, шепот которых он читает кожей собственных пальцев, и аж до сладкого пота… Любви ведь пот не страшен!
-  Oll-out! (изо всех сил!), -  шепчет она.
И потом -  еще…
-  It is right-down! (Это -  совершенно!).
У нее даже мысли не мелькнуло о том длиннющем захлебывающемся письме, которое она наспех пробежала по диагонали, успев усвоить только одно: роман пишется, роман, видимо, с продолжением, и конца этому не видно. Надо же: Клеопатра!.. Она, Юлия (Totus Tuus называет ее Юсь) -  Клеопатра!.. Надо же! А вот «Рест» и правда ей нравится не очень. Или все-таки нравится?!
А тут еще этот невероятно виртуальный Владимир! Тут не только черт ногу сломит -  Бог голову! Ведь владеть миром своей Пирамиды вовсе не означает владеть и ею, Юлией! Владей себе своей Ли сколько угодно! И своей Юсь!.. Придумал же! Вампир-таки, да…
И уже засыпая, она шепчет ему на ухо:
-  Извини…
Это просто счастье, говорит она, что ты у меня такой! И снова шепчет:
-  Прости, пожалуйста…
А утром, полусонная и чуть свет, она снова опрометью бросается в свой кабинет, и теперь, найдя письмо, перечитывает его, теперь не спеша, слово в слово и теперь улыбается яркому солнцу, которое просто слепит, и она, слепая от счастья, затем мчится по густой росе босиком и вприпрыжку («Макс, за мной!») в своей, едва прикрывающей эти славные белые молочные ягодицы, сиреневой, подбитой синим, накидке с рюшечками и оборками, спешит в лес на ту, давно ждущую ее, любимую поляну, балующую ее белыми, как чаячий пух, полями ромашек, роскошествующими своими золотыми пятачками-пуговками: привет!..
Ни ветерка!
Привет, приве... приве… Это эхо. И они все разом качнули ей головами, а она просто утопает в них, теряясь и пропадая, и ему с трудом удается ее разыскать.
-  Ты вся мокрая!..
Та сосна уже не горит, обугленная головешка, она только вяло дымится (тонкая струйка иглой вонзается в белое небо), тлея и мирно дожидаясь конца. Она сделала свое дело: «Вот какой станет вся ваша Земля, если вы не дослушаетесь Моих слов, Моего голоса, крика, наконец!..».
-  Это тебе, -  произносит он, вручая ей охапку ее любимых ромашек.
-  Ах!..
-  Да!
-  Зачем же ты так?..
В уголках ее дивных глаз зреют озерца слез. Он не понимает: что не так?
Она не в состоянии даже вымолвить слова, только крепче прижимает к груди сорванные ромашки, на которые уже падают ее медленные тяжелые слезы.
Теперь -  тишина.
-  Прости… Ты прости меня, ладно? -  наконец произносит она.
Он несет ее на руках.
-  Ну, пожалуйста, -  шепчет она, вплетаясь нотками своего голоса в звонкую мелодию птиц, захлебывающихся в вечном утреннем споре.
-  Зачем же ты плачешь?
-  Ладно?..
О, Господи, думает она, рассуди меня…
 
 
ДОМ ДЛЯ ТИНЫ
 
Ты мой омут, острог и порт.
И несбыточная печаль..
Где немыслимый тот аккорд?
Для того чтоб любовь зачать
Не хватило ветров и сил,
Недостало тебе огня-
Обесточенный мир остыл
С появлениями меня.
Ты дичаешь- отстань, отринь,
И, впиваясь, в мои соски,
Ты глотаешь свой горький Рим-
Квинтэссенциями тоски.

Мы рисуем . Мазок. Каприз.
"Ты испачкал вот здесь. Утрись."
Мир, впечатаный в наш эскиз,
Подставляет живот под кисть.
 
 
Я спрашиваю себя, что, собственно, представляют собой все эти её миражи и погружения. А бывает и сам позволяю себе…
Когда жизнь припирает к стенке…
Ее идея о строительстве собственного дома, в котором мы сможем жить вместе, наконец, вместе, приводит меня в восторг. Теперь у Тины земля просто горит под ногами, ее невозможно удержать, она выбирает место то на берегу реки, то у моря, а то где-нибудь у подножья горы или даже на самой вершине, чтобы мир, говорит она, был перед нами, как на ладони, и мы могли бы первыми встречать восход и любоваться закатом, а потолки будут, мечтает она, высокими, комнаты просторные с большими окнами на восток, чтобы дети наши каждое утро, просыпаясь, шептались с солнцем, и полы будут из ливанского кедра, у тебя будет отдельная комната, настаивает она, чтобы ты мог спокойно заниматься своими важными делами, а спать будем вместе, наконец, вместе! восклицает она, и каждый день я буду кормить тебя чем-нибудь вкусным, скажем, супом из крапивы с твоими любимыми специями, или, на худой конец, жареной рыбой, и вино будем пить красное или белое, какое пожелаешь, из нашего подвала, а потом, ты будешь, она закрывает глаза и улыбается, ты будешь нести меня на руках в спальню, в нашу розовую спальню, и мы с тобой...
 
Ее можно слушать целый день и всю ночь, бесконечно... Когда ее глаза переполнены мечтой о счастье, о нашем доме, или, скажем, о детях, наших детях, чьи голоса вот-вот зазвенят в этом доме, слезы радости крохотными бусинками вызревают в уголках этих ореховых дивных глаз и мне тоже трудно удержать себя от слез. И вот мы уже плачем вместе.
Вдруг её шёпот у самого моего уха:
...если я - твой крест, если я - беда,
отчего же ты дышишь мной тогда?
если я тебе так мешаю жить,
отчего же ты просто не сбежишь?
если я тебе - заговор от чар,
отчего унять ты не можешь жар?
отчего стоять за твоей спиной
доверяешь ты только мне одной?
отчего себе самому взамен
выбираешь плен у моих колен?
отчего вопрос и ответ тогда?
оттого что мы - это навсегдa…
Я не верю собственным ушам – «Это – навсегда»?
Моя кожа – в пупырышках вожделенного трепета и признательности.
Это – навсегда?..
Это – умопомрачение...
 
… а вскоре я уже таскаю песок, цемент, скоблю стены, долблю всякие там бороздки и канавки, теша себя надеждой на скорое новоселье, тешу стояки и планки, нужна глина, и я рою ее в каком-то рву, тужусь, тащу... Проблема с водой разрешается легко, а вот, чтобы добыть гвозди, приходится подсуетиться, дверные ручки ждут уже своего часа, вот только двери установят, и ручки уже тут как тут, очень тяжеловесной оказалась входная дверь, зато прочность и надежность ее не вызывают сомнений. А вот что делать с купальней -  это пока вопрос.
-  Что это ты строишь? -  спрашивает меня Жора.
-  Тадж-Махал! -  отвечаю я весело. -  Скоро мы тебя и всех вас пригласим…
И какие нужны унитазы -  розовые или бежевые, может быть, кремовые или бирюзовые, римский фаянс или греческий?.. Пока нам очень нелегко выбрать и цвет керамики, на которой ведь тоже нужно оставить свой след в истории.
И вообще вопросов -  рой!
Проходит неделя…
Куда девать весь этот строительный мусор?! Я сгребаю его лопатой, а остатки руками, пакую в корзины и таскаю их на свалку одна за одной, одна за другой... До ночи. А рано утром привозят вьюки с камнями, которые пойдут на простенок. Не покладая рук, я таскаю их в дом, аккуратненько складываю и тороплюсь уже за досками. Не покладая ног.
-  Ты не устал? Отдохни.
-  Что ты!
Я называю её Тинико!
Строительство идет полным ходом, и моя Тинико вне себя от счастья. Нарядившись в легкое цветастое платьице, она сама принимает решения и выглядит невестой. С бубенцами на щиколотках! Чтобы я целый день слышал, как прыгает моя козочка, помогая мне в моём трудном деле: динь-динь… Динь-динь-динь…
Никакая музыка с этим спорить не может!
Тинка ни в чем мне не доверяет.
-  И спуску от меня не жди!
Я жду только её похвалу.
-  Здесь -  хвалю, молодец!..
Нет музыки слаще!
Но бывают и промахи. И то я делаю не так, и это. Она вооружается мастерком и сама кладет стену, затем заставляет меня развалить ее и снова кладет. Ей не нравится, как я прорубил в стенке канавку.
-  Вот смотри, -  поучает она, -  и ударяет себя молотком по пальчику. Я бросаюсь, было, ей на помощь, но из ее ореховых глаз летят искры.
Приходит лето…
-  Я хочу, хочу чуда, хочу чуда, малыш... Удиви меня!
-  Ладно...
Её «малыш» звучит как зов командира: «Вперёд! В атаку!..».
И я хватаю ружьё!..
-  Уррррааааа!..
Тина улыбается, смыкает ресницы и с закрытыми глазами бросается мне на шею!
-  Какая же ты у меня умница!
И я снова закатываю рукава. Целыми днями мы заняты стройкой, а вечером обо всем забываем, бросаемся в объятия друг друга, а утром все начинается снова.
-  Ты не забыл заказать эти штучки...
-  Не забыл.
-  Я так люблю тебя, у тебя такой дом!
Я прекрасно осознаю, что это признание случайно вырвалось у нее, что она восхищается мной, а не моим домом, мной, а не белыми мраморными ступенями, мной, а не просторной солнечной спальней с высоким розовым потолком, мной...
Мной, а не…
Еще только макушка лета, а мы уже столько успели! Ее день рождения пролетел незамеченным -  я просто забыл. О, какой стыд-то!!!
-  Ты прости меня, милая…
-  Что ты! Дом -  вот твой лучший подарок! К тому же, день рождения у меня в августе! Как ты мог забыть?
Как я мог забыть?
Я корю себя и корю, винюсь, повинуясь её приказам:
-  Здесь -  ровненько, смотри, вот так!
Я ровняю…
-  Да-да, -  соглашаюсь я, -  здесь вот так…
Как скажешь, милая!
Жизнь кипит…
-  Пирамиду строишь? -  спрашивает Жора.
Я киваю: Пирамиду! Для Тинико!
-  Не надорвись, -  шутит Жора.
Уж постараюсь…
-  Слушай, -  как-то предлагаю я, -  давай мы выстроим наш дом в виде пирамиды!..
У моей Тины глаза как орехи:
-  Совершеннейший бред! Какой еще пирамиды?
-  Где царит гармония, где мера, вес и число будут созвучны с музыкой Неба...
-  Какая еще мера, какое число?..
Тина не только удивлена, она разочарована.
-  Зачем тебе эти каменные гробы?
Конечно, мне это только послышалось. Она -  за пирамиду! Ведь и все её тетки и бабушки, и прабабушки… И Хатшепсут, и Тиу, и Нефертити… И даже Клеопатра была прекрасным строителем пирамид.
-  Не отвлекайся, -  говорит Тина.
-  Угу…
Иногда я все-таки допускаю промахи.
-  Слушай, -  прошу я, -  будь умницей…
-  Не такая я дура, чтобы быть умницей!
Затем:
-  Разве ты не видишь, что рейка кривая?!
Я с радостью рейку меняю.
И вот я уже вижу: дом ожил. Мертвые камни, мертвые стены, мертвые глаза пустых окон вдруг заговорили, вдруг задышали, засияли на солнце.
Празднично зашептали занавески, засверкала зеркалами веселая спальня, засветились стекла, засмеялись, запрыгали на стене солнечные зайчики, заструились, заиграли радугой водяные волосы фонтана...
Дом ожил!
А Макс, наш рыжий пес, который так любит ютиться у наших ног, вдруг залился радостным лаем.
-  Макс! -  ору и я радостно, -  ты рад, ты тоже рад… Так вперёд, вперёд!..
И мы мчимся с ним наперегонки… Я ещё поспеваю за ним, никакой усталости!..
-  На, держи! -  в награду за послушание я даю ему ложку меда. Он слизывает с ладони, досуха… Щекотно!..
-  Что ещё?
Его рыжие с зеленцой глаза (точь-в-точь как у моей Тины) только смотрят, выжидающе, только то и делают, что смотрят и смотрят… Ничего не прося. Выжидая…
-  Ладно -  на!..
И мы с Тиной снова любуемся нашим ласковым Максом.
Лев!..
Затем строим и строим… наш дом…
И у меня появляется чувство, будто мы созидаем шатер для любви. Нет -  дворец... Храм!..
-  Рест, -  говорит она, -  ты просто… знаешь…
-  Да, -  говорю я, -  знаю…
И целую её в пунцовую щёчку.
Но праздник не может продолжаться вечно, и, бывает, в спешке что-нибудь, да упустишь. И тогда Тине трудно сдержать раздражение.
-  Зачем же ты метешь?! Я только что выбелила стену.
-  Извини.
-  Какой ты бестолковый!..
Это правда.
А утром я снова полон сил и желания, и мышечной радости: я горы переверну! Тина верит, но промахи замечает.
-  Слушай, оставь окно в покое, я сама...
Ладно.
-  И откуда у тебя, только руки растут?..
Я смотрю на нее, любуясь, молчу виновато. Затем рассматриваю поперечину, на которой можно повеситься.
«Дом хрустальный на горе для нее…» -  напеваю я.
-  А здесь будет наша купальня! Мы голые… А комнаты раскрасим: спальня -  красная, яростная, для страстей, абрикосовая гостиная...
-  А моя рабочая комната...
-  А твоя рабочая комната будет в спальне!
-  В спальне?..
-  Да! А ты где думал? А там будет библиотека, и все твои книжки, все твои умные книжки мы расставим на полочки одна к одной, друг возле дружки... Наша библиотека будет лучшей в округе, правда?
-  В стране.
Ее невозможно не любить.
-  Там -  камин. А там -  комната для гостей... Мы пригласим всех твоих лучших друзей, и всех этих чокнутых и бродяг, горбатых и прокаженных... Пусть... Мы растопим камин, нальём им вина...
Тина еще не знает, что я отмечен даром творца и приглашает молодого архитектора, который готов, я вижу, не только руководить строительством, но и самолично скоблить пол или окна, таскать мусор на свалку, а время от времени приносить кувшинчик с вином и пить с нею в мое отсутствие. На здоровье! Только бы Тина была довольна ходом событий. Она рада. И молодой архитектор рад. Обнажив свой прекрасный торс, он готов прибивать и пилить, и долбить, и красить... И я рад…
Он готов жениться на Тине!
Я -  рад!
О, жить бы нам в шалаше из тростника и бамбука на берегу Амазонки! К осени становится ясно, что к зимней прохладе нам не удастся поселиться в новом доме. Вечерами Тина теперь молчалива. Мои слова не производят на нее впечатления, а ласки, я понимаю, просто неуместны. Глаза, ее большие красивые рыжие родные глаза полны бездонной печали, милые плечи сникли и, кажется, что и сама жизнь оставила это славное молодое тело.
-  Ти…
-  Уйду...
-  Послушай, -  говорю я, -  послушай, родная моя, ведь не могу же я больше...
-  Все могут, все могут, а ты...
«Сам, как пёс бы, так и рос в цепи…».
Тина разочарована. Я целую ее, но в ее губах уже не чувствую жара.
Моя попытка вдохнуть в нее жизнь безуспешна, к тому же я не нахожу возможности, просто ума не приложу, как нам помочь в нашем горе. Был бы я Богом, не задумываясь, подарил бы ей этот мир, а был бы царем -  выстроил бы дворец или замок, или даже башню на краю утеса. Из мрамора! Или хрусталя.
«Дом хрустальный на горе для неё…» -  цежу я сквозь зубы.
Был бы я Богом -  выстроил бы!
А так я только строю планы на будущее, в котором не нахожу места нашему замку. Понятно ведь, что, когда дом построен... Здесь нужна особая мягкость и сторожкость, чтобы она не упала в обморок.
-  ... и ты ведь не хуже моего знаешь, -  говорю я, -  и в этом нет никакого секрета, что, когда дом построен, в него потихоньку входит, словно боясь чего-то, оглядываясь и таясь, чуть вздрагивая и замирая, то и дело, озираясь и как бы шутя, на цыпочках, как вор, но настойчиво и неустанно, цепляясь за какие-то там зацепки, чуть шурша подолом и даже всхлипывая, пошмыгивая носом или посапывая, а то и подхихикивая себе и, наверняка со слезами горечи на глазах, но напористо и упорно, и даже до отвращения тупо, почти бесшумно, как вор, но твердо и уверенно, крадя неслышные звуки собственных шагов и приглушая биение собственного сердца, но не робко, а удивительно остро и смело, как движение клинка... в него входит...
-  Что… что входит?.. -  глядя на меня своими огромными дивными глазами, испуганно спрашивает Юля.
Я не утешаю ее и не рассказываю, что прежде, чем строить на этой суровой земле какой-то там дом или замок, или даже храм, этот храм нужно, хорошенько попотев, выстроить в собственной душе. Чтобы он был вечен…
Я хочу, чтобы она восторгалась мной, а не моим домом, мной, а не зеркалами и фаянсами, мной, а не кедровыми полами и резными окнами, вызывающими зависть чванливо-чопорной публики, которую она отчаянно презирает. И еще я хочу, чтобы у нее дрожали ее милые коленки, когда она лишь подумает обо мне, чтобы у нее судорогой перехватывало дыхание и бралась пупырышками кожа при одном только воспоминании обо мне…
Обо мне!..
А не о моем доме.
Об этом я не рассказываю, она это и сама знает!
-  Что входит-то?!! -  ее глаза -  словно детский крик!
Я выжидаю секунду, чтобы у Тины не случилась истерика. (Как такое могло прийти мне в голову?!!).
Я выжидаю…
Затем:
-  Когда дом построен, -  едва слышно, но и уверенно произношу я, -  в него входит смерть…
 
 

СЕМЯ СКОРПИОНА 
…если я – твой крест, если я – беда,
Отчего же ты дышишь мной тогда?
Если я тебе так мешаю жить,
Отчего же ты просто не сбежишь?
Если я тебе – заговор от чар,
Отчего унять ты не можешь жар?
Отчего стоять за моей спиной
Доверяешь ты только мне одной?
Отчего себе самому взамен
Выбираешь плен у моих колен?
Отчего вопрос и ответ тогда?
Оттого, что мы – это навсегда!
 
 
… и я бросаю свою горсточку земли на крышку гроба, а когда через некоторое время вырастает могильный холмик, кладу свою синюю розу в трескучий костер цветов, которым теперь увенчана его жизнь. Вот и все, кончено... Стоя в скорбной минуте, я роняю несколько скупых слезинок, до сих пор не веря в случившееся, затем тихонечко пробираюсь сквозь частокол застывших тел и, сев в машину, минуту сижу без движения. Ровно минуту, секунда в секунду. Затем включаю двигатель: "Прощай, Андрей". Бесконечно долго тянется день. Как осточертела эта злая июльская жара, этот зной, эта гарь... Наступившие сумерки не приносят облегчения: мне не с кем разделить свое горе. Сижу, пью глоток за глотком этот чертов коньяк в ожидании умопомрачения, но умопомрачение не приходит. Приходит ночь... Господи, как мне прожить ее без тебя? Без тебя, Андрей...
"Ты будешь делать то, что я тебе велю!" Я закрываю глаза и слышу твой властный голос. Нет, родной мой, нетушки... Я буду жить, как хочу. Теперь я вольна в своих поступках. Жаль, что ты так и не понял меня, не разглядел во мне свое будущее, свою судьбу. Пыжился ради этой ряженой гусыни, кокетки, дуры... Господи, как же глупы эти мужчины!
"Ты обязана мне по гроб, ты должна...".
Нет, Андрей, нет. Никому я ничем не обязана и не помню за собой долгов. Я вольна, как метель, как птица, как свет звезды. Попробуй, упакуй меня в кокон. Только попробуй!
"Янка, тебе не кажется странным, что твоя маленькая головка наполняется вздором? Как-то вдруг в ней забились мысли...".
Твои слова обидны до слез, и вот я уже плачу... Ах, Андрей...
А начиналось все так здорово, так прекрасно... Я отпиваю очередной глоток, кутаюсь в плед, закрываю глаза и вижу себя маленькой девочкой, сидящей у папы на плечах. Мы идем в зоопарк. Мы уже много раз здесь были, и встреча с обезьянами, зебрами и разными там какаду для меня как праздник. Особенно мы стали дружны с верблюдом, но мне нравятся и жирафы. Ну и шеище же у них! Вот бы забраться на голову, как на плечи к папе. Жираф -  это мама, объясняет мне папа, видишь -  с ней маленький жирафик, как ты. А папа -  вон в том конце. Я вижу, но не могу понять, чем отличается мама от папы, и спрашиваю:
-  А где наша мама?
Я впервые задаю папе этот вопрос, видимо, поэтому он останавливается, снимает меня с плеч и говорит:
-  Беги, хочешь?
Разве это ответ? Но я не настаиваю на ответе и убегаю к своему верблюду.
Когда мы возвращаемся домой, папа купает меня в ванной, тщательно отмывая тельце от дневных впечатлений, затем кутает в свой махровый синий халат и сушит мне волосы феном. Они у меня роскошные, золотистые, длинные. Таких в нашем садике нет ни у кого. А Женька говорит, что я самая красивая, и он на мне женится.
-  Теперь будем ужинать, -  говорит папа, -  и бай-бай... Да?
-  Ахха...
На закуску он всегда дает мне две-три маленькие, беленькие, кругленькие сладкие конфетки. И, если он забывает, я напоминаю ему. Я просто не могу уснуть без них. Одна из конфеток обязательно горькая, желтая, я ем ее первой, потом сладкие. От них просто холод во рту, как после мороженого.
-  Почему она желтая?
-  Это витамины, -  объясняет папа.
В сентябре, как и принято, мы идем в школу и оказываемся с Женькой в разных классах, но как только выдается минутка, мы стремимся друг к другу, беремся за руки и бежим... Убегаем от всех. Женька хрустит фольгой, дает мне шоколадку.
-  На...
Я откусываю, а он не смеет, смотрит на меня во все свои глаза и любуется мною.
"Жених и невеста", -  кричат все. Пусть кричат. А сегодня мы поссорились с Женькой. Он ухватил меня за руки и не отпускал до тех пор, пока я не укусила его. До крови.
-  Где твоя мама, где? -  почему-то орет он, -  ты подкидыш...
Дурак! Мне было обидно, я не могла ответить, и укусила его. До крови.
-  А где наша мама? -  спрашиваю я у папы, как только он появляется на пороге.
-  А я тебе вот что купил, -  говорит он и достает из своего поношенного портфеля огромную, блестящую, цветастую книжку.
Потом я рассказываю папе, как мы поссорились с Женькой, и, засыпая, спрашиваю:
-  Пап, где же наша мама?
-  Зачем же ты его укусила?..
На следующий день, придя в школу, я не вижу Женьки и весь день жду конца уроков, бегу домой, чтобы позвонить ему, швыряю ранец в угол и звоню. Он болен. Он живет в доме напротив, и я мчусь к нему, но меня не пускают -  у него жар и какая-то сыпь, и еще что-то...
-  Вот ему сказки...
-  Спасибо, Яночка, иди домой. Завтра Женечка придет в школу.
Зачем, зачем, зачем я укусила его?!
-  Не надо плакать, -  говорит Женина мама, -  все будет хорошо.
Но завтра Женька в школу не приходит, он умирает через три дня, и когда я говорю об этом папе, он аж подпрыгивает на стуле.
-  Как умер?! Женька?..
И весь вечер ходит грустным. Мне Женьку тоже жалко.
Мой папа врач и ученый. Долгое время у него что-то не ладилось, и вот, кажется, он своего добился. Наш маленький домик давно превратился в зверинец. Здесь и пауки, и птицы... Белые мышки и крысы, кролики и петухи. А какие у нас диковинные растения! А в подвале под домом ужи и гадюки, ящерицы и лягушки. Есть черепаха. Грибов -  море. Нет только крокодилов.
В седьмом классе у меня появляется ухажер -  Костя из десятого.
Мне ужасно нравится быть всегда рядом с папой и думать о Косте. Я просто люблю их, и папу, и Костю.
Птицами, солнцем, буйством цветов и трав беснуется май, мы снова целуемся с Костей, проводим вместе долгие вечера, и папа обеспокоен только тем, что у меня появились редкие тройки. Он терпеть не может троечников, и мне приходится подтянуться. Однажды летом папа уезжает на какой-то симпозиум, и я приглашаю к себе Костю на чай, а он приносит вино. Мне только кажется, что я от него пьянею. На самом деле голова кружится от Костиных поцелуев, от нежности его рук, когда они настойчивыми и уверенными движениями пальцев блуждают в моих волосах, вдоль спины и талии, упорно и как бы невзначай одну за другой расстегивая пуговицы моего платьица, которое, ах ты, господи, соскальзывает вдруг с моих плеч. Теперь дело за молнией, какое-то время не поддающейся Костиным пальцам, из-за чего мне приходится помогать им, чтобы молния осталась цела. А Костя уже целует мои плечи, шею, земля уходит из-под моих ног. И вот я уже теряю опору, чувствуя, как Костины руки подхватывают меня и несут, несут, кружа по нашей маленькой комнате, несут в мою спаленку... Все это безумно ново и любопытно. Такого со мной еще не было, не было еще такого, чтобы я теряла голову, позабыв о папиных наставлениях и нравоучениях. Не было еще такого, чтобы это было так захватывающе... и бесконечно нежно. От папы у меня секретов нет и, когда он приезжает, я рассказываю ему о Косте, как мы здесь хозяйничали и даже пили вино, и едва только в его глазах вызревает немой вопрос, я тут же на него отвечаю:
-  Не-а.
Я готовлю ужин, и мы болтаем, как и сто лет назад. Ничего ведь не случилось.
Осень застает нас врасплох, мы к ней совсем не готовы: не законопачены окна, не утеплены двери. Ветер отчаянно срывает листву, воет как голодный волк. Как-то вечером я сижу в темноте, озябшая и проголодавшаяся. Жуткая лень одолела меня, голос осип, и я чувствую, как пылают мои уши и щеки. Голова раскалывается, болят глаза. Такое бывало со мной и прежде -  обычное дело, грипп. Папа приходит поздно, злой и уставший, у него какие-то трудности.
-  И ты еще заболела...
Я чувствую себя виноватой, а папа, взяв себя в руки, возится на кухне и через каких-то полчаса несет мне ужин в постель.
-  На, -  говорит он, -  выпей. Это горячее вино. И таблетки.
А сам пьет прямо из бутылки.
-  Пей, пей, -  говорит, -  это лучшее средство.
И вот мы уже весело щебечем. Я глоток за глотком потягиваю из чашки горячий, черный, как смоль, кагор, а папа пьет прямо из бутылки. От вина он потихоньку приходит в себя, позабыв о своих трудностях, да и я чувствую себя лучше. Я перестаю дрожать от холода. Видимо, вино делает свое дело, и какая-то легкая, уже знакомая дрожь охватывает мое тело, когда папа, наклонившись надо мной, целует меня в ушко, желая спокойной ночи, а я, закрыв глаза, чуть приподняв голову с подушки, тяну к нему свои руки и вплетаю игривые пальчики в его шевелюру, почему-то думая о Косте, тяну свои губы навстречу его поцелуям, которыми он осыпает мой лоб, мои щеки, глаза и губы, а затем шею и плечи и, откинув пуховое одеяльце, наполняет свои большие ладони моей маленькой грудью, не робко и неуклюже тиская, как Костя, а совсем по-иному, нежно и смело. Наши губы, все это время игриво искавшие друг друга, теперь, наконец, встретились и уже купаются в неге сладкого поцелуя. Я чувствую только горячее папино дыхание и представляю, как раздуваются крылья его крупного носа, и все еще слышу шорох злостно срываемых с тела папиных одежд. Что-то там еще не расстегивается, а затем и моя старенькая ночная рубашка издает жалобный стон, треснув, вероятно, по шву. И вот, наконец, всем своим телом, всей своей тугой белой нежной кожей я чувствую мускулистую жадную гору, глыбу папиного тела, угловатую, мощную, жаркую, злую, пахнущую крепкой работой. Господи, как я люблю это тело, эту кожу, эти запахи... Я так мечтала об этой минуте! Столько лет... Никакие Димки, никакие Кости и Женьки... Никто, никто мне не нужен. Я люблю папу, только папу... И вот я уже чувствую, как, теряя голову, теряю папу.
-  Ах, Андрей...
Этот стон вырывается из моих уст в тот момент, когда приходит решение отречься от папы. Нет теперь у меня папы, теперь я сирота. Но у меня есть Андрей... Есть Андрей!
Беременность настигает меня в полосе осенних дождей, когда по утрам не хочется выбираться из-под одеяла, готовить завтрак. Хочется лежать в обнимку с Андреем, чувствуя тепло его тела. Лежать весь день, и всю ночь, и всю вечность... Я сообщаю эту новость Андрею, но он, кажется, не слышит, жуя котлету, читает свой доклад и делает пометки на полях карандашом.
-  Снова та же опечатка, -  говорит он. -  Ты, пожалуйста, будь поаккуратней.
-  Я спешила, -  оправдываюсь я и снова, как бы невзначай, тихо произношу:
-  Андрей, я беременна.
-  Да, -  говорит он, -  конечно. -  И не отрывает глаз от своей ученой страницы.
Сделать обиженный вид?
-  Тебе чай или кофе?
-  Все равно...
-  Андрей...
-  Да.
Он поднимает глаза, смотрит на меня любящим взглядом и, улыбаясь, говорит:
-  Прости, милая, конечно, кофе. С молоком.
-  Я беременна.
-  Правда?!
Он вскакивает со стула, швыряет в сторону свои умные страницы, берет меня на руки и кружит по кухне, опрокидывая стулья, табуретки, сдвигая с места наш маленький столик.
-  Правда?!
-  Ахха...
На следующий день Андрей сообщает, что улетает в Вену на какой-то конгресс и просит меня напечатать доклад.
-  Я с тобой?
-  Конечно... Вылетим через неделю, во вторник. Ты утряси там, в школе все без меня.
-  Ахха... Мне это ничего не стоит.
Вечером мы лежим и планируем нашу поездку.
-  Знаешь, -  говорит Андрей, -  с этой беременностью нужно что-то делать. В школе еще не знают? Твои подружки...
-  Не-а. У меня нет подруг.
-  Нужно сделать аборт...
-  После Вены?
-  Завтра...
Вена меня привораживает. Идея Андрея встречена с интересом, о нем говорят, пишут в газетах, мы мелькаем на экранах телевизоров, я вижу завистливые взгляды известных ученых, которые только и знают, что, писано улыбнувшись Андрею, пялиться на меня.
-  Вон тот, бородатый, -  говорит Андрей, стрельнув глазами на лысого красавца в тройке, -  мой оппонент, врач. Он просто дурак, и не может понять...
-  I glаd to see you!*
К нам подходит некто и долго трясет руку Андрея. Затем он берет мою и целует.
Я замечаю, что к нам направляется целая орава элегантно одетых людей во главе с остроносой цаплей на ногах-ходулях. Я давно ее заприметила по постоянной свите поклонников. Ей говорят комплименты, целуют руки. Почему ее считают красавицей? Что в ней такого нашли? Вот она подходит, обращая на меня внимания не более чем на старика в ливрее. Подходит к Андрею, и он, оставив меня, поворачивается к ней лицом, всем телом, отдавая все внимание ей. Ах ты, цапля, гусыня плоскогрудая, селедка маринованная! А она и вправду красива. Сверкающие бриллианты сережек и колье особенно подчеркивают эту холеную красоту. Я вижу, с какой завистью взирают на нее дамы, и как помахивают своими хвостиками, стоя на задних лапках, писаные красавцы. Сколько же стоят ее кольца, браслеты?! Это же целое состояние! Она уводит Андрея, который послушно подчиняется, даже не взглянув на меня.
-  Андрей... -  едва слышно произносят мои губы, -  стой, Андрей!..
Он не слышит моего немого крика.
Что я здесь делаю? Этот вопрос я задаю себе после некоторого раздумья, и ни секунды не теряя более, направляюсь к выходу. Одна. Я ловлю сочувственные взгляды тех, кто не примкнул к свите цапли, и делаю вид, что не нуждаюсь ни в чьем сочувствии.
-  I am sorry, простите...*
Кто это? Кто это настигает меня?! Лысый бородач!
-  Я вас провожу.
Меня?! С какой стати?
Лишь на мгновение я приостанавливаю шаг, но не выражаю согласия, даже глазом не веду. Какого черта он за мной увязался? Что ему от меня надо? У мраморной колонны я все-таки не выдерживаю и оборачиваюсь, чтобы бросить прощальный взгляд на Андрея. Я вижу, как он спешит, стремительно идет через весь зал напрямик, просто мчится ко мне, ко мне, отстраняя попавшихся на пути ротозеев. Все это мне только кажется, когда я на миг закрываю глаза. А когда открываю, вижу Андрея, стоящего вполоборота ко мне и мирно беседующего со своей цаплей. Они стоят у какой-то знаменитой картины, видимо, толкуя об авторе. Цапля говорит, Андрей слушает. Только на долю секунды я задерживаю свое бегство, но этого достаточно, чтобы понять, что Андрей все это время не выпускал меня из поля зрения. Так это или не так? Или мне все это только кажется? Мне кажется, что Андрей только-только оторвал от меня взгляд и теперь смотрит в глаза этой женщине, кивая головой в такт ее речи.
Андрей!
А он поворачивается ко мне спиной и теперь, задрав голову, рассматривает картину. Рубенс или Рембрандт? Или Эль-Греко?.. Мы никогда с ним о живописи не говорили.
-  Это Матисс. Он интересен тем, что...
Теперь я слышу приятный бархатный голос с акцентом и локтем чувствую, как, едва прикасаясь, этот бородач подталкивает меня к выходу.
Голос -  вот что нравится мне в нем.
-  Вы любите хорошую музыку?
Никогда не задавалась подобным вопросом: люблю -  и все!
-  Хотите послушать?
Ни на секунду не задумываясь, я киваю головой -  "да!"
Пусть Андрей остается со своим Матиссом. А я направляюсь с бородатым французом. Он останавливает такси и, уже не спрашивая меня, называет водителю адрес. Мы слушаем нежные звуки флейты в каком-то ночном кабачке на берегу темной реки, в приглушенном свете светильников, и молчим. Я думаю только об Андрее, а этот Анри нежно обнял меня, боясь показаться навязчивым, и при первых же признаках сопротивления с моей стороны отступает. Иногда он оправдывается.
Он покидает мой номер с рассветом, желая мне всего хорошего, надеясь на скорую встречу.
-  Я вам позвоню.
-  Конечно...
-  Вы так восхитительны...
-  Ахха...
Наутро при встрече с Андреем мы ни о чем друг друга не спрашиваем, не смотрим в глаза друг другу и понимаем, что между нами пролегла трещина. У каждого из нас появилась тайна, о которой мы молчим, сидя рядом в креслах самолета, сосредоточенно глядя в иллюминатор. Стюардесса приносит завтрак, и это спасает нас от молчания.
А через неделю мы уже думаем, что освободились от тяжести груза венских событий, будто бы ничего и не было такого...
Ничего и не было.
В ученом мире имя Андрея становится популярным, его приглашают в Америку и в Сидней, он ездит в Китай со своими лекциями, у него много друзей... Нередко он приглашает меня, и мы вдвоем носимся по Европе.
-  Завтра вылетаем в Париж, -  неожиданно сообщает он, когда мы устало бредем по проложенному когда-то вручную тоннелю в горе Св. Эльма. Эта гора в нескольких километрах от Маанстрихта, маленького голландского городка, куда мы забрались из любопытства.
-  Завтра?!
Я не готова к встрече с Парижем.
-  Ты ничего не говорил...
-  Для меня это тоже неожиданность, сегодня звонили.
К Парижу я не готова.
-  Ты будешь читать лекции?
-  Да. В Сорбонне, свой курс...
Значит, мы пробудем в Париже дней десять, не меньше.
Анри, наверное, встретит нас на аэродроме.
Я прошу у стюардессы свежую газету, чтобы прочитать в ней хрустящие новости. Не может такого быть, чтобы Анри не высказал по поводу нашего приезда приветственного слова.
-  Ты читаешь по-французски?-  удивленно спрашивает Андрей.
Я сдержанно улыбаюсь. Втайне от него надеясь, что все-таки попаду в Париж, я брала уроки французского.
-  Ты меня приятно удивляешь, -  говорит Андрей.
Я просматриваю газету от корки до корки -  ни строчки о нашем приезде. Имени Анри я тоже не нахожу, и это меня настораживает. Вероятно, Париж узнает о нас из завтрашних газет.
-  Ваш спор с Анри, -  мельком бросаю я Андрею, протягивая газету, -  надеюсь, получил разрешение, и теперь вы...
-  С кем?
Все эти месяцы Андрей ни разу не упоминал об Анри, об их разногласиях. Я тоже не спрашивала.
-  Какой спор?-  переспрашивает Андрей, отрываясь от газеты и надевая очки.-  О ком ты говоришь?
-  Анри, этот лысый. Бородатый француз, ты же помнишь...
-  Ах, Анри...
Андрей кивает, водружает очки на переносицу и разворачивает газету.
-  Он умер. В тот же день.
-  Умер?!!
Я даже привстаю в кресле, вцепившись руками в подлокотники.
-  Как умер?
Я смотрю на Андрея в ожидании ответа и тихонько прикасаюсь к его руке.
-  Разве я тебе не рассказывал?
Он по-прежнему делает вид, что читает газету.
-  Ты разве...
Взглянув на меня, он прерывает свой вопрос, и какое-то время мы молча смотрим в глаза друг другу. Теперь только гул турбин. И в этом гуле прячется какая-то тайна. Я понимаю, что ни о чем спрашивать больше нельзя.
В Париже Андрей читает свои лекции, а я брожу по городу одна, по весенним улицам, по берегу Сены, подолгу засиживаюсь за столиком кафе. Художники, букинисты, студенты. Богатые и нищие, старики и дети... Каштаны Парижа... Почему Анри до сих пор не дает о себе знать? Может быть, и в самом деле что-то случилось? Анри не мог умереть. В ту последнюю ночь, когда мы остались наедине с ним, я успела тайком подсыпать порошочек в его фужер. Теперь я понимаю, зачем я это сделала -  чтобы он выжил. Эти порошки всегда у Андрея рассыпаны по карманам. Теперь я знаю, что это такое, и это моя тайна. Иногда я позволяю себе прикарманить одну-две упаковочки, и храню их всегда при себе. Андрей ни о чем не догадывается, а я давно догадалась. Я не понимаю только одного -  зачем Андрей хранит все от меня в тайне? Я же не маленькая девочка, которой можно заморочить голову какими-то витаминками. Я уже взрослая, красивая, умная. И способна понять, что Андрей... Ах, Андрей... Ты меня обижаешь.
Я брожу по средневековым улочкам Парижа, по его площадям и кварталам. Господи! -  это и вправду праздник.
Вечером, когда мы, уставшие от прожитого дня, утомленные впечатлениями, устраиваемся в постели, я все-таки осмеливаюсь задать свой вопрос:
-  Андрей, зачем ты все эти годы...
По всей видимости, Андрей давно ждет этого вопроса, который теперь и не требует ответа: пришло время все рассказать. Мы это понимаем, дальше так продолжаться не может.
-  Я расскажу, -  говорит Андрей.-  Я знаю...
Он отбрасывает газету в сторону, снимает очки и, приподнявшись на локте, целует меня в щеку.
-  Янка, я тебя так люблю.
-  Правда?
Затем он встает, откупоривает бутылку вина, наполняет фужеры.
-  Ты теперь не хуже меня знаешь, -  говорит Андрей и рассказывает о своем открытии, которое еще закрыто для науки, хранится в тайне.
-  Есть изюминка, -  говорит он, -  о которой не знает никто. Все знают о феномене Грачева, но никому не известна формула этого феномена, его сущность, know how, понимаешь?
-  Да.
-  Вот они и хотят получить, выпытывают, шпионят, шантажируют, угрожают.
-  Зачем?
-  Ты, дуреха, еще не понимаешь... Это ключ к власти, ну, понимаешь?
-  Не-а.
Какое-то время Андрей молчит, затрудняясь объяснить, а потом продолжает:
-  Я прошу тебя только об одном, -  наконец произносит он и снова умолкает. Видимо, ему трудно на что-то решиться. Я помогу ему.
-  Андрей, я знаю, твои витамины...
-  Не в этом дело.
-  ... и порошки, которые ты хранишь в своем кейсе...
-  Янка, родная моя, все эти витаминчики и порошки к моему открытию не имеют никакого отношения. То, что я придумал, перевернет представления людей, вот посмотришь. Некоторые умники от науки уже о чем-то догадываются и хотят... Но мы с тобой, понимаешь...
Он берет фужер и отпивает несколько глотков.
- Ты помнишь мальчика из твоего класса, которого ты укусила?
-  Женьку?
- Потом и Костя, с которым ты...
Такое не забывается.
- Теперь этот лысый француз Анри! Он умер... Мой грех состоит в том, - продолжает Андрей, - что все эти годы я растил из тебя змею. Со дня твоего рождения я пичкал тебя таблетками только с одной целью - сделать тебя гадюкой. Теперь ты должна знать, что твой укус смертелен. Ты пропитана этим ядом насквозь, он в крови, в слюне, в слезах, в твоем организме. Тебе достаточно царапнуть кого-нибудь... Твои зубки остры, и близость с тобой опасна. Так вот грех мой не в том, что ты пропитана ядом, это совершенно безвредно для твоего здоровья. Грех в том, что... что ты любишь меня, я это знаю...
Снова воцаряется тишина и мучительное раздумье. О чем? Мне кажется, что к сказанному добавить нечего. Но об этом я догадывалась и сама. Я не знала только о его грандиозных планах.
- Я взял тебя из роддома, когда тебе шла третья неделя. Мать оставила тебя умирать, узнав о врожденном пороке сердца. Тебе сделали операцию, и я выкрал тебя у смерти, выходил. Мы уехали в другой город, и ты стала моей дочерью. К тому времени я уже знал, что нашел...
Андрей прерывает свой рассказ, встает, прикуривает сигарету, откупоривает коньяк. Делает несколько глотков прямо из горлышка и ставит бутылку на столик. Исповедь дается ему нелегко. Это и в самом деле трудно - нести свой крест молча.
- Понимаешь, - он присаживается на краешек кровати, точно боясь прикоснуться ко мне, - я создавал тебя из плоти, как Роден из глины свою Камиллу. Я держал тебя в бедности, но растил здоровой, сильной, умной, красивой... Теперь ты - принцесса, понимаешь? Ты погляди, как смотрят на тебя все эти... Как они хотят тебя, как они ластятся к тебе, мои враги. Все эти мерзкие темные подонки, и Анри, от которого я уже избавился...
- Он жив...
Это признание вырывается из меня, как случайный выстрел. Андрей умолкает, и какое-то время смотрит в пустоту, затем его взгляд, медленно описав полукруг, находит меня.
- Как жив?
- Он... - робко произношу я, чувствуя за собой вину, - он жив. В тот вечер...
Я понимаю, что своим вмешательством в дела Андрея перечеркиваю какие-то его планы. Я взяла на себя смелость оставить Анри в живых: с какой стати он должен умирать? И почему я должна стать соучастницей этого убийства? Ведь Андрей...
- Ты дала ему порошок?
Я киваю.
Андрей закрывает глаза, ложится рядом и, глубоко вздохнув, несколько секунд лежит без движений, не дыша, как покойник. Затем втягивает в себя воздух и произносит:
- Ах, Янка, Янка...
Вдруг он вскакивает, идет к телефону, поднимает трубку и тут же кладет ее на рычаг.
- Теперь я все понимаю, - говорит он сам себе, бродя полуголым из угла в угол. - Теперь мне все ясно.
Он стучит ногтями по столу (это его старая привычка, когда принимает какое-то важное решение), снова поднимает трубку и опять зло бросает ее.
- Родная моя, Янка, девочка моя. Никогда, никогда, никогда, слышишь!- никогда больше не лезь в мои дела.
Он так и говорит: "не лезь".
- Никогда не принимай никаких решений, не посоветовавшись со мной. Ты должна дать мне слово, поклясться и никогда не нарушать эту клятву. Ты должна...
Он говорит ясным, требовательным и почему-то торжественным голосом, словно сам дает клятву. Этот голос требует от меня беспрекословного повиновения, безукоризненного выполнения его повелений.
- Я признаю свою вину в том, что не посвятил тебя в свои дела, я не хотел подвергать тебя опасности. Теперь же... Он тяжело вздыхает, выбирается из кресла и подходит ко мне.
- Как же нам теперь выжить, - спрашивает он у самого себя, - как теперь быть?
От таких слов у меня перехватывает дыхание.
Он стоит, наклонившись надо мной, зловеще освещенный красным светом, глядя на меня тяжелыми бессмысленными глазами, улыбаясь улыбкой идиота.
- Эх, Янка... А ведь мы могли бы...
Это звучит, как прощальный аккорд.
- Ты так мне была нужна... Мы с тобой...
Его губы шепчут это как молитву.
Бесконечно долго длится ночь. Мне редко снятся сны, а сегодня я всю ночь скакала на лошади, уходя от погони. Вцепившись в гриву, я ощущала только запах пота и слышала свист ветра, а по сторонам, в метре от меня, ощерившись и сверкая глазами, неслись какие-то злые люди, протягивая ко мне руки... Когда я просыпалась и открывала глаза, Андрей лежал, глядя в потолок, куря и не произнося ни слова. Спасительное утро пришло радостным, веселым, влилось в приоткрытое окно ранним гулом Парижа. Всю ночь мы жили в немом ожидании чего-то страшного, какой-то беды, а она не пришла. И теперь мы в веселом недоумении протираем глаза, точно после песчаной бури, и даже улыбаемся. Мы рано встали, и у нас теперь уйма времени. Выпив кофе, мы снова бухаемся в постель, а через час мы уже на авеню Рошель. Сегодня у нас обширная программа: кладбище Монмартр и катакомбы Данфер-Рюшо. А вечером - знаменитые парижские погребки... Веселый, по-летнему теплый парижский вечер приходит неожиданно быстро. Не успели мы, как следует нагуляться в свете желтых фонарей, не успели надышаться после дымных, душных, утопающих в музыке подвалов - пора домой. Не то, чтобы кто-то нас подгонял, нет. Просто хочется освежиться и забраться в постель...
Наш отель. Наконец-то!
Не успев переступить порог номера, мы включаем свет, словно сговорившись, вдвоем набрасываемся на дверь, чтобы захлопнуть ее изнутри. Нам кажется, что эти двое вот-вот ввалятся в номер, поэтому я всем телом налегаю на дверь, а Андрей запирает ее на все запоры, которые щелкают красивым металлическим звуком, вселяющим прочную уверенность в том, что мы надежно защищены от вторжения. Теперь свет.
От неожиданности я вздрагиваю, а Андрей каменеет. На какое-то время мы замираем, затаив дыхание, и удивленно-испуганно взираем на сидящего в кресле, затем Андрей облегченно вздыхает и, кашлянув, произносит:
- Ах, это вы...
И тут же я узнаю Анри.
- Испугались?- спрашивает он, добродушно улыбаясь и вставая навстречу.
Я вопросительно смотрю на Андрея, но он словно не видит меня. Он что-то ищет взглядом, затем открывает дверцу шкафа и успокаивается.
- Вы сегодня очаровательны, - стоя в полуметре от меня, произносит Анри.
Я принимаю комплимент, сдержанно улыбаясь, и стараюсь прочесть в его глазах ответы на свои тревожные вопросы. Интуитивно, чутьем, я понимаю: беда пришла. Или мне только мерещатся страхи?
- Что здесь происходит?- Вопрос, который задал бы на моем месте любой. И я задаю его. Андрей молчит и делает вид, что не слышит, будто вопрос его не касается, а Анри берет мою руку и целует.
- Все в порядке, - говорит он, - все o’кеу... Как вам нравится наш Париж?
Собственно, ни я, ни Андрей не расположены сейчас к праздному разговору. Мы чувствуем, что струна напряженности натянута до предела, и достаточно лишь легкого поворота рычага...
- Вы, конечно же, не успели...
Я помню, как эти чувственные губы целовали меня, как горели желанием эти черные глаза.
- Знаете ли, - вдруг произносит Андрей, - катитесь-ка вы. По какому такому праву?
Ни слова не произнося, Анри идет к двери, щелкает всеми замками и отпирает ее.
- Came in, please.*
Входят двое. Теперь мне страшно, меня пронизывает дрожь. Я чувствую, как подкашиваются ноги. И Андрей сник. Он садится в кресло и опускает голову. До сих пор я надеялась, что все это неудачный розыгрыш, маленькая забава, что Анри и Андрей обо всем условились заранее и хотят преподнести мне славный сюрприз. Теперь же, когда неожиданно вторглись эти незваные гости в шляпах, с каменными лицами без всяких проблесков ума, меня снова охватывает страх: что они затевают? Я пытаюсь найти ответ на свой вопрос в глазах Анри, но я его совсем не интересую. Методично заперев дверь на все запоры, он подходит к Андрею и без всяких предисловий, произносит:
- На этот раз вы от меня не ускользнете. Или вы представите нам все результаты испытаний, или...
Мне все становится ясно: им нужны формулы открытия. Так вот чего они от нас хотят! Раскрыть тайну - для Андрея значило бы потерять все, к чему он шел все эти долгие годы. Потерять все. На это Андрей никогда не согласится, я знаю.
- У нас мало времени, поверьте, и мы не намерены с вами церемониться.
Тишина длится ровно столько, сколько нужно Андрею для одной затяжки сигареты.
- Ладно...
Он произносит только одно это слово, делает одну за другой еще несколько затяжек, встает и идет к шкафу. Открыв дверцу, он секунду раздумывает, затем берет свой кейс и несет к столу. Я слежу за каждым его шагом, каждым движением. Вот он кладет кейс на стол и, набрав код, щелкает замками. Щелчок, словно выстрел стартового пистолета: сразу все приходит в движение. Едва Андрей успевает схватить пистолет, как тут же получает удар по затылку и оседает на пол. А я чувствую, как мою голову сжимают тиски: я не могу шевельнуться. Анри вяло поднимает с ковра пистолет Андрея и падает в кресло. Андрей приходит в себя не сразу, лежит на полу, подвернув неуклюже под себя руку, затем издает стон, наконец, повернувшись, поднимает голову.
- Мы изнасилуем твою дочь, а тебе...
Анри берет сигарету, щелкает зажигалкой. Он медленно выпускает дым, который клубится в его бороде и усах, создавая впечатление маленького пожара. Кажется, эта лысая голова вот-вот вспыхнет огнем, и кажется, что это уже случилось. Андрей мотает головой из стороны в сторону, поднимается на ноги, добирается до кресла. Он молчит и только трет свой затылок.
- Нет, - наконец произносит он, - никогда.
Он никогда не раскроет свою тайну. Никому. Даже мне, я знаю. Я знаю, что овладеть этой тайной они смогут, только отняв у него жизнь. Это "никогда", брошенное Андреем в тишину комнаты, является сигналом для всех троих. Сначала они избивают Андрея. Они бьют его ногами, короткими ударами по голове, по спине, в живот, бьют до тех пор, пока он стоит на ногах, затем бьют корчащегося на полу, пока он не теряет сознание. На меня они не обращают внимания, а мне кажется, что пришел конец света. У меня даже нет слез, хотя я плачу всем телом. Я не в силах ничем помочь Андрею, не в силах его защитить. Я понимаю, что сделай я попытку вмешаться, и Андрею достанется еще больше.
И все же я решаюсь:
- Анри...
Они поворачиваются на мой голос, как на выстрел, но тут же увидев меня, беспомощную, успокаиваются и приводят себя в порядок, поправляя прически, подтягивая брюки. Теперь они пьют воду по очереди прямо из графина, а тот, что с усиками, подходит к Андрею и льет ему воду на голову. Когда Андрей приходит в себя, они усаживают его в кресло, связывают ему руки за спиной, а ноги привязывают к ножкам кресла. Зачем? Он не в силах держать голову. Лицо его изуродовано, залито кровью, сорочка изодрана в клочья и покраснела. Господи! И все это в наше время, в центре Парижа! И все это молча... Они больше не угрожают Андрею, не избивают его и не размахивают перед его лицом пистолетами. Они принимаются за меня. Кажется, я вот-вот потеряю сознание. Этот высокий, в жилетке и с усиками, подходит первым и рвет мое шелковое платье, как ненавистный флаг побежденного врага. Неистово, дерзко. Он сдергивает его с моего тела, как кожу, и кажется, сейчас примется топтать ногами. Усики в улыбке расползаются по его смуглым щекам, глаза блестят, сверкает золотой зуб. У него потные руки и просто смердит изо рта, когда он дышит мне в лицо, хватая за лифчик. Забившись в угол, я смотрю на него глазами, полными страха, тяну на себя одеяло и простыни, но его цепкие пальцы уже впились в мои волосы, а другой рукой он обнажает меня донага, сдергивая мощными рывками все, что еще прикрывает мое тело. В силах ли я устоять этому напору дикого желания? Я бросаю молящий взгляд на Анри. Наблюдая, он курит.
- Андрей, - я перевожу взгляд на Андрея, и он поднимает голову.
Теперь тишина.
Наши взгляды встречаются, но в его глазах моя мольба не находит приюта, там пустота, холод и ни йоточки участия. Так что же, у меня нет выхода? У меня есть одно спасение - мое испытанное оружие, мои ласки, чары паучихи. Я не стану пожирать их тела после близости, они сами подохнут. Но Андрей, Андрей, как же так? Мой немой вопрос прерывается болью - это усатый мерзавец сжимает кисти моих рук, насилуя мою нежную кожу, мою честь, честь Андрея... Так бери же меня, на!..
Этот немой крик рвется из каждой клеточки моего прекрасного тела, из каждой его порочки.
На!
Еще один раз, только раз, я бросаю беглый взгляд на Андрея, жадный взгляд надежды, но Андрей мертв. Он тупо уперся глазами в пол и погребен молчанием. От него не исходит ни шороха, ни стона. Ни звука! Значит, край. Это - конец, крах. Андрей ведь знает, на что идет, он бросает меня в жерло вулкана, как спасательный круг утопающему. Спасти его? Умертвить это грязное отрепье? Но какой ценой?! На что он надеется? Ведь взяв меня поочередно на его глазах и не добившись своего, они прикончат и его напоследок. Они умрут завтра, это правда, но мы с Андреем будем мертвы сегодня. Через каких-нибудь тридцать-сорок минут наши тела...
- Андрей, я даю вам ровно одну минуту, - это Анри. Он дает передышку и моей коже, которая стонет от боли в неволе лап усатого. Тиски на запястьях ослабевают, и мне удается пошевелить пальцами. Я ловлю себя на мысли, что нужно использовать любую возможность, чтобы поцарапать насильника. В моем положении это можно сделать либо ногтем, либо зубами. Но этого мало, нужно, чтобы в эту царапину попала моя слюна или кровь.
Они насилуют меня поочередно, добиваясь меня с трудом, пыхтя, как паровозы. Я только делаю вид, что противлюсь этому насилию, и они избивают меня, избивают до крови, у меня нет нужды прибегать к уловкам - я просто впиваюсь ногтями в кожу каждого, впиваюсь в эту вонючую потную кожу своими сахарными зубками и раздираю ее до крови. Я добиваюсь своей цели - завтра же этот скот подохнет. Я устрою им мор! И это меня радует, даже веселит: я улыбаюсь. Я уже не думаю о цене, которую пришлось заплатить. Все кончено. О том, что ждет нас после кровавой оргии, я тоже не думаю. А что тут придумаешь? Все мы умрем. Мне хочется только одного - чтобы скорее все это кончилось. Я вижу, как горят глаза этого гаденького Анри, он что-то говорит мне, упиваясь моим телом, но я не слышу его слов. Когда все, наконец, стихает, и эти упыри, придя в себя, понимают, что не достигли цели, я стараюсь взять себя в руки насколько это возможно в ожидании смерти. Вдруг слышу голос Андрея:
- Завтра...
Я не верю своим ушам: почудилось. Собираю остатки сил, приподнимаюсь на локоть и открываю глаза. Они стоят рядом с Андреем, и Анри угрожает ему ножом. Он уже сделал насечку на шее, и кровь, я вижу, сочится из ранки на лезвие.
- Завтра...
Он повторяет это еще раз, а из меня вырывается крик:
- Дрянь!
Я понимаю уловку Андрея. И даю себе слово. Я клянусь себе, я клянусь... Я повторяю эту клятву, как молитву, и даю себе слово сдержать эту клятву.
- Почему завтра? - спрашивает Анри.
- Мне нужно...
- Сейчас. Или мы...
- Завтра, - спокойно произносит Андрей, - в семь вечера.
И эти дураки соглашаются!
Сорвав телефон, забрав наши вещи и кейс, они уходят, заперев нас в клетке, и, наверное, всю ночь и весь день караулят нашу дверь и окно. Но вечером никто не приходит. Иначе и быть не могло. Случилось так, как рассчитал Андрей. И еще одну ночь мы проводим в клетке, без еды, без снов.
Чужие.
И только утром дверь отпирает полиция. Да, нас ограбили, избили. И заперли в номере. Почему мы не стучали? Так страшно ведь. Отчего они все умерли? Умерли?!! Мы с Андреем только переглядываемся, удивленно пожимаем плечами: как так умерли? Все трое? Кто бы мог подумать! Наша игра сближает нас, мы как бы одно целое:
- Туда им и дорога.
Следователь подозрителен. От чего эти порошки? От гриппа, говорит Андрей, берет и высыпает себе в рот сразу три штуки. И просит воды. Следователь наливает. Еще целых три дня можно наслаждаться Парижем, но мы вылетаем сегодня, Париж разлучил нас. Париж разлучил нас навсегда, и мы спешим расстаться. Теперь перед нами новая жизнь, у каждого - своя. Нужно закатывать рукава. Все лето я живу одна, а в сентябре, когда ночи стали прохладными, а постель - холодной, я набираю номер Андрея.
- Он в Риме, - отвечает секретарь.- Будет седьмого.
Я звоню девятого.
- Сегодня улетел в Антананариву.
- Куда улетел?
- Это в Африке. Кажется, в Африке… Или в Индии.
Видно, ему не сидится дома.
Я встречаю его тринадцатого с букетом роз.
- Янка, ты?! Я без тебя, знаешь...
Он так рад, он так скучал. Он привез мне подарок - голубое ожерелье. К цвету моих глаз.
- Ах, Андрей...
Всю ночь мы не спим, мы снова вместе, и нет больше силы, способной разлучить нас.
- Знаешь, я...
- Молчи...
Я запечатываю его рот поцелуем, новым и новым.
- Ах, Янка, так ты кусаться!..
Мы просто бешеные, шалеем от ласк, от любви.
Утром, чуть свет, я встаю.
- Куда ты?..
- В Осло, на денечек...
- А вернешься когда?
- Через пару дней...
Он снова бухается головой в подушку, а я спешу тихонько прихлопнуть за собой дверь. Теперь мне незачем сюда возвращаться. Все порошки я вымела из его карманов, из кейса, из шкафчиков и шкатулок. Я ведь дала себе слово.
Все ли?
Скоро я узнаю об этом из газет.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
СВАДЬБА ЦАРЕВНЫ 
Я твоя глина. тела кувшин. женственно крУглы формы.
Мёдом наполни или вином - тело запомнит.
Пела в ладонях, горела в огне, стала ль прочнее?
Срочно мне силу ветров и стихий, слов панацею.
Срочно мне -в почту твоих голубей. почерк непрочный Строчек.
Мне обещает волшебный трофей армия одиночек.
Мне обещают - только примкни - славу, карьеру, звание.
Я выбираю сонный Берлин. кофе и утро раннее.
Я выбираю - не выбирать, если с тобой вместе.
Голуби Генуи. зимний Монмартр. Краков воскресный.
Мир разноцветный лохматым ковром под ноги брошен
-Welcome!
   -Willkommen
!      -Bienvenue!
          -Так
            !-Панов запрошам!
 
 
Наконец, свадьба.
Это трудно и требует напряжения. К Юле невозможно пробиться. От нее невозможно отвести глаза. Длинностебельные розы в высоких вазах, в длинношеих амфорах вина, вина, в широкогорлых кувшинах ключевая вода...
Гости, гости...
Я - жених.
Я стою и, счастливый, скучаю. Не царское это дело - свадьба...
Юленька в свадебном платье кажется ангелом. Легкий, как птичий пух, белый шелк, кружева, оборочки... Воздух пропитан ароматом счастья. Свадьба с размахом, тосты, смех… Я не только жених, я - и царь и, поскольку я царь, то и свадьба царская. В саду танцы, женщины в нарядных платьях, много детей, которые носятся, как угорелые из конца в конец, визжа и радуясь...
Я стою и, счастливый, скучаю.
На столах свечи, столы - завалены. Сладости, фрукты... Чего тут только нет! Заливные языки, жареные почки... Чего тут только нет!.. На стенах - факелы, которые горят днем и ночью, и днем, и потом снова ночью... Ножи сверкают, как летающие рыбки на солнце. Весь мир ест. У всех свечей не хватает света, чтобы высветить счастье нашей свадьбы. Рыжик тоже рад: хвост трубой, звонкий лай.
Я только что вручил Юле подарок - свадебный жемчуг, белую нитку нежных бусинок, которая теперь украшает ее точеную шею. Я не знаю, о чем говорить, только улыбаюсь. Я люблю Юлю с детства, люблю бесконечно. Так любить могут только сумасшедшие. Или святые. Мне кажется: я - сумасшедший. Иногда моя любовь меня пугает. Звон хрусталя, сверкание золотых кубков, в которых, пенясь, кипит густое вино. Весь мир пьет. Белая фата, о которой Юля так долго мечтала, как сотканная из снежинок корона, под которой светятся счастьем две черных, как само солнце (сколько в мире всего лучисто-черного! ужас!), звезды, глаза Юленьки. Они завораживают меня своим сиянием, эти глаза. Все слова, которыми можно выразить восхищение Юлией, уже сказаны, сказаны давно. А новых человечество еще не придумало. Я молод, здоров, пришло время жениться, и Юля мне в этом счастье не отказывает. Мы самая счастливая пара на свете. Мне все-таки удается пробиться к ней.
- Ты - умопомрачительная женщина, - шепчу я ей на ушко, - просто чудо.
- Я знаю.
- Ты как солнце - на тебя невозможно смотреть.
- Правда?
- Да. Я боюсь прикоснуться, превратиться в пепел.
- Вот видишь!
Мы танцуем.
Ее платье в танце - как белая грива. Мы впервые танцуем на виду... Вообще впервые. На собственной свадьбе, на глазах у всех, кто любуется нашим счастьем. Вообще, все, что с нами происходит, происходит впервые. Мы, действительно, нежная пара, донельзя нежная и не стыдимся показать это гостям. Жених и невеста, жених и невеста... Сказочные слова. Я не только жених, я еще и царь. Потому-то так весело искрится вино и курится фимиам. И народ мой весел - я хороший царь. Много музыки, смеха, слез... Слез умиления. Я, правда, искренне огорчен, что не явился наш юный друг, который без ума от Юли. Его любовь к ней чиста и безмерна, но я не в силах ему помочь: Юля - моя. Моя невеста и теперь жена. Царица. Это признает каждый, кто может видеть. Даже немые обретают дар речи, глядя на нее. Мы танцуем, все еще длится ночь, мы танцуем... Сколько прошло времени с начала этого пира, я не знаю. Когда Юля рядом, время останавливается. Или слишком быстро бежит? Не пойму! По-разному!.. Наверное, бешено мчится! Мне не жалко времени, которое я трачу на Юлю: я ведь не трачу его - я люблю! К утру, конечно, мы выбиваемся из сил, и с первыми лучами солнца я уношу ее в наши покои. На руках. Царицу. Под восторженные крики гостей. Даже первосвященник, хлопая в ладоши, завидует мне. Я вижу, как зависть сочится из его мудрых прищуренных черных глаз тихим светом воспоминаний. А кто не завидует? Таких не сыщешь, призвав на помощь даже солнце, которое вот уже пятый день подряд, засыпая, провожает нас в ночь любви. Пятый? Или шестой? Наш дворец гремит гостями, кубками, смехом... Даже пес устал веселиться.
Итак, свадьба! Она остается за дверями, которые слуги плотно прикрывают, как только мы с Юлей (она у меня на руках), проскальзываем в наши покои. Одна дверь, другая, третья... Я только подмигиваю слугам, улыбаясь, и они подмигивают мне в ответ, прыская игривым смешком. И, пока дверь еще не прикрыта, провожают нас завистливыми, я знаю, добродушными взглядами. Я чувствую это кожей спины, а Юля, вручив мне славную легкую тяжесть своего тела, обвив причудливой лозой своих ласковых рук мою шею, тянется к моим губам с поцелуем. Я целую ее, целую, целую и, целуя, укладываю на наше брачное ложе, целуя и целуя. И теперь только мы на всем свете, только мы, двое, одни, царь с царицей, супруги, любовники...
- Ах, мое ожерелье...
- Я подарю тебе новое...
Больше ничего не слышно. Слышно только, как неторопливо распускаются лилии... Уединившись в глубине покоев, в тайне за закрытыми дверями, сбежав от собственного народа и позолоты всеобщего торжества, мы любим друг друга, ликуя и паря над миром, любовники божьей милостью... Потом я ладонью смахиваю все жемчужины на пол и они, прыгая и звеня, и смеясь, рассыпаются по полу.
- Что это? - засыпая, спрашивает Юля.
- Рассыпались звезды...
- Правда?..
- Спи...
Проходит неделя. Я вижу это по улыбающемуся рогу луны, который бесцеремонно заглядывает в наши покои, чтобы напомнить, что время не остановилось. А что нужно куда-то спешить? Еще чего! Свадьба на то и свадьба, чтобы сделать передышку в марше по жизни, думаю я, приподнявшись на локте и целуя атласное плечико. Ах, эти плечи царицы! Сколько свели они в гроб красивых мужчин?! Господи, как же она прекрасна! Золотой рог это тоже понимает и прячется в облачко, чтобы не будить нашу тайну. Юленька еще спит, что ей снится? Мне тоже не хочется ее будить, но люди уже встревожены. Я слышу, как за окном не поют песен, как не льется в кружки вино, не бьется посуда. Нет музыки! И это на царской свадьбе?! Юленька, пора, моя дорогая, показаться народу. Уж если ты стала царицей... Где же твоя фата?
- Почему ты не спишь?
Даже звуки флейты не могут сравниться с ее голосом.
- Родная моя, - произношу я, - здравствуй!
А она вдруг вскакивает, как крик, резко сдергивает с меня тень простынного шелка и, разрушив мои мысли о народе, набрасывается на меня, как львица, нежная кошечка, чтобы снова и снова терзать мою отдохнувшую плоть.
- Слушай, Юленька, - пытаюсь я утихомирить ее порыв, - там люди...
Ей нет дела до людей. Новый поцелуй запечатывает мне рот, и слышны только ее стоны и шумное горячее дыхание, иногда скрип жемчужных зубов и тревожный шепот испуганных простыней...
Это - чудесно! Как сотворение мира!
Потом - тишина.
Синий бархат неба усеян звездами, мир спокоен и тих, но ароматом тревоги уже повеяло с улицы. Видимо, нравы моего дома смущают народ. Нужно вставать и идти. Это - царское дело. Выглянуть в окно? Я набрасываю на себя что-то из своих золотистых одежд, подхожу к окну и машу рукой. И этого приветственного знака достаточно, чтобы снова грохнула музыка. Посходили с ума барабаны, снопы синих искр растерзали мрак сумерек. Свадьба, свадьба! Снова пир горой, продолжается счастье...
- Что случилось, - всполошилась Юленька, подойдя к окну, - что там?
Там - жизнь.
- Так много людей!
- Вся страна...
- Ладно, - произносит она, - идем к ним. Где мои сандалии?
Она ищет, я жду, она ищет. Кажется, что проходит вечность. Но на то я и царь, чтобы ждать сколько требуется. И вот мы снова идем сквозь строй своего народа. Господи, сколько же их тут! Порядком уставшие, но счастливые, они встречают нас ликованием. Горы еды, реки вина, море песен и смеха, шуток и слез. Никто, конечно, не подает вида, но на этом веселом полотне счастья, как и в сиянии солнца, есть черные тени. Слепые!.. Я узнаю их по неуверенным движениям рук, напряженным позам, по тому, как они, ориентируясь только на звук, запаздывают с поворотом головы в нашу сторону, когда мы с царицей проходим мимо, сияя улыбками и разбрасывая по сторонам золотые монеты. Они понимают, что им не угнаться за звоном золота и остается только пристыженно улыбаться, будто бы в этом они виноваты. Их глаза - как ночное небо, забранное облаками: ни луны, ни звезд, ни единого светлячка. Слепо верят они только коже, только кожа их поводырь. А когда они слушают песни, мне кажется, у них вырастают уши. Так они тянутся к радости и веселью. Запах заливных язычков соловьиных их тоже волнует, как и запах вина и мирры, но все это не стоит и ломаного гроша, когда вокруг них царит непроглядная ночь.
- Юю, - спрашиваю я, - ты счастлива?
Она только крепче сжимает мне руку.
- Ты сегодня выглядишь так, словно у тебя что-то случилось.
- Ты забыл поцеловать мне плечо...
Я целую. Это одна из лучших минут моей жизни.
До царского трона, куда мы направляемся, еще несколько шагов. Не успеет растаять под сводами дворца эхо последнего удара барабана, - и мы упадем в кресла. Последний удар уже грохнул, и эхо его еще живо. Его еще слышит каждое ухо, способное слышать. Можно, конечно, замедлить шаг, и эхо умрет без царского на то повеления. Оно всегда замирало с поднятием моей руки. Это традиция, которой я управляю. Мы восседаем на трон, и я поднимаю руку, и умирает эхо, и теперь - тишина. Кажется, даже факелы перестали дышать, их пламя безвольно застыло, как слитки червонного золота, мраморный пол, кажется, распорот и все звуки ринулись в бездну ада. Ни одна грудь не вздымается вдохом. Мир замер в ожидании, мухи - и те вымерли. Все взгляды сверлят мою руку. Требуется одно-единственное движение, шевеление мизинца, - и мир оживет. Тишина длится дольше, чем этого требует традиция, и я даю себе в этом отчет. Я умышленно нарушаю традицию ради светлого мига слепых. Мне нужны доли секунды, чтобы свет озарил их души, а глаза прозрели. Всю свою волю я собираю в кулак. Поэтому левая рука так крепко сжимает кисть Юли. Но она не вскрикнет, не выдаст боли. Я об этом даже не думаю, а тихонечко, чтобы ни один зоркий глаз не уловил этого движения (что привело бы ко всеобщему взрыву), направляю раскрытую ладонь правой руки в сторону слепого. Эта царская ладонь источает свет, целительный свет, которого не видит никто. Кроме слепого. Этим светом я всегда переполнен и дарю его тем, кто глух или слеп. Или слабодушен. Лишь на секунду мне нужно закрыть глаза, а когда я их открываю, - вижу ночь, у которой поблекли звезды: его глаза еще не прозрели, но рассвет уже побеждает мрак. Время, кажется, остановилось, да и я выжидаю. В успехе я не сомневаюсь. Просто жду, как ждут рождения ребенка и, когда уже уверен в успехе, когда синь его глаз обласкала меня осмысленным взглядом, я роняю ладонь. Разрубаю воздух. Крик слепого (Я вижу, вижу!) тонет в гаме и шуме толпы. Но я-то слышу этот святой вопль радости. В это чудо невозможно поверить, в него верит только слепой.
- Видишь, - шепчу я Юле, - того слепого?
Она, улыбаясь, кому-то кивает.
- Теперь и он видит, - говорю я.
Она кивает. О чем она думает, когда не слышит меня?
Радость, осветившая было мое лицо, снова сменяется скукой, которая уже тревожит распорядителя, видимо, поэтому и выходит танцовщица. Эту Аспазию я вижу впервые, я не помню ее лица, и змеиное ее тело меня вовсе не поражает. Ее танец - чистое совершенство - восхищает всех. Это и в самом деле истинная гармония движения и звука. Кажется, музыка исходит из этого дерзкого тела, каждое движение которого рождают сладкие звуки флейты, и даже гулкий удар барабана пропитан нежностью, как весенний гром, пробуждающий землю к жизни. Я вижу взгляд того слепого, устремленный на танцовщицу. Для него это потрясение. Глаза его полны света и радости, и удивления. Только восхищаться они не могут. Это глаза блаженного, которые ничего не выражают, ничем не восхищаются, а только удивлены. Так дети впервые смотрят на угли горна, пытаясь потрогать их руками.
- Юленька, - шепчу я снова, - тебе нравится?..
Но она поглощена волшебством танца. Это, конечно, чудо, еще одно чудо: так божественны звуки флейты, так приникли к ним линии тела! И, что греха таить, я тоже восхищен этим чудом. Хотя вид у меня и скучающий, я приветствую юную фею улыбкой с царского трона и чувствую, как пальчики Юли сжимают мою руку. Потому, что танцовщица приближается к трону? Бесконечно воздушная, призывно реющая при каждом движении легкая накидка (из дыма?) и какие-то там бусинки, и жемчужный набедренный пояс не способны скрыть красоты ее юного тела, живой трепетной кожи. А пожар ее сладких губ, так жадно ждущих моего поцелуя, пылает как утренняя заря на восточном небе. Разве эти губы ждут моего поцелуя? Конечно. Царского! Блестки глаз умирают с хлопками ресниц и с их помощью воскресают.
Я только улыбаюсь.
Краем глаза я вижу первосвященника, взгляд которого полон молодого задора. Фарисеи, саддукеи и книжники, рыбаки, кузнецы и плотники, и мытари, и швецы только сглатывают слюну. Я вижу, как движутся их кадыки.
Этот танец - подарок царю. И, конечно, царице тоже. Видимо, поэтому ноготки ее пальчиков так впились в мою кожу, рука кажется в пекле ада. Юленька, ты ревнуешь? Царский трон - высокое место, но как легко эта юная плоть берет высоту, покорить которую не всякий бы взялся. Ее пальчики вьются у моих колен и ресницы мигают, как маленький веер. В трепетной оправе алых губ сверкают полоски острых жемчужин. У самого моего лица. Я просто жду, улыбаясь, ни единым движением, ни взглядом не выдавая поражения царского величия.
Но разве оно побеждено? Господи, Боже мой, как мне удержаться от поцелуя этих прекрасных губ, пропитанных зовом страсти? Я, стало быть, только улыбаюсь, наблюдая за происходящим со скучающим видом. Стало быть, традиция не нарушена. Ритуал должен быть исполнен. Я даже не чувствую боли, которую причиняют мне впившиеся в кожу ноготки Юлиных пальчиков. И не отдергиваю руку.
Итак, я, царь, только наблюдаю, пронизывая стеклянным взором пространство.
Если еще хоть раз увижу эти коралловые губки, думаю я, я могу и не сдержаться, и тогда мое царское величие рухнет, как храм, выстроенный на песке. Поэтому-то я и напускаю на себя скуку, жуткую сонную скуку, от одного вида которой может стошнить. И взгляд застилаю дымом тлеющей трубки, о которой совсем позабыл. Ее глаза - как спелые маслины. А трепетные пальчики с розовыми ноготками летают мотыльками над кожей, щекотно теребя ее волоски, едва прикасаются к волосам головы, гладят бороду и усы, барабанят по открытым плечам, по рукам. Я слышу, как она часто дышит, время от времени задерживая дыхание, вижу, как туманятся ее очи-маслины и чувствую, что сейчас она упадет мне на руки. И вот я уже на крючке. Но в том-то и штука, что царская воля моя - в кулаке, скованная и обузданная.
Кулак мой растет и крепнет, так что Юлины ноготки чувствуют себя в моей коже уже неуютно. Решимость моего кулака чувствуют и спелые маслины, с которых слетает туман сладострастия и они обретают живой блеск счастья. Еще бы! Когда еще ей выпадет случай так приблизиться к царю?
Настороженная тишина длится еще какое-то время. Вдруг дробь барабанов. Это как град по жестяной крыше. Она настигает каждого вдруг, и теперь все головы провалились в плечи. Этого мало - пропал тут же свет. Как порывом ветра задуты факелы. Ни лучинки, ни искры. Ни зги - темнота. И в этом мраке пречерной ночи как росток травы, расколовший камень - нежный солнечный луч. Темнота распорота как мечом.
Я встревожен:
- Что это?
Юля тоже в испуге. Но мне нечем ее утешить, это полная неожиданность и для меня. Этот солнечный луч (на дворе ведь ночь), эта тьма, этот грохот. Что все это значит?! Я хочу было встать, выпрыгнуть из трона...
- Не тревожься, царь, подожди чуточку.
Я от шепота цепенею. Я готов растерзать каждого, кто осмелился...
- Ты увидишь...
Я узнаю голос распорядителя и беру себя в руки. Чуточку я могу и подождать. Но что же все-таки происходит в моем дворце, без моего соизволения? Сияющий белизной круг белого мрамора, вырванный из темноты лучом света, просто слепит глаза.
Секунды кажутся вечностью.
Но на то я и царь, чтобы ждать сколько требуется.
Неожиданность вползает медленно, как тень горя, которого давно ждут. Я вижу, как сияющий солнечный круг бесшумно прикрывается крылом грифа. Медленно, чересчур медленно, так, что хочется подтолкнуть. И вдруг - прыг! Как кот. Словно бес упал. В черных крыльях. .
Этим меня не удивишь, и Юленька тоже облегченно вздыхает: еще один свадебный сюрприз? Черный черт в ярком конусе света. Зачем мне на свадьбе черт? Новая попытка встать опять наталкивается на руку распорядителя. Нацепив на себя дежурную услужливую улыбку, он произносит:
- Все в порядке, царь, не волнуйся.
Какой же это порядок! Я встаю. Рыжик тоже настороже.
- Смотри, царь...
Его рука, крепкая рука полководца, удерживает меня за плечо. Это злит меня еще больше, и я резким движением сбрасываю ее с плеча. Но он продолжает улыбаться.
- Вот смотри...
Теперь я слышу небесную музыку, с первыми звуками которой шевельнулись черные крылья черта. Кроткими движениями, робкими волнами эти крылья, дрожа от напряжения, пытаются приподнять над белым мрамором пола, хоть на миг оторвать тело черта с золотыми прядями длинных волнистых волос. Я вижу, как, змеясь, ниспадают они на его плечи, укрывают грудь, закрывая лицо золотыми слитками. Еще одна заморская танцовщица? Золотые волосы, белоснежная кожа и небесно-нежный цвет женских глаз - все это, конечно, здорово придумано. Они знают мою слабость.
Наполнившись ветром, крылья плавно взмывают вверх, унося в пустоту черной ночи эту белую бестию. Унося? Это только кажется. Только крылья исчезают в мареве мрака, а прекрасное яркое белое тело, от которого нельзя оторвать глаза, застыло, как воск. Только волосы, застилающие лицо, кажутся живыми. Ведьма, бестия, белокурая бестия… И вот она уже движется в нашу сторону. Наползает, как грех, покоряя пространство чересчур медленно...
Теперь я понимаю, что это не луч солнца проник сквозь крышу моего дворца, чтобы приветствовать нашу свадьбу. Это сотни зеркал полированной меди, отражая множество свечей, создают солнечный конус, который, мягко крадучись, перемещается по белой глади мрамора поворотом маленького рычажка. Мои книжники и звездочеты, и астрономы давно хотели... Я знаю эти их штучки.
- Я, конечно, тебя хвалю, - говорю я распорядителю, - но как ты...
- Потом, - не обращая внимания на мои слова, говорит он, - смотри.
Мое добродушие плохо влияет на моих подопечных. Они пренебрегают должной дистанцией и тогда приходится брать в руки плеть. Все это нужно круто менять, решаю я и вижу, как эта бестия, упав на колени перед троном, замирает. Волосы по-прежнему застилают лицо, руки закинуты за голову, как крылья. Накидка из белого шелка еще скрывает ее тело, и впечатление такое будто большая белая лилия взошла перед троном.
- Тебе нравится?- спрашиваю я Юленьку.
Она вся дрожит!
И вот лилия расцветает. Накидка из белого шелка еще скрывает ее юное тело, которое медленно поднимается с колен, расправляя руки, пальцы держат белое облако шелка. Лепестки набираются сил, крепнут и вдруг, как пружина, бутон распускается: шелк распахивается, обнажая бронзовый крепкий торс, а ливень волос резким движением головы откидывается назад, освобождая дивной красоты мужское чело. Господи, это не бестия - черт! Сатана! Но как он прекрасен! Теперь я любуюсь этим Аполлоном, наполненным мышцами и достоинством. Среди своих воинов я не помню такого белокурого красавца. Обращая на меня внимания не более, чем на тень луны, он устремляет свой взор на Юлию. Как горит синева его глаз, как высок его лоб, как прекрасны плечи. Он так высок, что ему не нужно взбираться на ступеньки. Их взгляды, я вижу, встречаются. Я чувствую это кожей руки, в которую снова впиваются Юлины ноготки. Он так ловок, что в долю секунды оказывается у ее ног и, упав на колени, склоняет голову. Снова переливы золотого света сверкают в его волосах. Я по-прежнему улыбаюсь, а Юля? Я не слышу даже ее дыхания.
Тишину нарушает нежный звук флейты, на стенах замерцали факелы, только луч неподвижен, ярок и смел. И вот эти нежные звуки и смелый луч начинают его обнажать. Облачко шелка сползает вдоль торса и, кажется, зацепившись за бедра, зависает в смятении. Взгляд его змеиных немигающих глаз пожирает Юленьку. Ее руки дрожат, кажется, еще мгновение и она вскинет их, чтобы защититься от этого взгляда. И я уже думаю о том, что этот синеглазый белокудрый наглец чересчур рискует. Ведь достаточно одного моего движения пальцем... Что еще он придумал? Я вижу, как пальцы его левой руки, взяв краешек шелковой накидки, увлекают ее к пальчикам Юли, все еще вцепившимся в мою руку. С самым спокойным и рассудительным видом я все еще улыбаюсь, хотя, чтобы сохранять невозмутимость, мне требуется небольшое усилие. До сих пор я держался-таки безупречно. Во всяком случае, никто из присутствующих (а ведь все взгляды устремлены теперь только на меня, хотя в этой кромешной темноте трудно различить на моем лице признаки волнения), никто, я уверен, не смог бы упрекнуть меня в излишнем любопытстве к этому распоясавшемуся снежно-белому лотосу. Когда он в безвольную руку Юлии сует край накидки и какое-то время держит, как в тисках, ее кулачок, сжавший трепетный шелк, я по-прежнему улыбаюсь, а Юленька, всегда такая непринужденная, становится, как натянутая тетива лука. Уж не задумал ли этот златокудрый бутон на глазах у всех моих гостей выкрасть мою невесту? Я еще раз хочу напомнить себе, что до сих пор вел себя безупречно. Между тем, я успел рассмотреть и его лицо, синие, как озера, глаза, пышные чувственные губы... Юля сидит, завороженная. Непредсказуемость его следующего шага - вот что меня злит. А ведь мне достаточно движения глаз в сторону распорядителя, чтобы прекратить эту безжалостную схватку нервов.
А наш пес уже готов впиться своими острыми клыками в горло этого смельчака.
Точно почуяв неладное, он отпускает руку Юлии, но ее рука не отпускает шелковый уголок его накидки, ее пальчики цепко, словно в судороге, держат этот уголок и, когда Аполлон, подняв руки вверх и выпятив грудь колесом, начинает медленно вращаться вокруг собственной оси, удаляясь от Юлии, создается впечатление, что она его обнажает. Выхлестывает из накидки. Еще секунда и эта прекрасная гора мускулов вырвется из шелкового плена и засияет в золотистом свете луча своими достоинствами. Если это произойдет, я даю себе слово, что прикажу отрубить ему голову. Тут же!
- Ааах!
Только этот вздох облегчения наполняет зал, когда накидка, сорвавшись с его плеч и выпав из Юлиной руки, безвольно, словно обессилев от напряжения, пушинкой оседает на холодный мрамор. И я лишаюсь возможности сдержать свое слово: жилистая груда застывает в двух шагах от Юленьки, склонив перед ней голову так, что золотой ливень волос снова прикрывает лицо, а то самое место, к которому обращены взгляды моего народа, прикрыто плотной набедренной повязкой.
Вот и все. Под занавес нашей свадьбы этот белобрысый красавчик заставил меня поволноваться. Теперь я спокоен и могу с гордостью и достоинством... Что еще? Резким движением головы он отбрасывает волосы назад и, вытянув вперед руки навстречу Юлии, делает свой шаг. Роковой, я думаю, шаг. Приблизившись к ней вплотную, он берет в свои ладони обе ее руки, руки моей невесты, и ладонями прижимает к своим ягодицам так, что его набедренная повязка оказывается у самых Юлиных глаз. На это уходят мгновения, которые на годы укорачивают мою жизнь. Я вижу, как на глазах зреет в его паху бутон пышных роз! В нос ударяет дурман пряных трав! Я могу подошвой сандалии дотянуться до его прекрасного лица. Мышцы ноги уже сведены судорогой. Бедная Юленька в растерянности. У нее перехватило дыхание, на лицо наползла маска испуга и беззащитности. Нужно спешить ей на помощь. Я не считаю себя изувером, поэтому не делаю резких движений ногой, а подзываю к себе какого-то полководца, достаю из его ножен острый короткий меч и без всякого промедления отсекаю мерзавцу голову. Нечего глазеть на царскую невесту!
 
Все это я могу себе только представить.
Так, значит, все это мне только привиделось?! И то, что я царь, и Юля - царица, и наша свадьба с белой фатой (Господи, как она Юле к лицу!), и танцовщица со своим белокурым другом, и горящие факелы на стенах... Надо же! Лишь на долю секунды я прикрыл глаза - и такое причудилось. Оказывается, и свадьба не наша, и фата на невесте съехала на бок. И невеста - не Юля...
 
Просыпаюсь - по-прежнему идет дождь… На дворе сентябрь, август от нас сбежал…
О нашей свадьбе с Юлей я…
 
Надо бежать спасать от дождя сырые поленья…
И каждый день их рубить и колоть, и пилить, и жечь в камине…
Искушение свадьбой - что может быть более жестоким?

АГНЕЦ, ИЛИ ЯБЛОКИ ДЛЯ МУСТАНГА 
Манит ветер пустыни - иди, иди,
Там такие красавицы - мёд и яд
Там, за сотым барханом, что впереди
Есть оазисы счастья. Так говорят.
Говорит мне пустыня сухим песком,
Мне танцует пустыня седой мираж...
Кто с её выкрутасами не знаком
Тот отдаст ей и душу.
И ты отдашь.
 
…и мир казался таким безоблачным…
А что, собственно, произошло? Мир вдруг замер, прислушиваясь. Словно вымер. В чем же, собственно, дело-то?
- Слушай, - говорит она, - ты и в самом деле рассчитываешь победить этих своих?
Ему больно слышать все это.
Когда она той зимой… Господи! Сколько же они уже знают друг друга!..
Той зимой…
Та зима выдалась снежной - сугробы по пояс, и морозы стояли трескучие… Долго… Казалось… А весна была ранней, теплой, вечера были светлые, солнечные… Тогда ничто еще не предвещало пожара…
- Слушай, - говорит она, - я до сих пор не могу заставить себя звонить официанту, когда нужно налить вина из бутылки, стоящей на моем столике!..
Она без всяких раздумий купила тот остров: ей понравились гигантские черепахи! Она ездила на них верхом!.. При этом она не боролась с собой…
- Да я одним махом разрежу этот твой сыр!
- Что ты имеешь в виду? - спрашивает она.
- Разрезать сыр, - говорю я, - я имею в виду только это: разрезать сыр.
Тогда милость мира была еще с ними.
- Ты идешь? - спрашивает она.
Ее невозможно было заставить торопиться!
Кто-то из ее родственников отрыл в Йемене царицу Савскую, она этим очень горда: та была спрятана в толще песка, лежала горизонтально под каменной плитой, белая! белая! как мел, но не мел, а белый мрамор или известняк, и открытыми глазами смотрела из какого-то там дальнего и далекого века на откопавшего ее родственника, как на собственного раба.
Она горда тем, что этот ее родственник не испугался взгляда Аид…
Той зимой ничего так и не случилось…
(Из дневника: «У нее же нет родственника археолога»).
К тому времени он уже издал свой роман о Христе, где примерил на себя Его одежды. Они пришлись ему впору. Так, во всяком случае, ему показалось. Потом он, конечно, каялся: так замахнуться!.. Он надеялся переделать хоть чуточку мир, чтобы тот качнулся к добру… Он надеялся, что ему это удастся так же просто, как разрезать головку сыра. Оказалось: мир - не сыр.
И он написал, к тому времени, свою новую книжку, огромную, толстую, где, ему казалось, так просто и ясно изложил теперь новый путь для людей: встань и иди… Да: бери и пой! Ведь путь - единственно верный… Ему нравилось ее «Вы не можете этого знать…». Что она могла понимать в его «можете»? Он-то как раз был уверен, что может! Знал!
Ей было уже двадцать семь в том июле, когда вдруг он услышал ее.
- Вы должны понимать…
Он прислушался: ведь она в самом деле права. В чем?! В том, что мир кривой?! Это видно даже слепому! А права она, правда, вот в чем: «Вы должны…». Все долги свои он, к тому времени, знал наперечет. Но вот, что его зацепило: «Вы должны знать…». Знание - сила! Разве этого он не знал? Правда, он не знал тогда еще блеска ее глаз, когда она… Глаза, как глаза, как и сотни тысяч других, правда, черные, как та ночь, а при свете свечи - как оливы, с поволокой ранней зари, правда, очень большие, огромные и, надо же! - такие дивные, чуть раскосые!.. Эта-то раскосость… Он искал им другое название, но кроме дива ничего не придумалось: дивные… В чем то диво? Ответа он не искал - было некогда, не до того… И оно, диво, было вот оно, тут!..
Или тридцать два?.. Он не знал. Вот так случай! Да-да, ей было уже тридцать три, он вспомнил - тридцать три, как Иисусу, когда Он взял в руки Свой Архимедов рычаг, чтобы… Случилось так, что он не задавался подобным вопросом, и даже в тот день рождения не спросил:
- Слушай, скажи, сколько же?..
Вопрос не требовал никакого ответа. Ну и какой бы дурак стал спрашивать?
Он бы дал ей все тридцать пять. По уму. По мудрости. А на вид - от силы тринадцать. Если не все пять, да, все пять тысяч семьсот сорок три… От рожденья планеты.
А сперва принимал ее даже за мальчика, парня лет двадцати: джинсы, длинные волосы, правда, челка, которую она то и дело смахивала со своих дивных-таки по-мальчишески глаз резким движением головы, а когда руки были заняты, даже сдувала: пф! Весёлая, легкомысленная чёлка!..
Значит, тридцать три… К тому времени она уже режиссер - архитектор, по сути, жизни. Он вдруг понял: а тебе-то кто нужен?!! Строить новую жизнь с наскока, так сказать, с кондачка, не хотелось. И как можно?!
Тридцать три - это возраст Христа, уже знавшего, как спасти мир. Что если она тоже (как Магдалина) призвана быть рядом?!
Его скепсис что до недостаточной силы ума был убит наповал, когда она задала свой первый вопрос:
- Вы уверенны?
Как она могла распознать его неуверенность, как?..
(Из дневника: «Меня раздражает моя решительная нерешительность!»).
Потом он много раз убеждался: до чего же умна! А нередко и сам прибегал к его, ее ума, помощи:
- Скажи мне, пожалуйста…
Ее щедрость была неиссякаема и неутолима. И неутомима! Он не только был удивлен, восхищен, поражен ее точностью попадания, он не мог взять в толк: как же так?!! И сдавался на милость ее победительности: ты права. Она не придавала значения его словам, ей это ничего не стоило… Как дышать. Он же теперь стал прислушиваться и рассказывал и рассказывал… Ее почти никогда не интересовало то, о чем он так страстно рассказывал, и ему казалось, что все это она давно знает, а она слушала только, как звучат его слова. Как? Прислушивалась… И если вдруг обнаруживала толику фальши - спуску не давала. Тут уж… Ох, как горели ее эти самые чуть восточные глазики, как сверкали ее сахарные зубики… Ух!.. А руки, да, та самая сладкая и так нежно-ласковая лоза ее рук, превращалась в розги… Так ему казалось. Хотя он до сих пор и не испытал этой сладости.
К началу лета он уже выписал образ главного героя, доверившись своей интуиции, и она, читая рукопись, однажды его похвалила (мне нра!..).
Он носился! Он знал уже ей цену - алмаз стека ваятеля! Поэтому и ходил с гордо задранной головой. Перед всеми. Перед ней же - дрожал. Не показывая, конечно, виду, что напуган Ее Режиссерским Высочеством. Оказалось, Она (он даже думал о Ней с большой буквы!) не только знакома с законами жанра (фантастическая реальность), она эти законы сама пишет - сказано: Режиссер!
- Только вот твоя пуговица…
Ей не нравилось, как герой пришивает какую-то там пуговицу в тот момент, когда тут вот в тартарары летит собственная его судьба.
- Это как… лаптем щи хлебать.
И правда! Он соглашался.
Ее раздражало не только, как герой пришивает эту пресловутую пуговицу, но и то, как он беден был в выборе белого:
- Сколько всего белого в мире! На каждом шагу: молоко молодой кобылицы, распустившаяся лилия, отрезок Луны, проснувшийся ландыш, младенческий сон, ствол юной березы, молочное мороженное, лебединая шея, подснежники белые вдвойне, потому что они из-под снега, жемчуг, есть снежные кораллы, океанские ослепительно белые раковины, мякоть облаков.. хоть взлети на небо, хоть нырни в океаны… Наконец, снега Килиманджаро!!! Вы были в горах?..
Он не мог тогда закрыть себе рот от удивления: столько белого! А и в самом деле… Ему мир казался причесанным под одну гребенку - серым-серым… Потом Она, как та хрустальная призма, разложила это белое сокровище на все цвета радуги, и потом каждый цвет еще на сто тысяч оттенков (кажется, да Винчи называл их sfumato), и каждый оттенок еще на семь тысяч семьсот семьдесят шесть (7776)… Он удивлялся: почему же не 7777? Не хватило всего какого-то там перламутра. Или бледно-розового (как шеи фламинго). Или сердолика, а может, сапфира?.. Одного-то всего! А может быть, она так задумала? Чтобы было куда потом еще развернуться?
- Ладно, оставлю и для Вас немного…
Она сделала ему одолжение. Он сказал: «Спасибо».
Потом он скажет, что в мире нет ничего белее ее теплых крыльев, белых, скажет он, как одежды Иисуса. И теплых - как Лоно Марии.
И что он так мечтал еще хоть немного (а лучше - всегда!) находиться под покровительством «Ваших надежных и крепких крыльев…».
- Вы же не позволите выпасть мне из гнезда!
Он не спрашивал, а утверждал.
- Вы еще будете восхищены и очарованы красками моих перьев в первом полете, и увидите первый лист на деревце, которое сами взрастили…
Ты, сказала она тогда, называя все еще его на «Вы», не очень-то разбрасывайся своими обещаниями. Я же потребую за каждое отчитаться. И уж спуску не жди. Каждый вексель заставлю оплатить.
Она так и сказала: «заставлю!». При этом он уже понимал: она не то что не прикоснется к нему розгой в руке, она даже не поднимет век на него, хотя коралловый ротик ее и скорчит никому не видимую гримаску: пф… И это ее «пф…» будет как атомный взрыв.
Он все еще не мог вымолвить это труднопроизносимое и неподвластное ему «Ты».
Дошло до того, что он, воробей стреляный, уже было согласился спеть сам себе Лазаря.
Потом эта слабость прошла…
Пришли летние громкоголосые грозы, и Она устроила себе прекрасное безобразие, забравшись в постель со своим любимым - компьютером, чтобы наслаждаться любовью к шедеврам мирового кино. Какая тут может быть рукопись? Разве что листик-другой, наугад, как гадальную карту… И чем дальше она читала, тем дольше это чтение длилось, а в конце июля у нее появились дела поважнее, и она даже забыла, где лежит эта рукопись. Она даже не всем отвечала на письма (каждый день больше сотни!), а наугад присматривала два-три конверта. Чтобы вскрыть и не прочитать. Разве что одним глазом и наискосок…
Он ей тоже писал в это время, в надежде, жаждая оказаться среди этих трех. Или двух… И - случалось!.. Она уже прочитала и о себе - его героине, (persona Grata!), которая показалась ей такой пресной и плоской, что не было просто сил.
- Ей до меня, - сказала она, - как пешком до Луны.
Это была горькая правда. Это (он знал) - не обсуждается. Она понимала: все это - только милая забава, что бы он там не напридумал.
- Хорошо бы тебе заняться конкретным делом, ты не считаешь?
Он так не считал. Ничего более конкретного, чем спасение мира, он представить себе не мог. И теперь - с Ее помощью.
«Ты» в то время еще не стало привычным, и он это признал: «Вы» так «Вы». Он говорил ей «Вы», обращаясь к ней, как к Всевышнему. И случилось это не вдруг: Она завоевала эту вершину, и он, даже думая о ней, обращался на «Вы». Ее Трон был ему недоступен!
«Вы - кристалл мира» - думал он, и однажды так и сказал. И потом, сам уверовав, обожествлял ее: «Вы - Богиня…». И т. д. и т. п.
- Ну нельзя же так. Я обижусь…
- Да, нельзя, - признал он, но для себя решил так: «Ты - Богиня!.. Я готов для тебя…».
К чему готов-то?
(Из дневника: «Да ты влюбился, малыш!»).
Теперь она была так нужна - просто не было сил терпеть.
Он присылал ей фрагменты своего нового романа с призывным и хрустящим названием («Хромосома Христа»), чтобы она, как Роден, брала камень (рукопись) и отбрасывала все лишнее. Требовался шедевр!
- Почему же в спальне?!! - восклицала она.
Она не понимала, как такого можно не видеть!
- И так ясно, чем люди занимаются в спальне. Где твой «экшн»?
И тогда он рисовал ей секс на диком мустанге в яблоках:
«А потом ты катал меня на диком мустанге, мы вдвоем, я спереди, а ты жался ко мне, жался телом, чтоб я кожей спины, каждой клеточкой кожи, узнавала тепло твоего жгучего тела, ну помнишь, ты еще поддержал меня, когда твой мустанг брал барьер и какие-то там преграды, попадавшиеся на нашем пути, ты поддерживал меня, обнимая мои славные, так любимые тобой бедра, своими тугими и сильными, и пламенеющими с каждым новым барьером, свирепеющими на скаку и, знаешь, крепко свирепыми уже ляжками…
А потом ты на полном скаку взял меня…
Пыром!
Вожжжак!..»
 
- Это было, - признает она, - незабываемо! Ты хоть это-то помнишь?..
Он не мог этого не помнить.
- Ну вот!!!- восхищалась она, - это я понимаю! «Свирепые ляжки»! - это прекрасно! «…ай-да, сукин сын!». Я сейчас и сама ощущаю эту свирепость!.. Только вот «пыром»… Как это?..
Он объяснил и потом еще пояснял… Еще и еще… Детали, подробности… Ей понравилось.
- Я бы мчалась на этом мустанге во весь опор…
И его объяснения восхитили ее еще раз:
- Ах, скажите-ка!..
- Да!..
Там был еще скучный текст и особенно концовка, которую при повторном прочтении он просто выбросил и написал новую. Вот она:
«- Брось ты свой «экшн»! Посмотри на меня! Ты знаешь кто я?!
- Хм, конечно! Развяжи…Зачем ты меня привязала?
- Пф!.. Ты не знаешь ни капельки! Вот смотри: я - песчинка, влюбленная в Бога! Хочешь, я расскажу тебе о себе, хочешь?..
Я сойду с ней с ума?..
- Что, сейчас? Прямо здесь?..
- Ага, прямо! А когда же еще? Только так ты узнаешь… Ты как тот мустанг…
- Какой «тот»?
- Ты же знаешь какой.
- Ты… ты там тоже была?
- Ты же знаешь. Зачем спрашиваешь?
- Но…
- Ну, давай уже… не разговаривай…
- Что «давай»?
- Слушай… слушай же… слушай… слушай…».
Прочтя эту не совсем законченную концовку, она скажет:
- Ничего… Но мне кажется, ты относишься к жизни очень однобоко. Жизнь гораздо шире, выше, красивее… Есть еще и симфония души…
Он не стал возражать: жизнь красивее! Но и этот бок жизни ему нравился. Что ж до симфонии душ, то в каждой из них, считал он, есть звуки арфы и грохот литавр (если это симфония!), трель соловья и сип сыча… Трели его соловья ему нравились больше, чем вой сыча…
От ее тихого, даже где-то смиренного «мне нра» у него подкашивались ноги. А он все не мог взять в толк: при чем тут царица Савская?
Когда потом они вместе, несясь вскачь по просторам ее Вселенной, брали на его прытком мустанге барьеры немыслимой высоты, ей случалось на миг терять его сладостный пыр, и тогда она с досады выла волчицей: оуууууууу!!!.. И искала, искала, искала… Неистово искала этот свой пыр… Не теряя ритма мустанга…
Однажды она принесла с собой толстенный гроссбух и бухнула его мне на колени так, что, казалось, хотела сломать мне кости.
- Что это?!! «Капитал»?
Я смотрел на нее так, что она не могла не рассмеяться. Потом серьезно сказала:
- «Капитал», - кивнув, сказала она и добавила, - это мои «Персонажи».
Чтобы ты хоть немножечко вырос, сказала она, я дарю тебе свою технологию успеха. Проверено. Он поможет тебе…
- Кто «он»? - задал я дурацкий вопрос.
Она не ответила, а стала рассказывать, как этим пользоваться.
Это был трафарет для лепки героев, матрица, форма для выпечки… Навалил туда теста сырого, сунул в печку своего воображения, смотришь - пряник румяный с зажаренным бочком… Он такого не ожидал: оказалось героев лепить можно, как тротуарную плитку. Разных цветов и размеров, и конфигураций… Вот спасибо! Он тут же засунул в эту форму тесто всего своего романа: ловись, рыбка!.. И сидел теперь с удочкой в Ее лодочке, попивая пивко и припевая свою «Сладку ягоду ели вместе…». Ну просто не попалось ни одной еще горькой. Он надеялся, и не попадется.
Потом Она втиснула его «Между Адом и Раем». Это был ад!!! Вот и он болтался, как…
Он снова разобещался, но уже снова просил ее не вывалить его из гнезда.
- Но ты же, - возмущалась она, - не совсем прилежен… Ты выполняешь домашние задания?!!
В сто тысяч солнц закат пылал, а как сверкали ее глаза! Он просто слеп! Это и был пожар…
И слепой от счастья, припадал к своим школьным тетрадкам в клеточку. Каждую, теперь каждую клеточку он наполнял музыкой ее слов.
- Ты даже не в состоянии…
Ах, какая это была музыка!
Это и был пожар…
Затем он сидел в лотосе. Часами. И истязал себя ее уроками и собственным воображением, чтобы заслужить в конце концов ее «молодец».
А до молодца было, как пешком до Созвездия псов. И время от времени спрашивал себя: при чем тут царица Савская?
Прошли годы… Казалось - годы… Проходило лишь только лето…
Ах, какое лето ушло!!!
(Из дневника: «Слушай, лето, у тебя есть совесть на плечах? Не уходи так быстро, а?»).
А однажды она так и сказала: я - песчинка…
Он сказал, что вот-вот и он бросит ей под ноги мир на глазах у академиков и королей…
Она тотчас остановила его:
- Внимание! Надень спасательный жилет, пристегни потуже ремни и прими двадцать две таблетки глицина.
Он не понимал: зачем нужен глицин, когда ты в жилете и просто прибит гвоздями?!!
Она честно предостерегала его: теперь держись!
- Я предупредила.
Она выждала минуту-другую, затем:
- Знаешь, дружок, да мне наплевать на толпу академиков и королей! Что мне с ними делать? Это ж шахматные фигурки, не более, в моей игре воображения. Неужели Вы думаете, этим можно меня соблазнить?
Он терялся: то «ты», то вдруг - «Вы»?
- Мне даже как-то это кажется неприличным.
О каких приличиях Она говорила?
- Я ради этого и пальцем не пошевельну - жалко времени. Короче, эта точка нажима не работает, Вы промахиваетесь, доктор…
Промахи с каждым случаются. Но он не считал это промахом.
- Слушай, пошли ты меня подальше…
Ах, какая это была музыка!
- …иначе я буду читать морали, пока не превращусь в кудахчущую курицу! Это мерзко. Я не хочу ею быть!!!!!
Этого он не мог себе даже представить: какая курица?!!! Орлица!
- Я хочу быть молчаливым сияющим сапфиром, которому все в кайф или, на худой конец, свежим сочным сельдереем, который рад быть съеденным вегетарианцем.
Он представил себе глаза сапфира, беззвучно читающего мораль: одного ее взгляда достаточно, чтобы видеть свое несовершенство. Сельдерей? Да нет. Ни сельдереем, ни каким-либо другим овощем или фруктом он не мог Ее представить себе. Может быть, яблоком, спелым яблоком… Яблоком - да! Яблоком для мустанга!
- Я вынуждена запретить себе писать Вам. Хотя бы некоторое время.
Он не терпел никаких запретов. Ей же дал право - пожалуйста: запрети! Раз уж такая нужда.
- Во имя сохранениям моей хотя бы физической оболочки!
Он тогда уже знал: плен этой самой физической оболочки был чарующе светел! И упоительно, неистово невыносим. И во имя его сохранения он готов был разрушить полмира!
- Поэтому не серчайте, если я не буду отвечать какое-то время.
Он надрывно ждал, не смея серчать. И вскоре его ожидания оправдались: он получил письмо. Вот оно:
«Ну, а это Вам для развлечения: да, конечно, я помню, кем ты был. Боже мой, как ты мог это забыть?!!
Когда-то, ты был северным оленем. И ты был естествоиспытателем, и вы с Леонардо изобрели ту жуткую вещицу - бутылку с жутким зельем, которую если разбить у ворот обидчика неделю от дурного запаха к их дому никто не подойдет. Я говорила - ты всегда был мальчишкой, но Леонардо! Он такой же. Ваши эксперименты методично разрушали уют в нашем доме, который я с таким благоговением создавала, пока вы не построили сарай во дворе. А еще ты лил колокола, ты был диким мустангом - вожаком стаи. Ты был таким красивым, что и описать невозможно: свободен, молниеносен и сверкающ по-черному. Слава Богу, я в той жизни не была кобылицей, иначе бы я от ревности сбросилась с той белой скалы, на которой при полной Луне ты занимался любовью с очарованными тобой красавицами. И был храбрым воином, который спасал средневековые деревни от чудовищ и однажды ты спас меня - когда мне уже была уготована участь стать невестой дракона. Ты спас меня, собрал лавры, пожелал мне счастья и уехал дальше совершать подвиги. Я так тогда рыдала у окна, а ночью я валялась в пыли от копыт твоей лошади, а на следующий год меня все равно отдали дракону. Не помнишь? Ну конечно, тебя ждали следующие подвиги.
А еще мы были с тобой гигантскими межпланетными птицами, и у нас было большое гнездо на Луне и много птенцов. Нам нравилось на Луне! В свободе от милых семейных забав и обучения летать наших маленьких птенчиков, мы писали птичьи философские книги.
А потом мы с тобой были Абсарами, ну помнишь, такие прекрасные создания - умопомрачительные женщины невероятной красоты, со сверхспособностями, которые соблазняют мудрецов, чтобы испытать их, и если те соблазняются, попадают на Землю отрабатывать эгоизм или даже не планеты пониже.
Нам строго настрого запрещали прилетать на Землю или низшие планеты, потому что могущество нашей красоты было настолько велико, что все мужчины, например, Земли могли бы просто умереть от такой силы. Но ты всегда хотел это проверить, как я тебя не отговаривала, и однажды ты полетел, хорошо, что не успел пробыть дольше секунды -я утащила тебя - сколько народу полегло! Тебе пришлось потом несколько жизней быть снегом за твою прохладность к чужим жизням.
Потом ты был тигром, потом вождем племени, потом… не помню, что было потом, по-моему, ты строил какое-то чудо света. А потом ты был индийским царем и в пятнадцать лет встретил меня, простую девочку из бедной семьи на рынке и полюбил. Ты обещал вернуться и через пять лет вернулся и сделал меня царицей. Мы поженились, и я родила тебе четырнадцать детей, но в тридцать четыре года умерла, прости. И ты построил мне Тадж-Махал. Я тебя люблю, спасибо. Он мне понравился. Мой дух там долго жил и сейчас в моменты смены тел я тоже пребываю там.
Когда ты уставал, ты прятался и был чаячьим пухом. Мне всегда бесили твои уходы из разумного существования, я пыталась рассердиться и забыть тебя. Но когда мне было очень тоскливо, и я хотела вернуться домой, я бросала все и приходила на берег океана, шла, бывало, несколько дней, а бывало и несколько веков, и садилась на пустынный берег, и ждала тебя. Ты всегда быстро прилетал и кружил вокруг меня свой пух, нежно касался шеи и щёк, а потом мы бегали наперегонки и ты всегда был быстрее, потом прыгали по верхушкам деревьев, потом ты взлетал высоко к звездам и спускался, чтобы нарисовать мне мой гороскоп в небе, указывая, как стоят планеты сейчас в моей судьбе, а я говорила - ты видишь фотографию прошлого, а ты сердился и не верил.
А потом ты укладывал меня спать, накрывал своей теплотой и нежностью и кружил пушинки, творя для меня балет маленьких белых балерин. Я просыпалась от холода утром, когда Северный ветер, ревнуя меня к тебе, разгонял твои пушинки по берегу и неистовствовал: хлестал по щекам, разбрызгивая слезы моря, срывал одежду, выгонял с берега, считая, что это только его дом. Жены Ветра - Волны - тоже зловеще шипели и посылали меня прочь. Я сердилась на тебя и, уходя, пыталась забыть снова и снова.
А последние несколько веков мы не встречались. Как ты жил все это время??? Что делал? Чем дышал? С кем ты? Что-нибудь болит? Как ты вообще?..».
Он вычитывал каждую буковку и особенно всматривался в промежутки, пытаясь понять существо письма. Хорошенькое развлечение! Что тут главное, важное, в чем тут суть? Чей это язык, что за стиль, что там спрятано между строк? И написал ей ответ, стараясь попасть в тон ее письма, шаря по карманам в поисках слов и междометий, невпопад задавая вопросы и где попало зычно восклицая восторгами…
Мимо!
- Нееет, это мне не интересно - я о правде.
Я Вас ясно спросила:
"А последние несколько веков мы не встречались. Как ты жил все это время??? Что делал? Чем дышал? С кем ты? Что-нибудь болит? Как ты вообще?".
Доктор, вы опять промахнулись!..
Он как мог защищался.
- Это Вы спрашивали не у меня. Я же не мог не ответить! Вам - не мог!
Я всегда стараюсь Вам! отвечать на каждое Ваше слово.
Тем более - Тебе!
Я - не мог!
- Ну не хотите правду, я Вас не неволю.
Ах, какая досада! То, его письмо, было все, чем он мог ее поразить.
Промах!..
И теперь он был полон решимости выбрать оружие понадежнее прежнего. И снова стал к ней пробиваться.
- Тебя можно убить, победить - невозможно!
Он тогда попросил: поставь, пожалуйста, запятую: «Убить невозможно победить». Она ответила: «Невозможно убить, невозможно победить, хочешь - можешь умереть… От любви».
Оказалось - сапфир!
Было над чем задуматься, он думать не стал:
- Я люблю Вас!..
И тут же исправил: «Тебя!». И рассказал ей о ней. Она не со всем согласилась:
- Вы распластали меня как ... лягушку…
- Как Лягушку Царевну!- орал он.
- … как лягушку в своей лаборатории и нажимали на разные точки, на болевые и точки наслаждений, Вы играли со мной точным нажатием иглы высвобождая из моего хрупкого существа океаны эмоций, и я содрогалась от восторга и ужаса, я рыдала от переизбытка эмоций и мыслей, и соленые реки, текущие по моим щекам были полноводны как Нил и Амазонка. Но когда я взглянула на мои зеленые лягушачьи лапки…
- Лапки?!! Нет! Лоза рук Царевны! - орал он.
- …зеленые лягушачьи лапки, я узрела, что они не приколоты к разделочной доске, и я добровольно отдавалась вашим развлечениям, на расстоянии позволяла вам безнаказанно издеваться и любить себя, разбавляя одно с другим, мешая нектар и кровь, чтобы чувствовать остроту разницы. Горячий черный горький кофе и снежное сладкое ванильное мороженное и еще много чего, водка с давленной земляникой и зеленым лимоном и лёд, наколотый ножом. Лед с острыми краями…
 О! Это было восхитительно!!!
Чего ж тебе еще?- думал он.
Прошло несколько дней…
(Из дневника: у нее такой вкус - лед с краями битого хрусталя!).
Был уже август, кажется, двадцать восьмое…
И вот снова ее письмо. Вот оно:
«Знаете, я задала и себе тот же вопрос что и Вам: а кто же я? И вот написала. Самое интересное, что я пока писала, не знала к чему приду - литературное исследование в прямом эфире - реал тайм. То есть, пишу, не знаю к чему приду и потом не переписываю. Вот что получилось: «Кто же я на самом деле? Нет, в самой сути? Я пока еще не сияющий в кайфе молчаливый сапфир, хотя я хотела бы, и даже не сочный свежий сельдерей, мечтающий быть съеденным вегетарианцем, я не Чаячий Пух, как один мой знакомый сногсшибательно утонченный писатель, который строит Пирамиду Совершенства и не совсем млекопитающая и двуногая прямоходящая, хотя хожу я прямо. Так кто же?
Я не знаю. Тюрьма для своего духа, комок плоти, состоящий из набора костей, ложки крови и обтянутый кожей цвета снегов Арктики. Нет, мяса нет. Комары меня не кусают - им больно - они ломают носики о мои кости. Да, точно, эгоистичный комок плоти, страдающей, стареющей плоти, алчущий наслаждений, жаждущий лелеяния своего хрупкого материального существа, качания на руках, поцелуев, много поцелуев, ласк, восхищений, повышенного внимания, любви до смерти и прочей дурманящей ерунды, убыстряющей движение к распаду…
Или я Дух, заключенный в тюрьму своего не вечного материального отображения в молекулах? И мне нравится это мое материальное отображение. Тело, которое Он дал мне в этот раз. Я наслаждаюсь им, мне повезло. Дай Бог, чтобы так повезло в следующий раз. Это мне бонус. Мне верят больше, платят больше, прощают больше, чем другим, от меня ожидают больше, меня любят больше, мне завидуют больше и тем самым больше забирают моей плохой кармы. Мне легко жить, но как долго это будет длиться?)
Как хорошо, что я не чувствую себя телом, время - это такое наказание! Но не для всех - я заметила, что некоторые люди с возрастом становятся только красивее. Это те, кто развивает дух. Так кто же я? Не знаю кто. Оторванная крупица Бога, носящаяся во времени, и в бешенстве и нетерпении пытающаяся снова и снова собой восполнить существо Бога, залепить ту неровность, от которой оторвалась).
Мне нравится бескорыстие - оно прекраснее прекрасного - это чистый Бог, суть его!!!! Все люди, совершающие бескорыстные поступки, одинаково красивы - именно это одинаковая возвышенная красота - это сам Бог. Если Вы в момент истинного бескорыстного поступка заглянете человеку в глаза - вы увидите самого Бога - вот здесь в метре от себя, его величие, любовь и непостижимую красоту. Я думала о том, что если бы я сейчас увидела Бога полностью, какой Он есть в моем сознании хотя бы? Какой бы была моя реакция?
И я собрала все прекрасное и сильное и могущественное, что я видела в жизни - все моменты прекрасных поступков знакомых мне людей, моменты бескорыстной любви, самопожертвования, творения, разнообразия природы, могущество стихии, непостижимость и величие Вселенной, все-все, что можно только вспомнить, что меня восхищало, поражало и делало безмерно счастливой всю жизнь. Я собрала все это - а это всего лишь мизерная часть, которую способен постичь мой разум, и потом умножила все это на бесконечность. Вот это и был бы Бог, как я его способна понять. И я подумала, что если бы Он предстал передо мной, я бы от восхищения и силы этой красоты просто разорвалась бы на атомы. На атомы!..
Это невероятно! Когда я прикасаюсь мыслями к этому исследованию в моем мозгу, я испытываю непередаваемый восторг и могу об этом думать долго, и чувствую счастье что Это Чудо существует в мире, и я могу прикоснутся мыслями хотя бы к его маленькой части. Я знаю кто я…
Я - песчинка, влюбленная в Бога».
Этот Текст есть чистое откровение! У него не было никакого права править его. Но он тот же час бросился вымарывать свой роман, вставляя в текст целые куски из ее писем! Да, теперь та, кто была там плоской и вялой набиралась сил и ума, и, что важно - света, и уже скоро лучилась не только неземной красотой, но и духом! Лилась в совершенство. Становилась, никто не верит - Богиней. Да, Луна на глазах приближалась, как комета Галлея, и ему казалось, что он может до нее дотянуться рукой…
И роман, конечно же, наполнялся живой жизнью, это уже был не тоненький ручеек, не тихая плавная река с кисельными берегами…
Роман ожил! Ниагара с Помпеей!.. Этот ее «экшн» сидел у него даже в паху! Дух захватывало!..
Вдруг к нему потянулись: «Бесспорный бестселлер!», это - шедевр. Он поверил словам успеха, кочевавшим теперь из уст в уста.
Пожар разгорался…
Теперь и академики, и все короли…. А принцессы!!?
- …и женщины полюбят тебя, - говорила она.
Почему она не спросила, нужна ли ему их любовь?
Надеясь теперь-то! заслужить ее восхищение, он отправил ей то письмо. С приложением.
Ответ не заставил себя долго ждать. Вот он:
«Я прочла приложение в письме... эпизод по мотивам моего письма - «кем ты был». Мне не понравилось... Более того, я, вдохновившись нашим общением, родила Вам агнца, такого беленького, нежненького, новорожденного. Отправила его Вам, чтобы Вы взглянули на него, какой он невинный - никому другому я бы его не показала! Он был только для Вас. Вы же обстригли его и пустили по миру. Кусочки его нежной облачной шерстки завернули в конфетные обертки, подписали " Шерсть агнца, пасшегося на Голгофе" и припрятали, чтобы продавать на Пасху возле ворот цирка. Мой бедный агнец пришел ко мне весь замерзший и окровавленный. Увидев, его я всплеснула руками, прижала его к себе: мой маленький! Он спросил: "Папа знает, что он мне сделал больно?". Я ответила: "Нет, милый, просто папа хотел тебе потом купить конфет и леденцов, он не подумал".
Я скорблю. Вы меня не совсем поняли. Не надо, не отвечайте...
Я - рыдаю!..
Это новое ее «Вы» убило его: «Я - рыдаю!..». А ее «Я скорблю» просто похоронило его. Скорбят ведь по умершим. Но восторг, восхищение Ею были так высоки и пленительны, что у него начались судороги в руках и ногах от нехватки воздуха… Затем сердце… Стиснуло так, что, казалось, ему уже никогда не стучать. Глаза же - во тьме… Абсолютный мрак, беспросветный… Ночь! Такая же, как ее глаза. Ну и, как того следовало ожидать, - снова галлюники: он улетел… К ней, наверное…
Его откачали…
Зачем?..
Когда он потом вернулся в себя и опять развернул то письмо - погас свет. Он сидел в темноте целый час. Светало. Он принялся за свой ужин: зверски хотелось есть. Значит, здоров, - радуясь думал он и, не разжевав, проглотил свою луковицу. Потом спал в забытьи целый день. И когда потом дали свет, он вернулся к своей Голгофе. Значит, - крест?! Избежать - ну никак!..
- Imiles, expedi crucem! (Иди, воин, готовь крест).
Он взмолился: «О, Господи!..». Потом были слова о чаше…
Никуда не надо ее нести! Дайте, дайте мне ее выпить!
Во Имя!!!
Ее имени он не произносил: он не смел всуе…
Пил, как воду…
И выпил до капельки… Свою цикуту!..
Хорошо!
И набрался смелости, сил… И на ощупь нашел зеленую кнопочку…
Зашипел компьютер.
Пошипи у меня!..
«Не надо. Не отвечайте».
Ее «Вы» снова резало слух.
И заспешили-забегали его пальцы-щупальца по буквам-клавишам, выискивая самые теперь главные, самые важные. Вот, что им удалось выщупать из алфавита:
«Не отвечаю, вырвалось:
Куска лишь хлеба он просил,
И взгляд являл сплошную муку,
Но кто-то камень положил
В его протянутую руку.
Я всю ночь наполнял оправданиями каждую клеточку общей тетради (1м × 1м × 1м, 5765 стр.) и ПОЭТОМУ не собираюсь оправдываться - не в чем!
Я - не предатель! И не цирюльник!
Я не сделал ничего из того, что Вы на меня навешали.
Его просто придавило это его новое «Вы». И он дописал:
«Если Ты меня разлюбишь, я - умру!..».
И твердо добавил свое теплое и нежное, как чаячий пух:
«Обнимаю…»
И всю новую ночь пытался представить себе эти объятия…
И не мог…
Потом тупо сидел, тупо глядя перед собой в надежде разобраться с самим собой: умрешь? Умру!.. Брось!.. А ты как думал?! И вернулся к тому письму с Голгофы, шкуродер, «папочка»…
Никакими конфетами и леденцами не заживить эту рану! Он представил себе: Пасха, ворота цирка, он сидит и торгует конфетами… Он представил себе глаза агнца, полные слез - Ее глаза… Он подумал: «он не подумал». Но это ж неправда!
«Ты раздел меня догола и выставил на всеобщее обозрение всем этим ротозеям. Голую…».
То распластал, как лягушку, то раздел догола…
(Из дневника: размечтался…).
Но это ж неправда! Можно ли раздеть Венеру Милосскую?
Ты - Богиня…
Не рассказывать о Тебе - значит обворовывать мир. Это как «Джоконду» запихать впопыхах в недоступный черный чулан.
Убери сейчас из истории Магдалину и цемент мира превратится в песок.
Мир - рассыплется…
Ты этого хочешь?!!!
Это было в том августе, и вот уже завтра осень…
Пришло время, Милая Моя, Явиться…
Миру!..
Разве осень над этим властна?
Пожар разгорался…
Поздравляю! - пишет он, - осень на дворе… Пришло время бросить свой ясный взор на тот август… Когда будешь пересчитывать своих цыплят, не забудь про своего желторотого… Он уже проклюнулся? Как думаешь?..
- Думаю, что это никакое не начало конца, - сказала Она, - а начало начал... Уж не знаю что это - награда или наказание?..
«Бог наказал любовью нас?..».

ПИСЬМО БОГУ 
…он ударил ножом, он смотрел в глаза, обнажал оскал,
Он глазами в моих перевернутых что-то искал
Поворачивал тело ножа и кромсая меня
Говорил, что меня никогда ни на что не менял
Даже рвался в поля за ромашковым светлым ковром
Просто вот не срослось…и текла неземная вода
Сквозь слепую меня, сквозь горячий чужой бурелом
Он крючками зрачков по распятому телу блуждал …
Вдосталь…не было слез…просто засуха…не было сил …
Нож шагал напролом…что ему до текучей воды…
Он любил меня так этим светлым холодным клинком
И просил меня выждать и выжить, конечно, просил...
Я уже не держалась на кончике жизни моей
И душа не взлетала а падала ниже земли
Я еще не успела ему нарожать сыновей…
Вон мои сыновья вдоль текучей воды побрели…
 
 
- И чем это ты тут занимаешься? - спрашивает Ли.
- Да вот…
Он, целясь, щуря один глаз, пытается попасть тонюсеньким, смоченным собственной слюной, концом шелковой ниточки в малюсенькое ушко блестящей иголочки.
- Есть! - наконец радостно восклицает он.
- Давай я, - предлагает Ли.
Он что же совсем безрукий: он не в состоянии пришить себе пуговицу?
- Я сам!
- И что было потом? - спрашивает Ли.
Он уже не первый раз рассказывает эту историю. Ей же - впервые.
- Здесь, понимаешь ли, - говорит он, - важно в голове разложить все по полочкам, да, надо выработать технологию успеха. Мгновенно! Нужны считанные секунды…
Он не только рассказывает ей, как там все было, он поучает…
- Слушай, я не могу на все это спокойно смотреть, - говорит Ли, и тянет к нему обе руки, - давай я.
- Я же сказал, - говорит он, убирая в сторону иглу с ниткой, - я сам.
- Пуговицу-то переверни…
- Ладно… Да, так вот…
- Я слушаю, слушаю…
Теперь надо завязать узелок и откусить лишний кусочек нитки.
- Их было пятеро, ровно пять…
- Ясное дело: ровно…
Нет-нет, думает он, этого не может быть… Ну и дурак же!..
- Понимаешь, это как если бы ты смогла смотреть двумя глазами одновременно в пять разных точек, понимаешь?..
- Конечно! Ты…
- Не мешай, пожалуйста.
- Ну, смотрю…
- Трое перед тобой и двое сзади…
- Вижу.
Не может? Почему же, когда он вошел, они вдруг замолчали? Словно набрали воды в рот. Разом! Жора даже отвел глаза в сторону, чего с ним никогда не бывало. А Ли так внезапно раскашлялась… Да ну нет! Показалось… Он стал, корит он себя, таким подозрительным…
Теперь он безымянным пальцем левой руки пытается снять с нижней губы откушенный кусочек нитки, ага! есть! Какое-то время он рассматривает его, затем большим пальцем помогает безымянному скатать этот кусочек в едва ощутимый шарик и потом просто сдувает его: пф!
- Здесь очень важно, - продолжает он, орудуя теперь иглой, как заправская швея, - очень важно не просчитаться. Важно!.. У тебя перед глазами должен быть… должна быть пятигранная пирамида. Если их пятеро.
- Пирамида?
- А?..
Он только смотрит на нее.
- Ну да! - говорит он, - твои глаза - это ее вершина, а мысленные взгляды твои - пять! - это грани, и они, ну, твои взгляды должны упираться, падать на каждого из этих твоих пятерых… Их тела - ее основание… Понимаешь?
- Что? - спрашивает Ли, - что-то не так?.. Ты так смотришь на меня!..
Неужели они с Жорой?..
Он ревнует?
- Да, - говорит он, не слыша ее вопроса, - на их смертельные точки, о которых я тебе…
- Я помню. Не затягивай так сильно нитку.
- Хорошо… ОК!.. Ах, ты Боже мой!..
Надо же! Уколоться!
- Не смотри ты так!
- Я даже глаза закрыла, - говорит Ли, - смотри!
Она смотрит на него, улыбается.
- И как только ты выстроил эту свою пирамиду, - говорит он, - потом все просто… Лучше, чтобы ты был босиком. Или хотя бы в носках, ну, ты понимаешь зачем?
- Понимаю.
- Да, ты должна до каждого из них надежно дотянуться, а не то… Пальцами рук и ног. Значит надо выбрать позицию, просто чувствовать. Это как, знаешь…
- Знаю.
- Те, что сзади должны быть первыми…
- Не испачкай, кровь же!..
- Я залижу…
Вот и, кажется, все готово: пуговица на месте! Теперь надо несколько раз для прочности ее ножки, обмотать ножку ниткой раза три-четыре и снова вывести нитку на внутреннюю сторону манжета, вот так…
- Туфли должны слететь с тебя, когда ноги твои уже оторвались от земли: рррраз!.. Ты должен парить над землей, как морская звезда. Ну, и бить этих, задних нужно в развороте одним ударом, подъемом ноги, тылом стопы… Сначала правой того, что сзади и слева: рррраз! Да по балде, по темени… И не опускаясь на землю так же, ну там, растяжечка, хлест, ну и тазом, тазом, всей спиной, ну, всем телом: чи!.. Понимаешь? Ты это делаешь запросто…
- Правда?
- Да, всем своим телом: чи! И ты снова стоишь лицом перед этими… Ну, а с тремя тебе теперь делать нечего, сама знаешь…
Теперь требуется узелок. У самой ткани манжета. В этом - проблема. Он всегда завязывается выше, чем надо. В этом проблема!
На самом же деле, он понимает: проблема в нем!
- Давай я!
- Сам…
В чем же, собственно, дело? В нем заселился червь недоверия? Чушь! Какая собачья чушь! Он никогда не поверит, чтобы Жора… Да никогда!.. Чтобы вот эти до боли родные губы… Ну, ты, парень и выдумал! Лечись, доктор!..
- Ну и тех, оставшихся я тоже… Движением таза: рррраз!..
Он аж подпрыгивает на пуфике. И вдруг орет:
- Урррра!
Так из него выползает бес недоверия. Зато узелок теперь там, где ему и следует быть! Вот так! Вот так-то!..
- Поздравляю! Ты легко справился!..
А то! Теперь подавай ему хоть тысячу узелков!
- Поздравляю, - говорит Ли еще раз, - ты с ними легко…
Теперь ниточку откусить у самого узелка. И не дрожать, не дрожать всем телом…
- Справился?
- А то!..
Нет, ниточка подождет: он не может, о Господи! он не может сдержаться:
- Ты с ним спала?..
Выстрел в упор: от этого не спрячешься! И тишина такая, что слышно, как прислушивается пуговица. Затем:
- Ты сдурел! Ты просто весь сдурел…
Почему она не спрашивает: «С кем?». Он хочет еще раз проорать свой вопрос, но Ли уже вихрем мчится из спальни, где он все еще пришивает свою пуговицу. Почему в спальне?
Значит, да, думает он, все еще держа себя в руках, значит, спала…
И вонзает теперь иголку до самого ушка себе в бедро. Чтобы не заорать на весь дом!..
Убью, сучку!..
А эта мысль его убивает: я его застрелю! Скотина!.. Лезет везде со своими бычьими яйцами… Конь!..
И теперь зубами извлекает иглу из бедра. И все-таки орет:
- Стой!..
Ага! Так она тебе и остановилась!
Ли успевает выскочить за дверь, которая захлопывается перед самым его носом. Он стоит босиком, придерживая одной рукой штаны, другая - на медной ручке.
Стоп, говорит он себе, не раскрывая рта, стоп, парень! Никуда она от тебя не денется. И возвращается на свой пуфик, чтобы откусить, наконец, свою ниточку.
Когда Ли входит, он как раз вонзил все свои зубы в эту чертову ниточку! Ладно: ниточка и сейчас подождет. Он так и сидит, перекошенный, свернув шею и, как придурок, приоткрыв свой черный от злости рот. И с надеждой заглядывает ей в глаза: это же неправда? Нет же? Ну, нет!?
- Конечно, нет, - шепчет она, - придурошный…
А в глазах только правда.
- Иди сюда!
Ли даже не шевельнулась. Она его боится? Чего ей бояться?.. Она делает неуверенный шаг, он, дрожа весь, встает… Он встает, стараясь взять себя в руки, втаптывает босыми ногами в свежий тес ливанского кедра сползшие на пол штаны и выходит. Чтобы искать аптечку? Кому нужна эта твоя аптечка?! Он выходит, чтобы не дать ей повода смеяться над ним. Разве он смешон? О, Господи, дай мне сил достойно пережить эти минуты!..
Когда он возвращается, Ли, стоя к нему спиной, совсем голая, застилает постель свежей простыней… Жалюзи опущены, и уже горит свеча на стеклянном столике… Ли, стоя к нему спиной, Венера теперь Милосская, наклоняется, чтобы расправить несуществующие складки… И смотрит на него из-под бритенькой своей теплой подмышки…
- Иди, - шепчет она, - сюда…
И качает головой так, что сноп ее черных, как смоль, волос, тоже шепчет ему: «Иди же…».
Они сговорились! И этот шепот, и приспущенные жалюзи, и эта бездыханная свеча… И эта шелковая спина с бархатными позвонками…
- Ты можешь не вертеть свою пуговицу?..
Они сговорились все тут! Им всем надо искупить свою вину!
Он идет, он идет… Устоять невозможно! Он идет на зов этого славного белого тела, этих черных, как смоль, волос, этих белых, как… Он идет как лязг лат на врага: сотру в порошок, сомну в…
Наконец, стук падающих каблучков.
И - «воск слезами с ночника на платье капал».
- Выпить хочешь? - спрашивает потом Ли.
- Охотно…
Это - освобождение?
Он не уверен. Это лишь перевод дыхания, передышка… Пар, конечно, выпущен, но ничего ведь не ясно. Он встает, наливает только себе и выпивает: да! Отпускает… Жар разливается, сердце отпускает, но не отпускает зуд любопытства. Это как больной зуб.
- Ты с ним спала?
Он стоит перед ней - весь голый… С пустым стаканом в правой руке, левая ладонь на затылке…
И теперь спокоен, кажется, спокоен…
Тишина. Он ждет ответа. Ли улыбается…
- Рест, что с тобой, брось…
Он грохает стакан о пол:
- Убью, - давит он из себя, - убью суку!!!
Ли сжимается в ком, поднимает над головой руки, защищаясь от его слов, как от удара. Затем тянет на себя простынь. Как щит. Такого она его еще не знает. Страшно?!! А ты как думала!.. Он тянет к ней руку:
- Идем!..
Она сжимается так, что синеют губы. А глаза - только крик!..
- Вставай же!
Он хватает ее за руку, но она вырывается:
- Нееет!..
Страшно? А ты как думала?! Он сдергивает с нее простынь и теперь, сжимая тисками своих рук ее запястья, стягивает ее с постели. Так они и стоят, Адам и Ева, сверля друг друга взглядами… Проходят, кажется, годы…И вот страх оставил ее, он знает этот прищур, этот ненавидящий взгляд…
- Оставь меня, - Ли пытается избавиться от его оков.
Нет уж!..
- Ты спала?
- Не твое дело!.. Мне больно!..
А как больно ему слышать это ее «Не твое дело»!
- Не мое?!
- Не твое!.. Уколи себя в голову… Придурок!..
Ах, придурок?!
- Ты - моя! Поняла?!
- С какой такой стати? Ха! Еще чего?!
И его уже просто несет: он не может не только унять дрожь всего тела, но и сдержаться: звук пощечины и его оглушает…
Ли улыбается…
- Ты…
Ее давят слезы…
- Ты…
У нее нет слов…
Наконец, ей удается взять себя в руки, слезы льются рекой, но она их не вытирает, только слизывает языком со щек, затем сглатывает и произносит:
- Ты, - говорит она тихо, глядя ему в глаза, - ничтожество…
И в подтверждение кивает: да, ничтожество…
И теперь, легонько высвободив руки из его сдохших и потускневших лап, ступая босыми ногами по осколкам стакана, голая, выходит из спальни.
А он пьет теперь из бутылки. Затем одевается…
Когда она, уже тоже одетая, распахивает дверь, чтобы уйти навсегда, он удерживает ее за ручку сумки, боясь прикоснуться к ее руке. Она только молча смотрит на него своим чистым открытым взглядом своих дивных прекрасных глаз: что теперь-то?
Молчание.
- Я…
- Молчи…
Это все?
Это - край…
Да, история…
- Ли, - говорит он, - я…
- Не надо…
Ну уж нет!.. Он берет ее сумку, и она отдает.
- Рестик, нет…
- Как так «Нет…».
- Так, - говорит она, - так… никак.
- Нет уж, милая…
Ли улыбается:
- Ты опять за свое? Уколись, милый…
Он стоит, молчит, затем щурится.
- Потаскуха!
- Пусти!
Он хватает ее, теперь бешеный, скрип зубов, злость заполнила жилы…
- Да ты…
Потом:
- Ты - как только что из парной… Мокрый весь, морда красная…
- Посмотрел бы я на твою…
- Я люблю только тебя.
- Да знаю я, знаю…
Когда она приходит в себя, уже в спальне, он сидит на корточках за стеклянным столиком, голый! с непременной своей шариковой ручкой в руке (ну и поза!) и что-то быстро-быстро крапает… На салфетках! Она видит: их уже целая гора! Его руки с синими веревками вен, по-мужски красивая линия плеч (Аполлон!) и, о, чудо!
- Что ты делаешь? - ее вопрос.
- Вот так! - восклицает он и втыкает, как врач скорой помощи иглу в ягодицу больному, втыкает свою ручку в салфетку: точка!
- Что ты делаешь?
- Написал уже…
- Что?
- Письмо! - говорит он, вставая, и чеша левой рукой затылок, - вот так!
- Какое письмо? Кому, милый?..
Теперь он смотрит на нее, но не видит. Думает. Затем отвечает:
- Кому же еще - Богу…
Но почему же она так и не спросила тогда его: «С кем?».
Ясно с кем: с Жорой…

ВРЕМЯ СЛЕЗ 
Плакал чумной барак: "Снова бардак в Раю...
Если бы добрый знак... Если бы - Гамаюн..."
Но закипал в росе в полдень февральский наст,
И выходил босой в рубище Бог из масс.
Нёс сквозь морозный дым нимба дрожащий свод,
Пялил через прицел томно прищуры взвод
Это моя страна. Это мои друзья.
Это чумной барак. Третья от печки - я.


- Боже, какие тюльпаны!
У Юли глаза просто выпали из орбит.
- Это мнеее?..
- Кому же ещё!
Мне трудно…
И уже слезятся глаза…
Казалось бы, что плохого в том, что я часами сижу по утрам на берегу речки, любуясь восходом? Вы видели, как сверкает роса на траве, когда первый луч…
Или в том, что я бросил камень в орущий динамик соседа? И попал!.. А что необычного в том, что…
Или в том, что я сутками пропадаю в этой сказочной паутине в надежде обрести там свой маленький рай?
Я, как сказано, еще и левша, и немножко картавлю, а когда волнуюсь, даже заикаюсь. И курю, когда выпью. И вообще во мне многое не как у людей. Я, к примеру, не посадил еще ни одного дерева, не выстроил дом… Я не понимаю, отчего люди не понимают меня, когда я спрашиваю, почему стрелки часов крутятся только вправо? Что в этом странного?.. Надо мной смеются, когда я рассказываю, как я, наполнив ванну теплой водой и высыпав в нее пачку соли, бухаюсь потом в эту славную воду и представляю, что купаюсь в Мертвом море. А когда мне дают линованную бумагу, я пишу поперек. Многих это бесит. Почему?..
Странный, странный этот ваш вяло-хилый, застиранный и заштопанный мир…
И все это - в самом центре Европы!..
Трудно мне?
А то!..
Но какое это счастье - трудиться до кровавого пота во благо людей!
Иногда я чувствую себя Богом...
Перекрестие оптического прицела лениво блуждает по счастливым праздничным лицам моих горожан, вяло качающихся на легкой зыби людского потока. Головы - как плывущие по реке дыни: круглые и овальные, желтые, желто-зеленые, серебристо-серые, выеденные солнцем… Указательный палец левой руки занемел от напряжения. Я давно заметил: если один глаз начинает слезиться, тотчас слезится и другой, и мишень тут же теряет свои очертания, расплывается в мареве, словно на оптику упала капля дождя. Или слеза. Я смотрю всегда только на то, что приятно глазу. Сейчас я смотрю на ее дивные большие глаза, иссиня-черные оливы, увеличенные оптикой моего прицела и стеклами ее очков в модной оправе. «Paris». Я привез их ей из Парижа, она, помню, бросилась мне на шею и усыпала поцелуями все лицо, глаза, губы... (Господи, неужели это когда-то было?!). Она давно мечтала о такой оправе с таким модным словом, которая придавала бы ее лицу привлекательный и респектабельный вид. Ты мечтала - пожалуйста! Для меня всегда было наслаждением превращать ее мечты в приятную повседневность и недоступную небесную сказку делать былью.
- Знаешь, мне не хочется…
- Юсь, - говорю я, - потерпи а, ведь осталось совсем ничего…
- Хм! Ничего…
Я из кожи лез вон, чтобы каждая ее, даже самая ничтожная прихоть, каждое самое крохотное желание были удовлетворены через край. И что же?..
Слеза снова туманит мой взор, я закрываю глаза… Я слышу:
- Знаешь, мне хотелось бы…
- Да-да-да, говори, продолжай… Требуй невозможного!
- Нет, я ухожу… Знаешь…
- Что, милая, что еще?..
Любит ли она меня так, как я мечтаю - бескорыстно?
Надеюсь…
Ведь если крупинки корысти закрались в нашу любовь, ее ткань вскоре будет раздырявлена и побита, как… Да-да - как пуховый платок молью. И тепло нашей любви тотчас выветрится при малейшем дуновении ветерка недоверия или обиды, не говоря уже о штормовых порывах жизненных ураганов и бурь.
Ни крупинки! Ни зернышка!
Не желаю…
Занемела рука. Разжать пальцы, отвести предплечье в сторону, сжать пальцы в кулак… Ну и кулачище!
Жара…
Желание убивать людей появилось у меня не сразу. Я рос старательным любопытным и послушным мальчиком…
Впервые я примерил ружье лет в пять или шесть, оно мне показалось стволом пушки. Я не смог его удержать, и дед подставил под ствол плечо.
- Нашел?! - помню, кричал он.
Я должен был найти в прорези прицела жестяную банку.
- Теперь жми!..
Мне нужно было нажать на курок, но он не поддавался усилию моего пальца, и тогда я потянул всеми четырьмя. Банка была прорешечена как сито, а я был признан своим среди молчаливых и суровых людей и причислен к клану охотников. Ружье стало для меня не только средством признания, но и орудием процветания. В олимпийской команде я стрелял лучше всех, но всегда был вторым. Только у людей есть такой закон: лучше не тот, кто лучше, но тот, кто хитрей, изворотливей, сволочней. Эта яростная несправедливость стала первой обидой, посеявшей в моей ранимой душе зерно мести и поселившей в сердце затаенную злость к этому миру. И чем дальше я жил, тем крепче укоренялось зерно, тем сильнее стучало сердце, тем звонче звенел колокол мести. Я искал утешения в книгах: Аристотель, Платон, Плотин… Нашел? Хм!.. Затем были Сенека и Спиноза, Монтень и Ларошфуко, и Паскаль, и… Я искал истину, роясь в пыли истории, как голодная курица в навозной куче. Августин, Сервантес, Рабле… Цезарь, Наполеон… Маркс, Энгельс, Ленин… Ага, Ленин… И теперь эти… нынешние заики… Эти не способны даже строчку сотворить, чтобы пополнить закрома истории зернами истины. Где они, сегодняшние Сократы?..
Сперва я пытался выровнять их горб. Я просил, взывал, уговаривал, причитал…
Я умолял, молил…
Затем бросился на них с угрозами и кулаками…
Меня били. Меня причесывали, гнули, ломали…
Дошло до того, что меня упекли в психушку. Но какой же я псих? Я - нормальный! Я, как сказано, только левша, только люблю солнце в росе, только…
Потом я пил.
Они забрали у меня Юлию, мою славную Юшеньку, Ййууу!..
Упыри!..
Да, это был надрыв, слом: трррресь!.. Словно из тебя с мясом выдрали душу.
Пил, не просыхая…
Они выкрали Юлю… И этим развязали мне руки.
Вскоре меня сделали снайпером, киллером в законе. Что меня потрясало: мои руки переставали дрожать, когда я брал винтовку! Это поразительно! С винтовкой в руках я снова обрел уверенность в себе. И ухватился за нее, как тонущий за соломинку. Замечу, что вообще-то я не заносчив и не страдаю манией величия, но в моих жилах течет теперь ледяная кровь. Тогда я сжег не одну ночь, оправдывая выбор своего жизненного пути. Но никакие оправдания, никакие уловки ума не смогли заглушить звона моего колокола. И хотя мстительность - черта слабого, я нашел в себе силы противостоять этому черному миру зла и насилия простым, почти незаметным способом - едва уловимым движением пальца. Сначала я жил, оглядываясь каждую минуту, но вскоре победил в себе страх и стал сильнее самого сильного. Но всегда помнил: чтобы воплотить на земле торжество правды, справедливости и добра, мы, сильные, не должны быть сильнее самого слабого. Конечно же, я испытывал жесточайшие муки, но мои мучения только упрочили во мне веру в необходимость искоренения зла на земле. Закон и порядок - вот мой девиз. Повсеместная справедливость - вот мое кредо. И любовь, и - любовь… Без любви этот мир сдуется, сдохнет! Нет в мире силы сильнее силы любви. Человечество давно истекло словами, нужно приниматься за дело. И если не ты, решил я, то кто же! А если кто-то, то почему не ты? С тех пор я смотрю на мир сквозь хрупкую, трепетно-нежную паутину оптического креста, сонно дремлющую на прищуре моего усталого глаза вот уже пятый или шестой год. Или седьмой?
Это месть?
Ага…
Жажду! Жадный!
Жадный? Да нет… Просто нет больше мочи терпеть!
Я беру обрывок листа чистой бумаги, пишу: «Не забыть заплатить коммунальные платежи!». Затем скотчем приклеиваю листик к наполовину опорожненной бутылке с вином.
Не забыть бы…
Наполовину наполненной…
Успех пришел, как приходит лето, и не стал, как когда-то хотелось, приятной неожиданностью. Да и что такое успех? Застрелить какого-то гада или пустить кровь какой-нибудь крысе? Я отказался от успеха, как отказываются, повзрослев, от плюшевых мишек и пластмассовых кукол. Не покладая рук, я занялся своей работой и взял себе за правило: если уж ты занят каким-нибудь делом, делай его хорошо. Да, блистательно! Лучше всех, раз ты хочешь быть лучшим. Не покладая ног, я пустился в дорогу за лучшим и, знаете, своего добился. Кто-то играет в карты, кто в рулетку, а я зарабатываю на жизнь выстрелами. Теперь я живу не спеша, без желания славы и жажды всевселенского блеска. Бывают минуты, когда я вынужден за что-нибудь зацепиться, чтобы меня не сорвало с петель, не слизало языком нетерпения и жуткой ненависти с лица планеты, и часто случается так, что приходится цепляться лишь за курок собственной винтовки. Я всегда среди людей, но как волк одинок и ищу утешения в грусти. Да, я праздную свое одиночество, как другие празднуют Новый год или день своего рождения, только без всякой помпезы, тихо, свято, смиренно, не на показ, а в самом себе. Я укоренил в себе одиночество и поселил в себе радость жить в стране без границ, без людей, без злости и зависти, без потерь… Я танцую свое одиночество и пою его, пью его как живительную влагу в знойной пустыне… Я его раб, который свободнее самого свободного из живущих на этой земле. Но я не только вполне самодостаточен, я и респектабелен, да-да. И вполне! Со мной носятся… И я, признаюсь, проявляю тайную страсть к тщеславию. Я же человек, и ясное дело, ничто человеческое…
Но скажу честно: если бы не моя Юлия…
В самом деле: что за шалости я себе позволяю?!
Жизнь, признаюсь, качнулась то ли вкривь, то ли вкось…
Да, так что ж!
Теперь ноет поясница. Очень неудобная поза для наблюдения за своими жертвами - сидя в кресле-качалке, ноги на подлокотниках...
И эта жара...
Паутина прицела настойчиво выискивает среди множества совершенно невыразительных безмятежно-радостных рож ее озабоченный лик. Господи, как же я знаю этот беспощадно чарующий взгляд ее удивительно удивленных больших черных, как южная ночь, дивных глаз, эту беспримерно милую улыбку с веселыми ямочками на щеках, эти чувственные сладкие сочные персиковые губы!.. Господи, как я люблю эти хрупкие глянцевые смуглые плечи и изящную лозу этих сильных и смелых рук, эту мягкую нежную шелковистость вон тех пальчиков с розовыми ноготками, и вот этот ветреный поворот головы, когда она на ходу смотрит из-под черной челки в сторону, и излом удивленных бровей, и вот эту родинку над верхней губой, и вон те по-детски выпирающие ключицы…
Господи, как же я знаю ее счастье!
Я закрываю глаза, чтобы ее счастье не ослепило меня. Разве я не рад ее счастью? Мы всегда так мечтали о той минуте, когда жизнь одарит нас чудом Неба: вы - одно, вечность - ваша…
Маска не то чтобы отчаяния, но легкой встревоженности, которую я нередко в последние годы замечаю на ее лице, теперь вызывает у меня лишь ироническую усмешку. Нет-нет, я уже не поддамся на эту твою милую, чарующую уловку, которая все эти длинные зимы и весны, осени и годы властвовала над моими чувствами, держа меня в узде праведности, в путах преданности и ожидания чуда.
Тень печали, прикрывшая легкой вуалью твои глаза, и теперь спит на твоих ресницах, но уже не заставит меня дрожать от нетерпения - чуда нет. Чуда нет! Его не было и в помине. Я дам тебе краешек чуда, крохотную зацепку, соломинку, нить, чтоб немыслимая глубина твоих глаз засияла восторгом, чтобы в них поселилась радость. Я дам тебе билет в новую жизнь. Ведь сейчас ты - мертва. В движении твоих губ мне легко угадать слова, с которыми ты обращаешься к Богу. Да, сейчас ты как никогда близка к Небу.
Я нашел тебя и теперь никому не отдам.
Никогда!..
Но сейчас я не чувствую запаха твоих волос.
Забегали на левой стопе мурашки - затекла нога… Нужно отложить винтовку, встать во весь рост, присесть, встать, потянуться, встав на цыпочки, поморгать глазами, глядя на тусклую лампочку, снова усесться в удобное кресло, ляжки на подлокотники, дотянуться до своей бутылки, сделать два-три глотка и - за дело. Еще столько работы! Я не знаю, на ком остановить свой выбор. Иногда мне кажется, что я забрался не в свою песочницу.
Я закрываю глаза, чтобы слышать ее: «...Куда-то мчусь, мчусь с высоченной горы в своей золоченой карете… Без лошадей… Мчусь… Лечу просто… По рытвинам и ухабам, по каменным выступам и уступам… Голова кругом… Отлетает золотая лепнина… вылетают из колес золотые спицы… А карета мчит, мчит, мчится… Рассыпаясь, разлетаясь… Вдребезги… Просто летит уже… Не касаясь ни ухабов, ни острых каменных выступов… Разлетаясь… Будто у нее выросли крылья… Парит уже над гладью вод… Туда, где меня ждет мой Небесный корабль… В белых парусах… И в алых, да-да и в алых-алых, как шеи фламинго… Ждёт не дождется… Ждёт ведь?..».
Ждет, ждет…
Да ты, золотая моя, у меня... Ну, чуточку, самый чуток. Да!
- Конечно, ждёт, - произношу я вслух самому себе, чтобы убедиться в правдивости и достоверности этого неистового ее ожидания, - ещё как ждёт!..
Юленька, милая моя, все ждут своих кораблей, но не все дожидаются.
Бац!..
Попал!
Это я грохнул Грина! С его Ассолью!
Бац! Еще раз!.. Чтобы все его буковки, славно слепленные и ладно сшитые, разлетелись как мухи…
Или как вороны?
И вы думаете, мне легко?
Не.
Но вот новая цель…
Эта пуля, я решился-таки, уже вылетела из ствола и спокойно летит к своей цели, и пока она в полете, пока она между нами и на пути к цели, я закрываю глаза, чтобы движением ресниц смахнуть вызревшие на них слезы. Мне нечего опасаться: ведь она не остановится на полпути, ее не сдует и легкий бриз, залетающий сюда с побережья, не притянет дурацкая улыбка бледной предполуденной луны, вытаращившей на меня бельмо своего белого немигающего глаза, моя быстрая пуля попадет точно в цель - как раз промеж голубых бараньих глаз этого кудрявоголового головоногого моллюска. Я вижу его впервые в жизни, но уже ненавижу. А что если пуля попадет ему в лоб? Вдруг дрогнет ствол. Это уже случается в моей карьере: кажется, все как всегда, вдруг - на глаза накатывается неторопливая слеза или дрожит ствол... Но стоит мне движением ресниц смахнуть слезы, стоит пошевелить своими крепкими узловатыми плечами и я снова готов приступить к делу...
Я выжидаю, чтобы мысль моя, поскольку мы с пулей, как уже сказано, одно целое, не увела пулю в сторону, не остановила ее на полпути. Раз уж пуля выпущена на волю, и эта воля для нее тщательно подготовлена, выстрадана и выверена, она должна найти свою цель. Этот долг оправдан всей моей жизнью.
Я весь просто дрожу, а кожа взялась пупырышками…
Во аж как!..
И я рад стараться! Я рад!..
Мы с моей пулей - как два глаза в поисках небесного света и как два уха в тишине храма, да, мы - свет и тень, светотень Леонардо да Винчи, из которой вырастают все краски жизни, все ее шорохи и победы, и радости, и разлуки…
Друг без друга мы просто ничто, пустота.
Кто мне сказал, что спасение в смерти? Что если он приврал? Люди ведь постоянно врут.
Теперь можно открыть глаза, взять бутылку и привычно сделать глоток, чтобы освежить не пересохшее горло. С чего бы вдруг ему пересыхать?
Можно даже на время, пока пуля совершает свой роковой полет, отложить в сторону винтовку. Даже встать и пройтись по комнате. Хотя я знаю, уверен, что она уже давно нашла твердь этого узкого крутого могучего лба моллюска-барана, но мне просто лень смотреть, как там обстоят дела. Мне скучно видеть, как вдруг дернется его голова, как расколется череп, разлетятся в стороны его кости (пуля разрывная), как выскочившие из него ошметья ляпнутся вдруг на бежевые обои, пачкая их в грязно-розовый цвет, как выпадут вдруг из орбит бараньи глаза и тут же лопнут как водяные шарики от удивления, как застынет от неожиданности черный зев рта, набитого грязью черных уродливых слов, как…
Скучно все это. Куда приятнее, снова уронив ресницы, впускать в себя маленькие глоточки нежной кисловатой прохлады, зная, что твои надежные друзья никогда тебя не подведут. Ведь преданнее и надежнее чем пуля среди своих друзей я никого не встречал.
Выбраться из кресла, броситься на единственный матрац, в одиночестве ждущий тебя на полу, закрыть глаза...
Думать, думать...
Хорошо, что комната совершенно пуста... Ее может наполнить теперь только Юля своим присутствием. Где же ты, Йййууууленька?..
Фотографии разбросаны по полу, приклеены липучками к стене, на репродукциях Гойи, Эль-Греко, Босха… На «Лице войны» Сальвадора Дали…
Твой милый божественный лик переполнил эфир... Кто может с этим сравниться? Рафаэль? «Джоконда»?..
Ха!..
Я не знаю, чем оправдан мой выбор. Я просто знаю, что он верен. Я еще ни разу не ошибся. Откуда мне знать, что он сделан правильно, я не знаю. Я знаю и - все. Как Бог.
Для меня гораздо приятнее представлять, что пули мои летят долго-долго, и все это время наслаждаться знанием об их преданности. Это знание вселяет уверенность в том, что мир еще справедлив и добродетелен, и что каждому воздастся по делам его. Ведь Вселенная как никто справедлива, и любая добродетель - это попадание в цель, в самую десятку. Это мой удар по врагу. Я же как никто добродетелен. Я щедро дарю миру добро и не вижу конца своей щедрости. Моя главная боль - спасти мир от уродов. Это - как кость в горле…
Я беру фотографии, разбросанные вокруг матраца как осенние листья, и в который раз рассматриваю нашу жизнь. Вот наша свадьба, у тебя такое выражение лица, словно ты идешь по луне, фата немного съехала на бок, зато розы… Господи, какие розы!.. Помню, их несли нам целый день, осыпали с головы до ног…
А здесь мы целуемся: горько!..
Мы красивы и счастливы…
Отдышавшись и справившись с дрожью тела, я снова ощущаю щекой приятный холод металла, я вижу: моллюск удивлен. И всего-то, и только! Его вытаращенные прозрачно-голубые бараньи глаза широко раскрыты. Впечатление такое, что они впервые увидели свет, новый мир для них высвечен солнцем, и они поражены его красками. А лоб цел. Ни следа от пули, ни царапинки. Разве может быть все это приятно глазу?
От такой восторженной откровенности у меня перехватывает дыхание. И я уже знаю, что какое-то время буду во власти инстинкта. Во мне пробуждается точный механизм, машина. Я даю очередь вслепую, веселую очередь наугад... Я жму на спусковой крючок до тех пор, пока в патроннике не остается ни одного патрона. Хорошо, что через наушники не слышно этого грохота...
Слышен Бах...
В такие минуты только он и спасает.
Брюхо мира распорото ором, точно острым гарпуном, из него вывалены кишки крика и окриков, приказов и приказаний, лязг гусениц и грохот гранат. Если бы по какой-то причине я снял наушники, мне пришлось бы устраивать охоту на эту ужасную какофонию звуков, которую человечество произвело на свет за время своего существования. Мир тишины, шелеста листьев и шума дождя, пения птиц и мелодий свирели давно погребен под обломками человеческого ора. Там, где сейчас обитает рыло человечества с такими лбами, как у моего барана, слышен только вой шакалов, барабанная дробь, только эхо разрывов… Я расстреливал бы каждый такой уродливый звук, не жалея патронов, ни патронов, ни бомб, никаких, даже атомных. Чтобы устроить им всемирный пожар! Чтобы рожа этого человечества никогда больше не вылезла из утробы матери-природы. Мир вообще стал кривым, на мой взгляд, и я не знаю, с чего все началось. Кто принес нам все эти негоразды и выверты?.. Ваш хваленый Homo? Ненаглядный Sapiens? Ну-ну... Вот что я вам скажу: если бы не было этого вашего разумного безумца, не было бы и угрозы существования Жизни!
Там, там, там, за стенами этого дома мир рушится, мрут, мрут люди, надвигается всевселенский пожар. И мор! И мор! Жадность, человеческая жадность - как спичка у стога сена, высушенного июльским зноем. Разве не так?
Вот какие мысли посещают меня в последние годы, вот почему я беру на мушку такие лбы. Вот отчего сомнения одолевают меня: хватит ли на всех патронов и бомб?
Я снова открываю глаза - лоб улыбается. Господи, как же я наивен: этот лоб не пробить моими пулечками, здесь нужен калибр покрупнее. Ровно три секунды уходит на то, чтобы пересесть к пулемету. Ну-ка, лбище, теперь что ты скажешь. Очередь, еще очередь, я не закрываю глаза, очередь еще и еще… Пули отскакивают от гранитного лба, как горох от стены. Вот это мощь, вот это твердь! Я восхищен непробиваемостью этой брони. Ну и лбище! Надо же! У неандертальцев лбы раскалывались от удара дубиной, этот же устоял перед пулеметной очередью. Фантастика! Такими бы лбами забивать в бетонные шпалы стальные костыли на железных дорогах. И еще раз я даю злую очередь, как бы контрольную, чтобы ко мне снова пришла уверенность в своих силах. Сколько же тупой непробиваемой мощи хранит в себе этот низкий бронированный лоб, сколько всякой нечисти упрятано за этой броней: тупости, серости, мрака… Я не слышал ни одной светлой мысли когда-либо вырвавшейся наружу из этого чугунного черепа. Только гадкая липкая матерщинная грязь несется из-под копыт его шакальих зубов, цыкающих в злобе. Мир чернеет, когда этот, беременный вонью и нечистотами рот изрыгает свои оглушительно косноязычные, нечленораздельные звуки. Из него несет нечистотами, как из канализационного люка. И я понимаю: здесь не обойтись без бронебойных. Что ж, к делу! Что называется, вслепую, нажать на курок: бац!.. Что там? Есть! Так и есть! Все случилось, как я и предполагал, тютелька в тютельку! Пуля, бронебойная пуля, очень точно и со всей тщательностью выбрана мною и верным глазом направлена в цель. Есть! Лоб пробит. Наконец-то!
Надо бы сказать, чей же это такой узколобый лоб… Этот головоногий моллюск... А, ладно... Это его кургузые куцые по-крабьи шевелящиеся пальцы прикасались к Юлиной коже, когда... Когда я об этом думаю, у меня темнеет в глазах. Этот колченогий недомерок…
Точка! Покончено!
А вот еще один кроманьонец. Этот мастодонт, когда говорит, кажется, что тянет на гора вагонетку с углем, и вот-вот укакается. У него невиданный запор мыслей! Я бы прописал ему увесистую горсть пургена. Ах, как он яростно шевелит своими клешнями-пальцами, взнузданными умопомрачительной дороговизны перстнями и кольцами, словно по буковкам выковыривая из своего хамоватого рта нужные слова. Но нужные не всегда приходят в его квадратную голову. Трудная, трудная для тебя эта наука - фарисействовать скисшими призывами и тухлыми лозунгами.
А знаешь, что в этом твоем трудном деле самое главное?
Уверен, что нет!
Главное, милый мой динозаврик, - не укакаться!
Этот Кинг-Конг...
Что это я с ним разговариваю - бац!..
Вот и это сделано. Я рад как дитя. Ну, еще бы! Еще одной мразью, да-да-да, еще одной нечистью на земле стало меньше. Кто может осознавать такое без радости? И теперь все камни в округе, вся трава и цветы, и деревья и птицы, и дома, и люди, наконец, вдохнут полной грудью, да, облегченно вздохнут, и легкие их наполнятся дурманом рассвета, а в глазах бриллиантовым бисером вызреют слезы радости.
За это не жалко пуль.
Но помилуйте, скажут, но помилуйте…
И не подумаю.
Ведь никакого принуждения я не испытываю. Никаких угрызений…
Закрыть глаза, поднять голову, потереть припухлые веки кулаком, открыть глаза: снова этот Дали! «Христос св. Иоанна». Куда Он мчится на своем Кресте, уронив голову в пустоту ночи? Устал, устал Иисус! Бедняга... Я Тебе подмогну, Боже...
Да кто тебе дал право, иногда спрашиваю я себя, кто дал тебе право вершить судьбы тех, о ком ты не имеешь ни малейшего представления, судьбы людей, народов и рас? Кто?! Что, нашелся еще один Робин Гуд, еще один Великий Инквизитор? Нет. Нет... Просто я... Я, представьте себе, чую зло, как волк чует мясо, как акула кровь, как птица тепло, как ваятель камень. Да, чую. Как слон, чувствующий приближение цунами, как гадюка близость землетрясения, как подснежник, пробивающий толщу умирающего снега и даже асфальта...
Я спрашиваю и не отвечаю. Ясно и без громких слов: моя совесть.
А это наше свадебное путешествие. Это, кажется, Полинезия. Или Гаити. Или Таити… Точно - Таити. Возле хижины Гогена, у ее развалин.
А здесь мы…
Моя работа уже много лет сопряжена с риском для жизни, и меня всегда удивляло, почему я до сих пор жив. Я пришел в храм.
- Верен ли твой путь?
- Не знаю, отче…
- Это грех…
- Никто не без греха…
- Я подарю тебе власть без единого выстрела…
- Нет такой власти, чтобы сегодня, сейчас…
- Да, нужны годы, века…
- У меня их нет, мне уже...
Нужно рассечь корень зла. Только так можно сохранить колыбель жизни.
И, разрубив путы душевного оцепенения, я ринулся в бой!
Мы в Париже. У Юли на Эйфелевой башне закружилась голова. Это от счастья, пошутил я тогда, она кивнула мне: да…
Мне казалось, что к счастью я прикасаюсь губами...
Участь и этого человеческого стада мною тоже предопределена, поэтому нет необходимости торопиться. Все они сегодня, наконец сегодня (сколько же можно за вами гоняться!), наилучшим образом устроят свою судьбу. Глупые, они еще не представляют себе всей прелести встречи со мной, не знают, что только я разрешу их страсти, освобожу от тяжких оков ответственности перед своими соплеменниками, от цепей совести, которая каждую долю времени стучится в двери их сердец. Вот и к вам пришел час расплаты: ответствуйте-ка своему народу за все его тяготы и невзгоды!
Я иду медленным шагом вдоль рядов с автоматом наперевес: кто тут у нас не спрятался, я не виноват. А, привет, Лопоухий Чук! Удивлен? Но чему? Ах, ты, паинька, ах, ты, зайчик… Ты, конечно же, не виноват. Что ты, как же!.. Попридержи глазоньки, чтобы они не повыпали из орбит, и уйми дрожь в ручонках, пальчики-то дрожат… И этот-то тут, зажирел, залоснился, сальногубый и с отвислым пузцом… Ну что, удается тебе до сих пор пробежать сухим между капельками дождя? Все еще мудрствуешь, мелешь своим бескостным языком всякую собачью чушь? Лезешь все, лезешь… Без мыла… О! А этот вот толстоморденький, толстоухонький, и вот этот, хваткий как плющ, и все другие чуки и геки, твердолобы и твердохлебы… Кузнецы и пасечники, булавки, скрепки, кнопки, швецы… Ну и шили бы себе свои наволочки и гульфики, нет же… Лезут, лезут, лезут, лизая зады простодушного люда. О, упыри! Все они, все здесь на одно лицо. Их рожи схожи, как капли мазута, но ни капельки не напоминают собой человеческие лица, куда там! - рожи, хари, свиные рыла с маленькими свиными, заплывшими жиром глазками, с отвисшими свиными лоснящимися подбородками и небрежной щетиной двух-трехдневной небритости, толстоухие, жирноносые, сальногубые и суконные с крысиным оскалом и побитые оспинами как молью, рябые… Рябые и сизые, отмороженные… В жизни не видел таких мрачных рож. Во упыри! Эти вандалы… Сатрапы! Они по нам словно танки прошли…Ковровая бомбардировка жадности и невежества! И этот мастодонт тут как тут! Липнет к своим соплеменникам со своей наивно-дауновской улыбочкой. Ты что, ожил?!! Во урод! Смертоносная паутина лжи и лицемерия затянула их зловонные рты, из которых вырываются наружу глухие нечленораздельные звуки. Это чудовищно! Господи, какими же пиявками Ты населил этот мир! Это не люди - нелюди. Дикие, дикие… Кабаны! Вот они захрюкали, засипели, заржали, заблеяли… Крррррррровососы! Слышны и рев, и лай, и шипение. Кроманьонцы! Каждой твари - по паре? Ну нет! Тварь - это достойно! Тварь - это восхитительно и совершенно! В этих же… И правда - в них нет ничего человеческого, кроме зловония, которое источают их сальные тела. Как же все-таки отвратительно вонюч человек!
Я их всех ненавижу. Ведь это они, творцы истории... Но мне их и жаль: все они очень больны!
- Я их всех ненавижу!
- Ненавидишь? Но ведь ненависть...
- Да, священна!
- Посмотри, какие у них морды - бронзовые… Все они больны гепатитом!
- Это не гепатит, милый, это зимний загар экваториальных широт.
- Йуууууу!..
Иногда я называю ее Ли, а, каясь, говорю ей «Ты» с большой буквы!
Этим я признаю свою вину, которую до сих пор не могу ни понять, ни сформулировать.
Я связал свои мысли в узел, не давая им воли роскошествовать в сфере философских потуг: быть или не быть?
Тут и думать нечего!
Я иду теперь твердым широким шагом, автомат наперевес, и черный зрачок ствола сам выбирает себе рожу, что покрасней, поувесистей.
Трататататататататататата-а-а-а-а-а-а-а-а-а-аааааа…
Я сею пули, как сеют пшеницу, широким размашистым жестом, ряд за рядом, чтобы они нашли здесь благодатную почву, заглушив навсегда в этих рядах всходы чертополоха. И поделом вам, хари нелюдей, поделом, отморозки и …
Мне незачем объяснять, как так случилось, что они собраны здесь все вместе, в одну, так сказать, кучу и по первому моему желанию в прицеле появляется то один, то другой, то третий, и стоит мне захотеть пустить пулю в лоб какому-нибудь ублюдку, и моя прихоть тут же исполняется: бац…
Меня захватывает мысль: что если все они навсегда будут вычеркнуты из истории человечества? Оно станет счастливее? Будет ли оно снова накапливать в себе зло, и упадет ли наконец Небо на Землю! Воцарится ли торжество Справедливости?
Я не могу ответить ни на один из вопросов, но мне нравится эта идея: что если история человечества лишится всей этой трескотни, и человеку не за что будет зацепиться.
О, упыри! С каждым появлением на свет божий кого-нибудь из вашего племени, какого-нибудь горбатого душой или колченогого умом уродца человечество обретает жажду вечного недовольства собой, и тогда ему нужны киллеры.
Но помилуйте, скажут мне, но помилуйте…
И не подумаю.
- Ли, постой! Ты куда? Там нет жизни, там смерть…
- Смерть повсюду... Нужно жить, а не...
Хм! А я что делаю?!! Сказать по совести... Что есть эта самая совесть?
Кому-то может показаться, что я выпил лишнего и мозг мой опьянен жаждой лучника или рыбака. Как бы не так - я трезв как стеклышко. Я и не псих. Никто не может уличить меня в том, что у меня сдали нервы. Я просто-напросто радею за торжество справедливости. Это мои земные хлопоты. И разве я последний мужчина на земле! Одиночество? Об этом не может быть и речи! Я не то чтобы одинокий отшельник, нет, но я очень уединен.
И, знаете, мне приходится делать усилие, чтобы мысль моя не отправилась по дороге беспечных скитаний и не сорвалась в пропасть плотских желаний и вожделений.
Это - трудно.
«… и будь смиренным, - слышу я Жорин голос, - ибо ты сделан из грязи…».
Быть смиренным в этом черном мире?!
И не подумаю!
«… и будь великодушен, - снова слышу я, - ибо ты сделан из звезд».
Так-то лучше! Я весь пропитан этими звездами великодушия!
А здесь мы в Ватикане. Понтифик еще бодр и здоров. Какая у Ли восхитительная улыбка! А какие глазищи! Пропасть!.. Глянешь - голова кругом… И уже - летишь…
Спасения - нет!..
Я себе еще тоже нравлюсь…
Что это: кто-то ломится в дверь?
Страх?
Да нет… Не-а!
Страшно было получить от деда затрещину…
Теперь страха - нет.
Закрыть глаза, открыть глаза, передернуть затвор…
- Стоп! - говорю я самому себе, - Стоп. Передышка!
Я стал разборчивее в выборе жертв и уже не палю без разбора в кого попало лишь бы утолить жажду мести, я теперь тщательно оправдываю свой выбор, разговаривая с собственной совестью, как с Вифлеемской звездой. Я, и правда, дал слово быть глухим ко всему, что может мешать мне утверждать справедливость. Пока в корзине не останется ни одного патрона. Слышите - ни одного!
Ладно. Кто следующий?
Жизнь в оцепенелом исступлении?
Нет-нет! Жить мне нравится!
Зачем же я кошусь на зашторенное окно? Чтобы снова смотреть на шафранное око воспаленного солнца, затерявшегося в мареве лесных пожаров? Вот и снова Россия в огне из-за этих вот…
И мой генерал, и головоногий моллюск, и мастодонт, и стадо властителей с Плюгавеньким во главе - все это так, лишь чердачная пыль. Дело ведь не в том, что…
Все дело во мне. Все дело, конечно, в том, что…
Вы спрашиваете меня, кто я? Ха! Камень подними - и я там, дерево разруби - я там…
Вот так! Я пришел к вам, как тать…
Не ждали?
Да, и вот еще что - запомните: в этом своем священном деле я - мастер.
- Аааааааааааааааааааааааааа! - ору я.
- Своим ором, - говорит Юля, - ты оглушаешь Вселенную.
Но я же, я же не могу не орать! Тише! Тише вы все…
Своим ором я хочу оглушить не только Твою Вселенную, но и себя. Как вы не понимаете - в моем оре - тишина мира!!!
     «Иногда нам кажется, - снова слышу я Жорин голос, - что жить в этом мире невозможно. Но больше негде».                                                                          
Где-то я это уже слышал. Джек, кажется, Джек Керуак. Или Сенека. Может, даже Монтень. Все они на один лад твердили – негде, негде… Vivit sub pectore vulnus (Живет в груди рана. Лат.).
Мне ненавистен не только мой современник, но и Одиссей, заставляющий выедать глаза Пенелопе своим ожиданием - бац! И Отелло с тисками своих черных пальцев на белой шее Дездемоны - пожалуйста: ба-бах!.. Было бы разумнее расквитаться с самим Шекспиром за все его выдумки и загадки. И Отелло, и Дездемона продержались бы какое-то время. И Ромео, и Офелия, и Джульетта, и Гамлет…
А леди Макбет, а Антоний со своей Клеопатрой?
И у них был бы шанс.
Но стоит мне закрыть глаза - и их нет, а открою - в прицеле уже другой лоб. Чей же это высоколобый череп? Сократ. Ах, Сократ!
Закрыть глаза, открыть глаза, бац, бац, бац… Не оскудел бы запас патронов, не свела бы судорога палец. И не следует торопиться, справедливость очень терпелива, она не терпит суеты.
Смахнуть со лба пот рукавом…
Я не припомню за собой такого - вкалывать до седьмого пота… Да-да, требуется увесистая лопата, чтобы сгребать в кучу весь этот урожай!
Нам так и не удалось побывать в Кумранских пещерах. Нет, сказала тогда Юлия, Иерусалим не для меня.
А вот, лежа в водах Мертвого моря, она читает своего Ронсара. Дался он ей!..
Теперь таинственный и ненавистный квадрат Малевича, задающий мне уйму вопросов, это черное окно, форточка в ночь, по сути - дыра, через которую мне предлагают рассматривать мир. Почему квадрат, а не круг? А не ромб или параллелограмм, не овал или шестипалая звезда - лапа, в которой легко уместился наш шарик земли? Почему? Почему черный, а не красный, как красное колесо, почему не синий, как губы удавленного, не желтый, как глаза палача или, скажем, не фиолетовый, как нос алкаша? Почему, почему?.. Мне бы больше подошел малиновый, как мазок зари или нежно-розовый - как шеи фламинго. Но не этот ненавистно-призрачно-черный, не коричневый, не голубой и не змеино-жабье-зеленый.
Итак - бац! И квадрату крышка, в самом сердце квадрата - дыра. С вишневую косточку, (калибр - 7,22 мм). Теперь очередь, но какая! Девять дыр вокруг главной дыры - как сияние славы, круг ровнехонек, как края дыры. Не каждый на такое способен. До квадрата такой слепой черноты труден путь, а до россыпи дыр - короток: бац!.. Экий кураж! Это просто пожар в груди!
Ах, какая прелесть - Ты в черном свитере вполоборота!
Игривая челка, прислушивающееся к моим словам и краснеющее от моих комплиментов, прелестное ушко… Ждущее моих поцелуев…
А какая кисть!
И какие пальчики - пальчики оближешь!!!
 «Я целую Ваши руки, завидуя тому, кто целует всё то, чего не целую я».
О, держиморды, возьмите себе весь этот гнилой гнусный кашляющий и заикающийся мир…
Оставьте мне мою Ю!
Но куда, брат, тебя занесло? В самом деле, не пьян ли, не псих? Нет, не пьян, нет, не псих. В мире столько закрученных вывертов и гипербол, столько глупости и простоты - ум кубарем. И на все, я же знаю, не хватит патронов. Поэтому я выбираю главные мишени, превратившие гармонию в хаос. Скажем, Гамлет. Или Матисс. В чем мантисса Матисса, где кончается Джойс? И с чего начинается совесть? И другие вопросы…
Гамлет - маска или порно? Тень игры или верх тревог? Сколько этих Гамлетов бродит по свету? Жизнь - театр, и в каждом из нас сидит Гамлет. И Отелло, и Дон Жуан…
А, да что там - все просто: бац! Гамлет мертв. И никто не встает на его защиту. А этот-то кто, вон тот в точечку или в капельку? Ах, Моне или даже Мане? Нет? Сера? Ах, Сера! Или даже Сезанн! Ах, Сезанн… А мы - тюк его! Бах-бац-бам, тра-та-та, тратата… В каждую точечку, в каждую капельку - бахбацбам… Дзынннь! Просто вдрызг! Что за вкусы, что за выверты. Вы взгляните, взгляните на это - Саль-ва-тор-да-ли! Ах-да-ах! Да, Дали!.. Что за липкое тесто времени, а корабль что в сетях паутины? Гений пука и помочи мочи. У меня ни капли жалости. Есть еще патроны? А порох? А злость? Есть! Полно! Хватит, хватит, и не надо жалеть…Я-стре-ля-ю-во-все-то-что-мне-не-на-вист-но.
 Как сказано - я уже пленник своей величественной страсти...
 Но и раб, и раб...
Стопстопстоп, передышка, мир. Лоб мой взмок и ладони влажны… Перекур. Передышка. Пива! Нужен пива глоток. Или рюмочка коньячку? «Где же кружка?». И где же моя бутылка с вином? Наполовину пустая. Или все еще наполовину полная? Лечь на спину, ноги выбросить на растяжку, руки - в бок, веки - напрочь, запечатать, задраить, как люки в танке, темнота, ночь, тишина и покой… Ни единой мысли, ни плохой, ни хорошей, ни шевеления ни одной мозговой извилины, ни ветерка, мозговой штиль, а не шторм, мертвая тишина, мрак вселенского Абсолюта…
Ты же пьян, таки пьян!!!
Ничегошеньки! Я?! Ни-ни…
Полежать, поостыть. С десяток секунд… три, четыре… целая минута, и вдруг назойливая тревожная мысль: хватило бы только патронов! Хватит, хватит… Сэкономлю на ком-то, на толстотелом Рубенсе или на тонюсеньком жалкеньком Кафке. И на Ге, и на По, можно и на Ги де Мопассане или на Золя… На Чехове! Да! И на «Крике» Мунка! Да, на крике… И еще на Гомере, на Гомере - точно! И на…
Но не на де Саде… Не на…
А всех этих гегелей и спиноз, шопенгауэров и шпенглеров, марксов, энгельсов с их гегелями и фейербахами - всех в расход. Ведь это они все - творцы истории - сделали мир таким кривым и вонючим.
Всех - к чертям собачьим!
И вот здорово! - как только они стали моей легкой добычей, у меня пропало желание нажимать на курок. Но дело сделано, ничего уже не вернешь. Хорошо, что Леонардо удалось ускользнуть. И Цинциннату, и Цинциннату!.. Дон Кихот? Как же, как же… Ускакал! А вот Пантагрюэль… Пс… И Сенека хорррош! Ха-а-а-а-рош!..
Я понимаю: все это только пена моей ненависти к этому миру, только пыль…
Отлепилась бумажка на бутылке, я приклеиваю ее еще раз. Читаю: «Не забудь…».
Я, конечно, готов запустить ею в стену - бац!
Смахнуть слезу…
Я расстреливаю Наполеона и Гамлета, и Дон-Жуана…
Стоп, а этот-то кто? Переметчик... А, попался! Тут, тут и этот ублюдок! Что за имя такое? Надо же - Пере-Метчик! Надо же! Так выверено и точно! О, мокрица! А я уже было убоялся его потерять. Как же он выполз на свет божий? Кто, кто взял на себя труд выволочить это чудовище из логова тьмы и невежества? Какая сука? И всех этих рябомордых горилл и квадратноголовых кинг-конгов? Какая сука?..
Меня часто спрашивают, зачем я так красно и яростно называю эти черные имена. А как же! Я их не называю, видит бог - выплевываю. Я сыт этой блевотиной, сыт по горло... И должен же этот мир в конце концов выпрямиться, прозреть. А для этого он должен знать всю эту нечисть поименно... Чтобы даже их внуки и правнуки, а потом и праправнуки сочились судорожным стыдом при одном только упоминании этих существ. И не беда, что у этого Еремейчика нет и не будет собственных детей - тут уж, слава богу, природа и история отдохнут - у него не будет не только будущего, у него не будет даже спичек, чтобы разжечь под собой очищающий огнь - милостивый костер покаяния...
И еще: это то, что выпирает, и от этого не спрячешься...
Руки так и чешутся... Да что руки - зубы! Эти вандалы… Эти сатрапы…
Мне бисировал бы весь мир, если б знал, от какой мрази я его избавляю!
А вообще-то это широкая философская тема. Трудная…
Жаль, что никому нет дела до моей философии очищения и преображения: мир - вымер!
Заели комары… Жалобно-жадно атакуют, жужжа, зудят: ззззззззззз…
Бац!..
Ну, кто там еще?..
- Да ты спишь!..
Сплю?! Ах, я - спал. И все это мне только приснилось. Сказывается бессонная ночь, ведь работать надо и днем, и ночью.
Работать! Патрон в патронник…
А какие бы ты хотел, спрашиваю я себя, чтобы здесь взошли всходы? Да, какие? Если ты только и знаешь что сеять свои свинцовые пули ненависти и презрения.
Я хочу лелеять и пестовать ростки щедрости, щедрости…
Щедрости! Неужели не ясно?! Нате! Хорошего - не жалко!
Мне вдруг пришло в голову: «Не думай о выгоде и собственном интересе. Это - признаки бедности. Чистые люди делают пожертвования. Они приобретают привычку Бога».
Это - Руми…
Бедные, бедные скряги-толстосумы, когда же вы, наконец, приобретете в собственность не только реки и острова, не только дворцы и замки, не только маленькие планеты…
Но и привычки Бога!
Ведь жадный - всегда больной.
Мои пули - пилюли для Жизни…
- Юююууууууу!..- ору я, - помолчи, послушай!..
- Не ори ты, я слышу, говори…
- Ты-то можешь меня понять, ты же можешь, можешь!..
- Ты - верблюд.
- Я - верблюд!?
- Тебе никогда, слышишь, никогда не пролезть сквозь игольное ушко.
- Мне?! Не пролезть?! Да я…
- Твой мозг отягощен местью, как мешок богача золотом.
Сказано так сказано. Сказано от сердца.
- Юленька, - шепчу я, - я не верблюд. Вот послушай…
- Ты - пустыня.
Ах, эта бесконечно восхитительная, таинственная и загадочная пресловутая женская мужская логика!
Но Юля - за Руми, я знаю. И за меня!
А что мне делать вот с этой красивой страной? Глобализм! Глобализм не пройдет, решаю я, и беру на мушку Америку. «Yes it is, - думаю я, - its very well!».
А вот и Здяк! Хо! Ну и боров! Архипов бы сказал: хряк!
Крррохобор!.. Взяточник!.. Ворье!..
Академик?
Да какой там - шпана, местническая шушера!..
Бац…
O tempora, o mores! (О времена, о нравы! Лат.).
Я подслушиваю и подсматриваю, выведываю и даже вынюхиваю. Это подло, я знаю. Но я веду себя так, как подсказывает мне мой инстинкт правдолюбца.
Ах, знай я, что мне придется разруливать весь этот мерзкий мир, я бы…
Это снова стучат?
Я ищу оправдание своей странной страсти, объяснение… Я так думаю: чтобы выправить горб этого мира, нужна воля. Воля есть. Теперь нужна вера: ты и твой Бог, и твоя Вселенная - едины. Это бесспорно! Значит…
И я снова хватаю бутылку.
…значит, думаю я дальше, значит…
Я ведь не насилую себя, не принуждаю себя жать и жать на курок, целя свои пули в морду мира, я это делаю и без всякого наслаждения, подчиняясь лишь одной-единственной мысли - Вселенная справедлива. Значит я - карающая рука Бога! Бог и выбрал меня, чтобы вершить Свой Страшный, но и Безжалостно Справедливый, Свой Тонкий и Выверенный, да-да, Воистину Филигранный Страшный Суд. Над людьми. Ведь люди - это самые тонкие места Жизни! И все эти павловы и здяки, рульки и ухриенки, и уличенки, переметчики и чергинцы, штепы и шапари, и шпуи… все эти мытари и жнецы, бондари и швецы, все эти шариковы и швондеры, это шшша-акальё… эти стервятники и гиены, что так падки на падаль, эти лавочники и мясники, эти шипящие, сычащие, гавкающие и блеющие…
Все эти головоногие моллюски и пресмыкающиеся, членистоногие и…
Мокрицы и слизняки… Вся эта плесень…
Клопы!..
На вые жизни…
Птьфу!..
- Аааааааааааа…
Какая липкая мерзость…
Планарии! Во: планарии… Из жадности у них рот сросся с задницей.
Вооооооооо-ды!.. Воды!.. Хоть руки вымыть…
Господи, сколько же их развелось! Неужто и Небо уже ослепло?!!
Какая немыслимая средневековая тоска видеть эти часто икающие и срыгивающие слепо-немо-глухие сытые рожи, словно завезенные сюда с острова Пасхи! Какая каменная тоска!
Я понимаю: жизнь уйдет в песок, если я отступлюсь.
Я не хочу, не могу больше ждать нового очистительного Всемирного Потопа. Когда там эта земная ось даст еще крен? Когда там врежется в Землю какой-то там астероид или комета Галлея, или Апофис? Кто сказал, что в 1012 году? Нострадамус? Кейси? Мессинг? Или эта Глоба?..
 Не-не, 1012 год не для меня.
«Остановите Землю, я сойду!»
Я бы и этот чертов коллайдер разнес вдребезги…
«Не надорвись, милый…».
Да-да, я тебя понимаю, милая Ю, нет ничего более отвратительного, чем месть. Но иногда, понимаешь, даже самое отвратительное играет неизменно очень важную роль - отражает блеск прекрасного! Так разве я не прекрасен в своем порыве очистить лик Земли от заик? От лая гиен и вони корыт…
Смотри, смотри, как сияют мои глаза, когда я своими смертоносными пулями рушу устои этого мира хапуг и ханжей, невежд и ублюдков? Разве благоговейный блеск моих ясных зеленых глаз тебя не радует? Ведь, как и любое другое, мое кровопускание - врачует! Оно - плодоносно!
Понимаешь, мы ведь не должны быть сильнее самого слабого, самого обездоленного, но мы должны быть сильнее всех этих мастодонтов и монстров, всех этих уродов и упырей!.. Должны! Мы же в неоплатном долгу перед вечностью…
- Ты и меня пристрелишь? - спрашивает Юля.
- Тебя? Как можно? Тебя - нет…
Почему наушники сняты? Мир орет точно его режут на части!.. И этот неумолкаемый стук… Я снимаю наушники, и ор мира вонзается в уши: болььььь!..
Время от времени я замираю… Fuge, late, tace, quiesce! (Беги, скройся, умолкни, успокойся! Лат.). Я заставляю себя прислушаться к себе, утихомирив бег собственной плоти. Бежать? Но куда? Куда ни глянь - везде люди… Слушай, спрашиваю я себя, неужели все это доставляет тебе удовольствие? Неужели…
Нет-нет… Какое же это удовольствие? Это бальзам на раны моей нежной души, ага… И никакое, скажу вам, не удовольствие…
Что ж тогда?
Это - оргазм, думаю я, и запрыгиваю в наушники…
Там - Бах… Вот спасение!
Понимаете, есть Бах, и есть остальные… Поэтому - Бах!..
В патроннике, я знаю, предпоследний патрон. И еще один - про запас, на тот случай если…
Никаких «если»!
Ну же!
Я жму на курок что есть силы! Но нет! Ничего! Ни высверка из ствола, ни отдачи в плечо, ни шороха, ни звука…
Неужели осечка?! Значит - промах, крах… Но вдруг - темень, ночь. Я погружен в темноту, как в преисподнюю ада. Что, что случилось?! Ни звука в ответ. Тишина. Жуть. Мне страшно шевельнуться, страшно закрыть глаза. Я сдираю с ушей наушники, но от этого в прицеле не становится светлее: там - ночь, тьма, ад кромешный. Я не могу взять в толк: я мертв, умер?..
Где-то ухает молот, визжат тормоза, и вскоре я слышу, как капает вода в ванной, затем слышу собственное дыхание… И этот неумолкаемый стук!..
Жизнь продолжается. А я сижу в темноте и не предпринимаю никаких попыток что-либо изменить. Наконец щелкает замок входной двери, а за ним выключатель. Света нет.
- Кто-нибудь в доме есть?
Юсь! Вернулась! Йусссенька… Тебя отпустили!..
- Да, - произношу я, - есть.
- Почему ты сидишь в темноте? Накурил!.. Здесь же…
- Тебя отпустили?!
- И в такой духоте? Здесь же нечем дышать!
- А, - с досадой произношу я, - опять свет отключили…
И снимаю свою натруженную ладонь с мышки компьютера, закрываю теперь без всякого страха глаза, надо же им дать передышку, и спрашиваю:
- Ты вернулась?
- А ты все стреляешь?..
- Без этого наша жизнь была бы не полной…
- Лучше бы ты… Свечу хоть зажги…
Лучше?!! Разве может быть что-нибудь лучше?
Я молчу. Я жду, когда снова дадут свет, ведь у меня еще столько патронов! И еще один, про запас…
- Я сама заплатила, - говорит Юля, - тебя не допросишься.. Окно хоть открой…
И тотчас дают свет! Ну, слава Богу!!!
- Ага, - говорю я, - спасибо.
- Пожалуйста… Ой, что это у тебя с лицом?
- А что?
- На тебе лица нет!
Я жду, когда придет время слёз. Я люблю (садюга!), когда озерца слез вызревают в её дивных глазах. И совсем неважно - это слёзы радости или грусти, восторга или печали. Её слезы - немой крик души! Непомерный ее труд. Своими слезами она дает жизни шанс на спасение.
Я жду…
И вдруг ясно ощущаю: да! Это ее запахи, именно так пахнут ее руки, ее шея, ее волосы…
- Ой, что это у тебя?
Юля тянется рукой к моему лбу, к вискам, нежно прикасается, затем смотрит на свои славные пальчики.
- Кровь?.. - она смотрит на меня с удивлением и, наконец, я вижу в уголках ее глаз бусинки слёз.
Наконец-то! Пришло, пришло-таки время слёз..
- Ах, кровь, - произношу я как можно более равнодушно, - это же… Знаешь… Это кровь Христа…
Это правда! Росинки кровавого пота на моем лице - свидетельство непосильной работы! Эти капельки, просочившиеся на кожу из-под тернового венца, священной тиары, которую я вот уже целый день и всю жизнь чувствую на своей голове, - это капельки моей нежности к миру...
У Юли больше нет слов, только слезы, которые я собираю в свои натруженные ладони. Это наша с Юлей Стена Плача.
И опять вдруг - тьма!
Тишина такая, что слышно, как тает воск свечи…
Когда в дверь снова стучат, я тянусь рукой к настоящему автомату, ощущаю его металлическую прохладу, мягко передвигаю рычажок предохранителя в нужное положение… Тссс-сс-с-с…
Где-то ухает молот, вколачивают сваи, строят дом… Вскоре принесут саженцы, разобьют цветник…
Живут люди, жить им нравится...
Живите… Не жалко…
Но бывает на тебя вдруг такое находит, вдруг такое наваливается!..
Ыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыы…
Ты притиснут, придавлен, вколочен, вбит, вжат!..
Влип!..
И терпение лопается…
Ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа……
Вот и ищешь спасения: за что зацепиться?! За спасательный круг, за соломинку…
Или за курок?
О, уроды, дайте же, дайте же мне еще хоть крупицу света!
Тьматьматьматьмать…
Вот такая игра…
Не представляю, как бы я жил без своего ноутбука.
Я бы… сдурел.
Раб…
Это признание самому себе меня убивает!
Но я, как никто, этим и жив! Жив!
Юленька, я - жив! Слышишь?!. Убить меня не под силу всем этим ублюдкам и кровососам. И ты ведь не зря когда-то сказала: что нас не убивает, то делает нас сильнее! Сильнее до судорог в горле, до слез…
Наконец, - снова свет!..
Надеюсь, мне удастся еще хоть на йоту приблизить вожделенный конец этого гнусного мира.
Значит так:
смахнуть слезу…
ощутить горящей щекой холод стали…
бережно нащупать указательным пальцем…
извив курка…
- Вот смотри, - говорю я Юле, указывая бровью на экран компьютера, - видишь?.. Читай… - и сам читаю ей:
- «ГОСПОДИ! СМЕРТИ ПРОШУ У ТЕБЯ! НЕ ОТКАЖИ, ГОСПОДИ - НЕ ДЛЯ СЕБЯ ВЕДЬ ПРОШУ…».
И все это - в самом центре Европы! В самом ее пупе! Открывая им двери веры, я все-таки прошу этим упырям смерти. Смерти навсегда!
- Для кого просишь-то? - спрашивает Юля.
Я не отвечаю - некогда!..
Так кто там следующий?..

ЭКШН 
«Слова могли сложиться только так" ...
Как ни тряси коробочкой молекул -
Внутри случится маленький бардак.
И крайне редко: вещество - калека.
Слова - те проще. Проще совпадать,
Впадая в транс, читать внутри друг друга.
Смеяться. Плакать. И перебивать.
И находить упрямо и упруго
Дорожки для почти избитых тем.
Причины для простых прикосновений...
Ах, вы о совпаденьях? Совпадать
Считаю Счастьем. Божьим изволеньем.
Посылом свыше. Лёгкостью небес.
Переплетением волшебных нитей.
Я с вами совпадаю. Аз воскрес!
Вы просто свою руку протяните...
 
От Альберта они выехали уже под вечер. На прощанье он еще раз пообещал прилететь к ним на недельку-другую, погостить, посмотреть…
- Вот только дела улажу… Просто не знаю, как мне быть с этими миллиардами... Черная полоса, и все тут…
Вот и с Пирамидой у него сложности, сокрушался он, ну нет на нее денег, не хватает, понимаете?
- Слушай, а ты не пробовал коровий навоз?
Ли даже взяла его за руку, чтобы он отнесся серьезно к ее предложению.
- Навоз? Коровий? И что?.. Что - есть что ли?
Ли рассмеялась:
- Зачем есть?
И стала рассказывать принцу, как навозом прогнать со двора всякую нечисть.
- А что такое по сути навоз? - она посмотрела Альберту в глаза и, прогнав улыбку с лица, продолжала самым серьезным тоном, - колокольчики, ромашки, маки, солнечные одуванчики, прошедшие через Божественный чистейший благостный организм коровы…
Принц смотрел на нее, открыв рот, как на чудо.
- Да-да, - продолжала Ли, и с каждым словом кивала головой, - в Ведах говорится, что коровий навоз отгоняет злых духов. Нужно для этого совсем немного. У вас, правда, тут его днем с огнем не найдешь. Коров-то в твоем Монако - ни-ни…
- Коров здесь хватает, - сказал принц и улыбнулся. - Навозу - нет.
- Мы пришлем тебе бандеролью. Вот увидишь: все твои миллиарды найдут свое место. О’кей?
Альберт, все еще улыбаясь, кивнул, мол, о’кей! Шлите свой навоз моим миллиардам. Если это спасет их.
- Поможет, - заверила Ли еще раз и отпустила его руку. - Как думаешь, - она повернулась ко мне, - спасет?
- Конечно, поможет, - сказал я, - нам же помог!
- Ну, пока…
- Да, спасибо, - сказал принц, - пока… Привет Аннушке! Как там она?
Повисла пауза. Вопрос был адресован, конечно же, мне, поэтому Ли молчала, глядя куда-то в сторону, а я не нашелся, что на это ответить. А что я мог ему сказать: я Аню не видел уже месяца два. Дела все, дела… Знаете ли…
Так мы и расстались, беззвучно, кивая и махая на прощанье друг другу ладошками.
- Знаешь, - заметила Ли, когда мы сели в машину, - у твоего принца в самом деле проблемы. Он заметно сдал.
- У кого их нет?
Из Монако они решили ехать в Париж. Два-три дня в Париже - как праздник! Кто сумеет себе отказать?! К тому же, их давно уже ждет Отар. Он уже смонтировал все, что у них наснимал - требуется правка. Пирамида понравилась даже ему. Он так и сказал: «Мнэ наравится». Нужны их мнение и замечания: по телефону разве расскажешь? «Я хочу видэт твои глаза…».
«Везу, везу» - пообещал Рест.
- Понимаешь, - сказала Ли, когда они выбрались, наконец, из Монте-Карло, - твой Альберт жадничает… Да и эти его полтора миллиарда - как церковная медь…
Был вечер…
- …можно выстроить маленький Лувр со стеклянной крышей, но… Я знаешь, вот о чем думаю…
Встречные машины уже зажгли фары…
- …Твоей Пирамиде нужен экшн…
Ей всегда не терпится всех обогнать! Он выжидает, пока они не обходят какой-то бешено летящий попутный «пикап», затем:
- Мы спешим?
- …да-да, - говорит Ли, - нужен экшн. Понимаешь, если…
- Кто нужен?
- Экшн, экшн… Понимаешь, если…
- Какой еще экшн? Активность, движение, скорость?.. Мне кажется всего этого у нас…
- Да нет!..
Теперь Ли молчит.
Он знает: она злится, когда ее не сразу понимают. Поэтому выставил, ладошку в окно, как маленький парус. Чтобы хоть этим парусом сбавить адскую скорость. И делает вид, что наслаждается встречным потоком воздуха, бьющим в лицо.
- При чем тут твое движение, твоя скорость? Нужна драма! Вот! Напряжение… Ну, понимаешь, нужна...
- Не злись, я не тупой…
- Не знаю…
И снова - молчание.
Какое же ей еще нужно напряжение?! На них и без того охотятся, как на зайцев! Спасибо Альберту, он их приютил… Эти три дня были совершенно безоблачны… Какая еще драма?!!
- Осторожнее! - просит он тихо, когда она обходит теперь черный «Jeep».
Ему хватает и того, что она вытворяет за рулем. Вот врежемся сейчас в зад этого дальнобойщика и будет нам драма!
Теперь визг тормозов… Как серпом по… горлу! У него рожа, он знает, как у гуттаперчевой маски Чубайса.
- Во, черт!.. - восклицает Ли, - ну, урррод!..
Тормоза на месте. Слава Богу хоть это в порядке.
Красный «Ситроен» мог испортить им вечер.
- Ань, хватит гнать-то, - просит он.
Теперь скрип тормозов!..
- Никакая я тебе не Анька!.. Я - Ю. Ли. Я!..
Ли уже не первый раз чеканит себя по слогам: Ю! Ли! Я!
- Запомни хоть это-то…
Вот так промах!.. Но что ее так разозлило? Не этот же ее «экшн»? И не «Анька», надеюсь. Что же еще? Это его непонимание?..
У Иоселиани они проговорили до самого утра. Красивая идея, красивый фильм… Им тоже понравилась их Пирамида. Сказка! Рай!.. Как рекламный клип очень годится: и дома, и улицы, фонари и крыши, храмы, замки, тротуарная плитка… вот только...
- Что?
- Я же говорила, - сказала Алекс, - мне тоже не нравится. Правда?
- Что? - снова спросил Отар.
- Твой Моцарт, твой Моцарт! Он совсем тут не клеится.
В самом деле: Моцарта нужно было менять.
- Как думаешь? - спросил он Ли.
Она только хмыкнула, мол, само собой разумеется!
- А мнэ нравится, - повторил еще раз Отар, и недовольно пожал плечами.
Потом, как сказано, мы сидели аж до рассвета и через час простились.
- Как там Жора?
- Держится.
- Анэчкэ тоже прывет, - сказал Отар и заглянул мне в глаза.
- Да-да, - сказал я, - конечно…
Чувствуя на себе жаркие глаза Ли.
Целый день мы просто шлялись по городу… Ах, Париж!!! И я снова ловил себя на мысли: и зачем тебе нужна твоя Пирамида? Когда, уже под вечер, мы сидели, дав ногам отдых, на берегу Сены, я спросил Ли:
- Ну как тебе фильм?
Она выждала, пока проплывет мимо парочка из двух слипшихся тел, и задала свой вопрос:
- И долго меня будет преследовать твоя Аня?
Я уставился на нее, как на вдруг воскресшего Сталина. Ясно, что у меня не нашлось слов ей ответить. Потом она снова спросила:
- А ты жил бы в этом своем спелом раю? Склеп!..
- В каком раю?
- В той своей Пирамиде… Сдохнуть можно!..
Я чувствовал: драма назревала. Вот тебе и экшн! Лови, милый…
Чтобы скрасить вечер, я предложил ей ужин на Эйфелевой башне.
- Романтический ужин? Пожалуй… Но этим ты, милый мой, не откупишься, - сказала Ли и улыбнулась.
- Я буду стараться, - пообещал я.
Как мы попали в ресторан - это история. И Ли была рада моему напору. И удивлена:
- Здесь тоже все покупается?
Я расправил плечи: при чем тут деньги?
Мы жадно ели и пили, и ели…
И потом уже пили вино, как воду…
Ночь, проведенная без сна - колется. Спички, которые я вставлял себе в глаза, под тяжестью свинцовых ресниц крошились как сахар на крепких зубах.
Потом, чтобы прогнать сон, мы пошли на смотровую площадку, я обнял Ли за плечи.
- Смотри… - она прикоснулась ладошкой к крышам Парижа, - видишь!..
Я видел…
Потом я снова услышал ее:
- Экшн, это вот что, смотри…
Она легко, подпрыгнув, как на батуте, но не резко, а плавно, как пузырек воздуха в масле, вдруг взмыла вверх, не вдруг - плавно, как дымок от костра, да, и того нежнее, и вот она уже на перилах площадки, ее легкое платьице, то что в маках, его юбка - как маленький парашютик, совсем маленький, просто игрушечный, но настоящий, я же вижу: он наполнился маленьким небом, чуть-чуть вздулся-вспушился, напитался свежим веяньем французской ночи, еле-еле, но так, что видные были ее ноги, о Господи!, ее ноги, чуть выше колен и еще чуть-чуть выше и уже чуть согнувшись в коленях, словно для прыжка в новую клеточку (крестики-нолики), а она согнула и руки в локтях и втянула голову в плечики и глаза закатила (как будто так холодно… или жар, или жар: горячо же!) и рот, и коралловый ротик, этот спелый рот, заглотивший полнеба, и я вижу, как туфельки, испугавшись чего-то, соскочили на пол: тук… тук… как те два башмачка, и она, уже стоя на цыпочках, ах, эти милые щиколотки и лодыжки, и - смотри: эти пальчики! эти пальчики с перламутровыми ноготками, вминающие холодный металл перил, оторвались от холодных перил, тихо, нежно, плавненько, так, что неслышно даже их бурчанья-обид, мол, де, не успели ж насладиться поцелуем этих славных ног, этих пальчиков… а она…
Я не то что вдруг хочу вскочить и вдруг броситься за ней, чтобы успеть ухватить ее за мизинчик или, скажем, за ту самую ее розовую пяточку, я не могу… не могу заставить себя запретить себе этот жалкий испуг - весь дрожу, зубы цокают, цыкая на такую жуткую слабость в коленках… Ты ж мужик!.. да-да-да… как бы не так… Ни единого осмысленного шевеления - неудержимо-всесильная всеобъемная и всевластная дрожь… А в коленках - кисель… В груди смеху тесно: ты - куда? А я… Ха. Хахаха… А я?.. Мир ослеп… Это ж сам я ослеп, и слепой от ярости сам ору: ты - куда?!! Стой, сюда!!!
- Тише, тише ты, не ори… Слушай, я тебе расскажу… слышишь, слушаешь?..
Нет. Ни звука. Тишшшьььь… Я - в гробу?!!
- Ты - олень, ты помнишь…
Я - приехал: галлюники… Заливай мне в уши свинец.
Я не слышу ни звука, только рты толпы, рты, как бублики, и глаза на выкате… Как большие икринки, китовьи! Китишьи: у китов не икра, а яйца… Я не слышу ни звука, но слышу: ее тихий рассказ:
- Ты помнишь?.. Ты - олень, такой северный-северный… Я на белой скале… Хорошо, что не кобылица, я - лань… А твой Лео - уродец, с большой черной бутылкой в руке, с кисточкой в зубах… Он влюблен в эту стервочку, ты же - любишь меня, да, меня, а мы - дети, тебе стукнуло тогда пять, только пять тысяч лет, а я - девочка, мне расти еще и расти, а ты уже до пяти дотянулся (и мы спали тогда еще в одной теплой постели, и я прятала свои всегда мерзнущие пальчики в твоем теплом паху) и горд, ты уже ему ровня, этому своему волосатому Лео… И мне нравишься: молодой красивый, ты как раз сидишь на заре, на заре человечества и уже строишь свою дурацкую пирамиду, помнишь?.. ну, там… на песке, у Созвездия своих Псов, стерегущих твой сад, полный красных яблок… «Ну, кусай же, кусай!» - кричишь ты, суя в рот мне свое яблоко - «Оно сладкое…». И мы спали и тогда еще в одной тесной постели: ты - Адам, а я - Ева, яблок - море, ты куснешь, потом я, а потом мы нос к носу его грызем, ну, какой там сон! Одно за другим… Никакой оскомины, помнишь? Мы лишь едва-едва прикасались друг к другу губами… Мякотью…
А потом тот сарай, с сеном звезд… Ты сказал, что косил ночью их для меня… Эти запахи!.. А назавтра сгреб в огромную тяжелую кучу часть окраин Млечного Пути, чтобы лить свои гудящие на весь мир тяжеленные колокола: бумммммммммммммм!… Только на фиг они нужны и оказались! Ты даже потом вывернул все свои пирамиды наизнанку, как четырехгранные звонницы. Чтобы гуд их осеменил темный люд твой благостным семенем совершенства… Мальчишка, ты, как святой, верил в праведность своих мыслей и телодвижений.
«А потом ты катал меня на диком мустанге, мы вдвоем, я спереди, а ты жался ко мне, жался телом, чтоб я кожей спины, каждой клеточкой кожи, узнавала тепло этого жгучего тела, ну помнишь, ты еще поддержал меня, когда твой мустанг брал барьеры и какие-то там преграды, попадавшиеся на нашем пути, ты поддерживал меня, обнимая мои славные, так любимые тобой бедра, своими тугими и сильными, и пламенеющие с каждым новым барьером, свирепеющими на скаку и уже, знаешь, крепко свирепыми уже ляжками…
А потом ты на полном скаку взял меня…
Пыром!
Вожжжак!..
Это было незабываемо!
Ты хоть это-то помнишь?..».
- Знаешь - хоть убей…
Он не мог это не помнить.
- Ты сверкающ был просто по-черному! Я тогда ревновала тебя к твоим желтеньким пирамидкам и ни капельки к тем красавицам, что роились вокруг тебя - никого из них ты не любил… Как меня. Правда ж!? И не любишь аж до сих пор, и, я знаю: и не полюбишь: у тебя же - я…
А как ты завалил дракона! Намотал все его кишки со всеми печенками и селезенками на свой меч, как на шампур и поджаривал их на вонючем костре из его же костей, а потом угощал каких-то чертей, пьющих серу с ванадием и смолой и танцующих как те огненные бабы у Матисса. Я смеялась до слез, а потом рыдала, припадая в пыли копыт твоего коня, уносящего тебя к альфе Центавра (там как раз шли бои за торжество совершенства). Ты не видел моих слез, не слышал рыданий… Совершенство для тебя было всем. Всем! Потом только ты прозрел. Ты увидел: я - твое совершенство! И мы свили гнездо на Луне… И чирикали, и чирикали… Нам надоело быть Абсарами и мы стали Сипульками и охотились с тобой на курдлей[1], ну помнишь: ты тогда его защекотал… У меня ни с того, ни с сего появилось пузо: во! Арбуз! Да какой там арбуз - бочка! С порохом! Да. И ты гладил его, целовал его пуп, а я хохотала - щекотно! А потом мы учили летать наших Ливингстонов и успешно решали все их чаячьи проблемки: летай!..
А как ты спас меня от чьей-то цепкой любви, помнишь? Любовью… Как клин клином.
А когда нас пустили на Землю, ты опять обложил себя книжками, урыл нос свой в песок, вынюхивая новые места для своих пирамид…
Слушай, парень!..
Я пыталась тебя отговорить… Я даже назвала тебя новым Марксом, пишущим свой «Нью-Капитал». Даже Лениным (не Ильичом!), чтобы ты трансцедентировал и экзистециализировал созидание своих пирамид, творя новый свой рай (или ад?), чища и делая себя под них.
Но ты выстроил уже какой-то фундамент… Лезешь вверх, бедненький… Зачем?
Ты же выстроил для меня уже Тадж-Махал. А рядышком - Конарак… Нам этого - просто по горло!.. Но ты лезешь, лезешь. Лезь! Я поймаю тебя, когда ты сорвешься. На меня - надейся. Как на Бога. О’кей?
Мне никогда не смогут надоесть твои уходы из разумного существования, строй свои воздушные замки и пирамиды, строй…
Строй твоих мыслей меня восхищает.
Я уже не умею сердиться… Я просто иду на наш берег и иду, и иду, бывает днями, а то и через века, и всегда чувствую рядом твое дыхание. Я вполне этим счастлива. Я смеюсь, когда меня щекочет твой чаячий пух, смеюсь и пою, ага, нашу песню… ну, помнишь? Слушай, спой а! я услышу… здесь века - не помеха, они только очистят мелодию от налета людского ора, от чердачной пыли повседневных забот… Спой-ка, а?.. Оу!.. Ну же!…
Осип?
Ну как хочешь…
Ты - осип! Еще бы! Надо меньше орать!
Потеряешь меня - ослепнешь. Я - твой свет в ночи, ты пойми…
Ладно…
Сотвори мне тогда свой балет, раскружи пушинки, как умеешь лишь ты, раскружи… Ты, творя, - рассыпаешься… И тебя так много - невозможно собрать. Это - как рассыпать по небу крошки хлеба для жаворонков. А не для каких-то там кудахчущих куриц…
Уложи меня спать, укрывая своей теплотой, ну, не жадничай, ты всегда отличался щедротами, теплотой и нежностью, которыми ты так лучишься, защити от ревнивца-Ветра, слижи слезы соленого моря с моих губ поцелуем… И целуй их, целуй…
Как только ты это делаешь…
Ладно?
Я скажу тебе: я пыталась тебя забыть.
И казалось, теряла. А когда Вселенная взорвалась (говорят от строительства пирамид) я не плакала, и мои слезы творились мирами, большими и малыми, красными и фиолетовыми. Ты не расслышал этого взрыва, тебя оглушил хруст какой-то иголочки, которую ты умудрился перекусить собственными зубами, вытаскивая ее из своего бедра. Ты - бешеный! Тебе надо лечиться. Я - твое лекарство! Узнай это, милый.
Тогда, в этом самом Взрыве, мои слезы из неплачущих глаз рассыпались, как те маки, растущие на моей постели и уже увядающие без твоих ласк и забот. Я рассыпала по небу эти горсти зерен света, чтобы ты по ним нашел путь свой домой. И теперь отгоняю птиц… Я просила делать это Деда, он не стал: не мое это дело. Он сидел и чесал свой загривок, хитро улыбаясь, и, любуясь мною, и без устали чесал языком… Я ему нравлюсь.
Слушай…
Я разговорилась…
Да ты просто…
А последние несколько веков мы не встречались.
Эй, да ты просто!..
Как ты жил все это время??? Что делал? Чем дышал? С кем ты, эй?..
- Ну имей же совесть, ты же просто…
Что-нибудь болит? Как ты вообще?..
- Эй, да ты просто спишь!... Оу!!!! Ах, бесстыжий…
Когда я открываю глаза, Ли уже сидит на мне, как на жеребце.
- Ты меня проспишь так, милый, - говорит она, облизывая своим розовым язычком верхнюю губу.
- А я спал?
- Дрых без задних ног. Как сурок.
- Брось… Знаешь, я… Зачем ты меня привязала?!
- Не дергайся… Ты собираешься что-нибудь делать?
- Перестань, я знаю теперь, что это такое…
- Что «это»?
- Ну, этот твой…
- Какой «этот»?!
- Ну, твой экшн…
- Брось ты свой «экшн»! Посмотри на меня! Ты знаешь кто я?!
- Хм, конечно! Развяжи…
- Пф!.. Ты не знаешь ни капельки! Вот смотри: я - песчинка, влюбленная в Бога! Хочешь, я расскажу тебе о себе, хочешь?..
Я сойду с ней с ума?..
- Что, сейчас? Прямо здесь?..
- Ага, прямо! А когда же еще? Только так ты узнаешь… Ты как тот мустанг…
- Какой «тот»?
- Ты же знаешь, «какой».
- Ты… ты там тоже была?
- Ты же знаешь. Зачем спрашиваешь?
- Но…
- Ну, давай уже… не разговаривай…
- Что «давай»?
- Слушай… слушай же… слушай… слушай…
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
ОЖИДАНИЕ ПЕНЕЛОПЫ 
…у него слова как отрава, чертей орава и сон-трава
у нее только кожи безбожие неосторожное,
у него подумать потом, а ударить сперва,
у нее в зрачках тьма осторожная,
он поднимет взгляд и глаза горят,
у нее ладони опять пусты,
он способен убить,
чтобы подышать,
а она – одна…
и душа
в жгуты…
 
- Завтра, - орет он в трубку, задыхаясь от радости, - завтра вылетаем!.. Знаешь, что я тебе купил?
- Ты купил?..
- Последний рейс, - орет он, - из Шереметьево!..
- Не ори ты так! Ты с ума сошел?
- Да!.. Да!.. Да-да-да!..
- Что ты мне купил?
У нее четвертого день рождения.
- Это сюрприз…
Пусть она знает, что ради нее он готов…
Конец июня, жара адская!.. Скоро четвертое…
Они давно планировали уехать из душной Москвы куда-нибудь к морю. Этот чертов проект его замордовал и держал, как капкан. И вот час тому назад ему удалось уговорить этих туповатых бразильцев. Они тотчас пригласили его в свое Рио.
- Вы увидите рай!.. Вы бывали в Рио? Нет?!!.. Вы не жили… (На испанском или какой у них там?)
Можно было бы и в Рио, но там ведь эти вечно улыбающиеся радушные зазывалы в сомбреро затаскают по своим карнавалам, затискают… От них и тут жизни нет!
- Я не готова никуда лететь, ты же знаешь…
- Я тебя подготовлю…
Средиземноморский круиз, надеялся он, сблизит их, наконец, и положит конец всем недомолвкам. Ах, если бы она могла только знать, какой он преподнесет ей подарок!
В Афинах она успела на часок затащить его в музей Акрополя.
- Смотри - это та самая Ника. Развязывающая сандалию. Чудо, правда? Мне всегда казалось, что на ней не эта тонкая туника, а свадебное платье… Тебе не кажется?..
В Никосию они прилетели, когда солнце уже скрылось за горизонтом. Здесь жара была не так жестока. И пока добрались до гостиницы, уже совсем стемнело.
Спали мертвыми…
Зато утро пришло золотое.
- Настенька, славная моя, поздравляю тебя…
- Ах, Андрей!.. Ты не можешь без своих сюрпризов…
- Не могу без тебя…
- Дай проснуться…
Первый такой день всегда падает в пропасть чудес: ой, а это что? А это, смотри!.. Собственно, ей тут все до боли знакомо, и этот его сюрприз - она с детства здесь не была - вызвал у нее поток слез.
Ах, ты моя островитянка!..
Боже, как все здесь изменилось! Сколько ж лет-то прошло?..
После праздничного и нешумного ужина тет-а-тет они снова бродили…
- Спасибо тебе, милый, знаешь, ты так угодил…
- Я сперва хотел подарить тебе Рио, а потом вдруг вспомнил: остров! Остров!.. Ты просто бредила своим островом…
- Да!..
Придя в номер, он тотчас полез в сумку.
- Вот… это тебе…
- что это?
- Посмотри, раскрой же!
- Какое колечко! Ах, ты мой… Слушай!.. Это же!..
Он ждал этой ночи, как узник свободы…
- Ты делаешь мне предложение?
- Да, будь так добра…
- А там что, в коробках?
- Сюрприз…
С тех пор, как они познакомились прошла тысяча дней. Он ни разу к ней не прикоснулся. Разве что прогулки рука в руке. Поцелуи… Разве что в щечку…
Ей к тому времени было уже девятнадцать, исполнилось в июле, четвертого…
И вот здесь, теперь… Он любил мечтать…
- Ой, у меня кружится голова…
- Ты примерь, хочешь?
- Очень!..
- Поцелуй меня.
- Ладно...
Она чмокнула его в щечку.
- Примерять будешь?
- Даже не знаю.
Она надела на палец колечко: как раз впору!
- Как ты узнал мой размер?
- Хм!!! Ну иди же ко мне.
- Не сегодня, ладно?
Он как-то кисло улыбнулся и сглотнул слюну.
- Не сердись, а? Хочешь я расскажу тебе легенду?..
- Ты же знаешь, чего я хочу.
- Вот послушай…
Он слушать не хотел. Какие легенды?!!
- Ты пойми, - остановила она его, - я жду…
Они познакомились в вагоне метро. Он уже сто лет не ездил в подземке, но в тот день… Да что-то там не сложилось с машиной, дикие пробки, он мчался на свидание с Ингой… Он просто бросил машину посреди дороги и сначала бежал… Затем нырнул в зев подземки, лихорадочно соображая, что если одну остановку проехать до Кировской, там - рукой подать до… Там ждала его Инга... Ингу он любил без памяти и боялся не успеть…
Был как раз час пик - сумасшедшая давка. Вагон - бочка! Ему удалось втиснуться… Как-то задом, бочком…
Вагон - бочка с тюлькой!..
- Вы выходите?
Он же только зашел!
- Разрешите…
Он не мог даже оглянуться. Потом-таки развернулся: глаза!!! Это был такой удар по глазам, что он даже прикрылся свободной рукой. Он увидел глаза, которые смотрели на него снизу вверх и рука его, до сих пор искавшая поручень, просто рухнула, как Дамоклов меч. На его же голову! Поезд шел, вагон покачивало из стороны в сторону, и они качались вместе с вагоном. Стиснутые безжалостной толпой и, как потом оказалось, самой судьбой, прижатые друг к другу лицом к лицу, как Ромео с Джульеттой, лишь мгновение они смотрели друг другу в глаза. Ах, какие это были глаза! Звон ненависти исторгали ее зрачки, а белки просто слепили! Только миг! Но этого мига с лихвой хватило, чтобы сразить наповал. Его меч-рука безвольно лежала теперь на его же голове, и было ясно, что он, этот меч, не поднимется ни на какую защиту. Зато колом встал вопрос: ты убит?!! Ответа не требовалось: в глазах случилось вдруг затемнение, и они поплыли, дернулся безвольно кадык, а ноги - горели жаром. Он впервые тогда узнал что такое пожар тел. Горели не только ноги - грудь, живот и особенно его низ… Там такое творилось! Он никогда в жизни не знал, что такое бывает! И она, вот что важно, ни единым движением не противилась. Ничему! Она так и не выставила перед собой рук, как это делают, изолируясь от толпы. Ее защитный кокон был разрушен его вторжением, и она сначала была бешено этим возмущена. А какие молнии ненависти метали ее глаза! Между ними была только его белая шведка с оторванной пуговицей на животе и ее коротенькая прозрачная блузка, которая ну никак не прятала ее пупок… Он не мог видеть этот пупок, он чувствовал его собственной кожей. Ее кожу у ее же пупка…
- Извините… такая давка…
Она даже не подняла глаз.
Выходя из вагона, он предложил ей руку и она подала свою. До своей станции, где ждала его Инга, он, конечно же, не доехал. А как бы он смог?! Ведь его просто вынесло из вагона! Они стояли на эскалаторе, он не выпускал ее руку. Она подняла глаза:
- Меня ждут, - сказала она и высвободила руку.
Он только пожал плечами.
- Мне туда, - сказала она, сворачивая в переход.
Он шел рядом.
- Пить хочется, угости меня чем-нибудь… Вон хоть этим, смотри - «Слезы Пенелопы».
Они пили какую-то шипучку, он смотрел на нее, а она рассматривала снующих в обе стороны людей.
- Не провожай меня, - сказала она, когда они вышли из здания станции.
- Конечно, - сказал он и попробовал улыбнуться.
Она успела пройти лишь несколько шагов, когда он догнал ее:
- На. Позвони… Как тебя зовут?
Он протянул ей визитку. Она прочитала.
- О’кей! - сказала она, - Анастасия…
И пошла, не оглядываясь.
«Настя! Как пощечина!» - подумал он.
- Позвонишь? - крикнул он ей вдогонку.
Она сделала вид, что оглохла.
Он не стал искать Ингу. Она тоже обиделась.
А Настя позвонила на третий день.
- Привет, это я…
Он был на седьмом небе от счастья. Хорошо, что к Инге тогда опоздал.
Потом были прекрасные дни. Иногда он вдруг замечал в ее черных, как южная ночь, дивных глазах тень печали.
- Что-то случилось?
- Нет!- радостно объявляла она, но глаза выдавали грусть.
Она затаскала его по выставкам и музеям. В греческом зале она просто млела. У нее разбегались глаза:
- А вот, ты только глянь!..
Он смотрел на мраморный кусок чьей-то ноги, камень, как камень, затем на какие-то черепки с полуголыми атлетами на колесницах, тела без голов или с откушенными временем носами, она вся дрожала.
- Ага, вот… Ты только посмотри!..
Он кивал и глубокомысленно молчал, слушая ее короткие пояснения.
- А у нас там, дома… Ой, знаешь…
Оказалось - она гречанка, дочь Эллады...
Ему пришла в голову мысль: он недавно читал Дюрренматта, как «Грек ищет гречанку». Ну так, ничего особенного. Все когда-то кого-то ищут. Бывает, что и находят. И не всегда. Он, считал, что ему повезло: он нашел ее, свою гречанку, хотя никакой он не грек. И не турок - москвич.
- Как-нибудь я тебе расскажу, - сказала она.
- Ладно.
- Хочешь - даже сейчас…
- Если хочешь…
Время шло… И они, казалось, не могли налюбоваться друг другом.
Ингу он забыл.
И вот опять этот долгожданный день, июль, жара, и ее четвертое… День рождения!
Ей уже двадцать. Завтра. А сегодня… Он решил, что встреча с Кипром, ее родиной, будет самым лучшим подарком. И вот там-то… А где же еще?!! Ей просто некуда будет прятаться…
Она был вне себя от радости: родина!.. У нее не просыхали глаза. Теперь она таскала его по Кипру, как по собственной квартире.
- А вон там был наш старый кипарис… И его спилили…
И глаза ее тут же слезились.
Два дня они просто валились с ног.
- Слушай, я хочу тебе рассказать…
- Давай завтра…
- А что там у тебя в коробках?
- Сюрприз.
- Еще один?
- Да.
На третий день к ночи он просто выбился из сил… Терпение ему изменило и он решился на крутую атаку.
- Нет, - сказала она, - давай завтра… Хочешь я расскажу тебе историю Трои…
- Я прогуляюсь, - сказал он, оделся и вышел.
Прогулки на морском трамвайчике на почти безлюдные острова приводили ее в восторг.
Безлюдье ей нравилось.
Ей нравились воспоминания о своем детстве. Она закрывала глаза и неподвижно сидела часами. Или лежала, вытянув свои красивые ровные длинные ноги. Как в летаргическом сне. Потом вдруг вскакивала:
- Бежим!
- Куда?
Он едва за ней поспевал. Его поражало, как она прыгала с камня на камень, как горная козочка, тонкое платьице трепетало на ней, как флажок на ветру, а глаза горели…
- Настя, подожди…
- Догоняй!..
Она резвилась, смеялась и прыгала, белотелая бестия со своей фиолетовой золотой рыбкой на левом плече… Потом вдруг грустнела - чернее тучи…
И потом усаживалась на теплый камень, обняв ноги руками, и думала-думала, сама себе улыбаясь и хлопая длинными влажными ресницами. Когда скупая слеза ползла по щеке, она слизывала ее розовым язычком.
- Почему ты плачешь?
Она не могла вымолвить слова, только время от времени глотала слезы.
- Хочешь, я тебе расскажу…
О чем таком невероятном она хотела ему поведать?
- Понимаешь, я…
- Ты словно чего-то ждешь?
- Да! - радовалась она, - ты меня понимаешь?
Он кивнул. Но отказывался понимать.
- Идем уже…
- Давай еще посидим…
- Поздно…
Однажды она начала рассказывать какую-то историю, но слезы задушили рассказ.
Новый день приносил новые впечатления. Конечно же, она была бесконечно благодарна ему за такой подарок!
- Спасибо тебе… Ты прости меня…
- Да ну… Что ты…
Она чувствовала себя перед ним виноватой. В чем?
- А знаешь, бывает, что к берегу здесь прибивает тихой волной целую амфору, а в ней зерна, представляешь, которым тысячи лет. Брось его и оно прорастет! Возможно, они слышали звуки арфы, на которой играл сам Орфей… Хочешь, я расскажу тебе одну легенду?
Прошло уже дней пять или шесть. Его заветная мечта - добиться ее, овладеть ею, взять - пока оставалась мечтой. Это злило его, но он понимал, что выбора у него нет: не будет же он брать ее силой.
- Это было миллион лет назад… Так давно, что никто не знает когда…
Она уже несколько раз начинала свой рассказ, затем вдруг прерывала и сидела в задумчивости. И ему приходилось слушать стрекот цикад.
- …юношу звали Аристо, он был златокудр, белолиц и голубоглаз… Вот как ты…
Господи, сколько этих легенд сидит в этой маленькой красивой головке, думал он.
Он притворялся, что слушал, а сам думал, как бы к ней подобраться поближе.
Каждый вечер она начинала свой рассказ снова и снова, и дошло уже до того, что он просто вскакивал и убегал в ночь. Она оставалась в номере, и когда он возвращался, уже спала. Он даже стал выпивать из бутылки… Чтоб хоть как-то уснуть.
В Кирении ему удалось задать свой вопрос:
- Мы хоть сегодня ляжем пораньше?
Она посмотрела на него и промолчала, затем произнесла:
- Ты же не хочешь меня слушать. Ты просто не слышишь меня. Пойми…
Он не хотел уже ни ждать, ни понимать.
- Я хочу рассказать тебе прежде.
Он решил ей все высказать: может, это поможет? Что-то говорил, говорил…
- Ты каждый день меня кормишь этими тысячелетними зернами.
Потом согласился:
- Ладно, давай рассказывай про своего златокудрого юношу...
- Правда?! Он похож на тебя, только…
- Что?
- Слушай же… Ты сегодня, как Аполлон Бельведерский. Я люблю его очень! А ты?
Она посмотрела на него, он улыбнулся. Он никогда к мужчинам никакой любви не испытывал, даже к таким красавцам, как сам Аполлон.
Был тихий прохладный вечер. Она сидела на постели, укутав себя простыней, обхватив руками колени, и задумчиво смотрела в открытое окно на темнеющее на глазах море.
- Как-то к берегу, - начала она, - прибило волной ту самую амфору… Ни единой трещинки, ни щербинки… Она была цела-целехонька… Только вход в нее был накрепко запечатан золотой фольгой. Ты мня слушаешь?...
Он кивнул.
- Тонюсенькой такой, как высушенный листик фиалки. Ты засушивал в детстве цветы?
- Никогда. У меня был свой танк! На колесах, правда…
- В те времена золото было еще большой редкостью, и стоило баснословных денег.
- Денег тогда еще не было.
- Не было, верно, но золото было на вес золота, понимаешь?
Она посмотрела на него и улыбнулась. Он кивнул: понимаю.
- Нашел ее юноша, - продолжала она, - ту самую амфору… Взял ее бережно в руки и оглянулся - на берегу никого. Фольга так сверкнула в глаза, что он чуть не выронил амфору. Боль молнией пронеслась по телу. Юноша, его звали Аристо, резко поднял ее над головой и хотел разнести вдребезги… «Не разбивай ее». Аристо оглянулся - никого рядом не было. Кто это, чей это голос?! Вдруг его осенило: с ним говорил его Бог. Он даже вжал голову в плечи. «Слушай же, - сказал Бог, - если ты ее разобьешь, ни одно зернышко из нее не прорастет. Ее нужно ласково распечатывать. Ты меня понимаешь?». Аристо кивнул. «И не торопись - нежно, ласково… Это - печать Бога». Аристо кивнул. Трепетно и как только мог нежно и ласково он прикоснулся к фольге, и она сама, потянулась навстречу его ласке и нежности, и на его же глазах превратилась в золотое облачко, которое золотым дождиком оросило вокруг него пересохшую землю. Несколько капель попало ему на губы, и он их слизнул сухим языком. Он никогда такого вкуса не знал. Аристо перевернул амфору, и на его влажную ладонь упало зерно. Единственное! О каких же зернах говорил ему его Бог? «Тебе повезло». Аристо снова услышал Бога. «Это очень редкий подарок мой, я дарю его только достойным. Брось зерно в орошенную землю…». Он так и сделал. «Приходи теперь сюда завтра» - сказал Бог.
- Ясно, ясно, - сказал Андрей, - зерно проросло…
Она замолчала.
- Ну и что там потом? - нетерпеливо спросил он.
Она не ответила.
Наступила тишина.
- Все? - спросил он.
Она не ответила. Пришла ночь, и она рано уснула.
В Новом Пафосе она просветила его в походах самого Александра Великого.
- И тогда он силой взял ее в жены. Он, правда, спал со всеми подряд, но по-настоящему любил только ее.
- Откуда ты знаешь?
- Знаю.
Он только пожал плечами: знаешь и знай себе.
А в Миносе она проповедовала ему культ Быка.
- Представляешь погибла целая цивилизация…Это покруче твоей Этны.
Он согласно кивал.
- Я вообще-то Крит не очень люблю, тут как-то пыльно, сухо, жарко и голо… Вот у нас там…
Большего счастья, чем бродить по истории своей родины она и знать не хотела! А тут еще - его предложение! И ему было лестно слышать так часто произносимое ею: «Я тебе так благодарна!».
Километрах в тридцати от Ларнаки ей вдруг вздумалось забраться на самую высокую гору. Он, пыхтя, лез за ней. У стен монастыря Ставровуни она отдышалась и потом вдруг запела.
Он никогда прежде не слышал, как она пела.
Это было прекрасно.
Ему показалось, что пела сирена: он просто терял сознание и у него слипались глаза.
- Вот точно также ждала его и Пенелопа, - сказала она.
- Кого?
- Единственного…
Она произнесла это просто, затем продолжала:
- Этот монастырь построили по приказу Елены, матери императора Константина, той самой, кто подарила ему кусочек чудотворного креста, на котором был распят сам Иисус… Ты любишь Иисуса?
Он промолчал.
- Говорят, кто к нему прикасался, тот сам мог сотворить себе чудо.
- К Иисусу?
- К кресту.
- Слушай…
- Что?
- Ничего…
У него просто не было слов. Еще день пропал. Затем она долго по-гречески говорила с каким-то отшельником. Он стоял рядом, ждал, ни слова не понимая. Он только видел, как этот хилый уродец заглядывался на ее почти не прикрытую грудь и время от времени рылся под своей драной накидкой в своем поганом паху.
- Ты говоришь по-гречески? - спросил он, когда они уже спускались вниз.
- Пф!.. По-английски, по-немецки, по-испански, по-французски и по-итальянски… И даже, представь себе, по-турецки… Qudusque tandem! До каких же пор, наконец! Это итальянский, Цицерон против Катилины. Или вот: Lascia le donne e studia la matmatica, что значит: брось женщин и займись математикой! Это тоже по-итальянски.
Он не понимал: это был намек?
От этого ее «пф!» его кожа бралась пупырышками.
- Ты весь дрожишь…
Он не мог держать себя в руках, злился, сам не понимая причины. Или понимая…
- Не злись, - говорила она, - ну, пожалуйста…
- Я в отчаянии…
- Ну что ты! Хочешь, я тебе доскажу про ту…
- Я уже знаю каждое твое слово про твою амфору.
- Ты не знаешь конца.
- Конец у всех одинаковый. И я чувствую, что и мой приближается.
- Ну, пожалуйста, не говори так… Идем лучше я покажу тебе чудо!
Они возвращались в гостиницу поздно вечером. Он был чуть живой, а она никогда не уставала. И откуда, удивлялся он, в этом маленьком хрупком изящном тельце столько неутомимой прыти?
- Хорошо, я расскажу тебе, чем все там кончилось.
Ему некуда было деваться. Она призадумалась и продолжала:
- Аристо не мог дождаться утра, и уже с первыми лучами помчался к тому месту, где упало зерно. И, О Боже! Перед ним стояла распрелестная раскрасавица, черноглазая, белолицая, тонконогая и лишь легкая прозрачная белая туника прикрывала одно плечо, а второе - сияло своей белизной и атласностью… Она была, знаешь, ну прям… вся такая… Глаз не отвести…
- Такая как ты…
- Да. Как я… Точь-в-точь… Тебе нравится?
- Что?
- Легенда.
- Ты - да! - сказал он и потянулся к ней рукой.
А она только убрала плечо. Наступила тишина.
- Все? - спросил потом он.
Она не ответила.
На седьмой день он раскрыл коробки и, пока она спала, положил рядом с ней ее свадебное платье. Этой уловкой он хотел положить край всем страданиям юного Вертера. У него, считал он, это был последний шанс. И сколько же можно водить его за нос?!
Он дождался, когда она откроет глаза.
- Привет…
Она улыбнулась ему своей славной улыбкой.
- Ой! Что это?
Теперь улыбался он.
- Вот! Твое платье, - сказал он и торжественно добавил, - свадебное…
- Ой! Правда?!!
Конечно же, она была ошеломлена!
- Милый Андрей, я так рада! Слушай, ты у меня просто прелесть!.. Ну, ты просто… знаешь!.. Господи, красота-то какая!.. Это мне?
- Кому же еще?
- И фата?
- А то!!!
Ну теперь-то ты, что мне скажешь? Только вздумай меня отпихнуть!
- Я так рада! А ты?
- Хм!..
- Ты делаешь мне еще одно предложение?
Он чувствовал себя живым Аполлоном Бельведерским.
- Хочешь, я за это тебе расскажу…
О, Мой Бог!!!
- Собственно, ты уже все знаешь. И знаешь, чем там все кончилось?
- Ясно чем: они поженились.
- Они долго жили и умерли в один час.
- В один день!
- И час…
Она все еще лежала с закрытыми глазами, ее свадебное платье лежало рядом…
- Хочешь примерить? - спросил он.
- Не сегодня…
У него задрожали руки.
- Я пойду пройдусь, - сказал он.
- Как хочешь, - сказала она.
Прошел еще один день… Он считал - пропал! Он был в полном отчаянии: что такое он должен сделать, чтобы она забыла про свою амфору и своего Аристо? Как выбить из ее умной головки эту дикую блажь? Он не понимал, как можно так долго жить какой-то воздушной иллюзией!
После обеда она прилегла, а он ушел к морю. И сидел там в раздумье, слушая шелест волн.
Только к вечеру он вернулся в номер. Он был пуст.
- Эй, ты где?
Он нашел ее на берегу. Она сидела на том самом камне, где вчера она пела, и казалась статуей. Слабый ветерок шевелил ее черные волосы и, казалось, что эта черная статуя оживала. Было так тихо, что слышно было, как о чем-то своем перешептываются даже камни.
Она тоже не пела. И казалось, что это она говорит с камнями.
- Что ты делаешь?
- Тише, пожалуйста…
Он присел рядом и ждал, пока они наговорятся. Но она теперь только слушала.
- Ты меня так и не расслышал, - сказала она и взяла его руку.
Весь вечер они молчали, и он не осмелился ничего предпринимать. А наутро вдруг заявил:
- Завтра вылетаем…
- Правда?
Она даже обрадовалась.
- Какой же ты у меня молодец! Я бы не дожила до конца…
Он отказывался ее понимать!
- Я должна тебе все рассказать, - сказала она, - ты поймешь… ты же умница!
И впервые за вечер тепло улыбнулась ему.
- Ты послушаешь?
- Хорошо…
Она долго думала, прежде чем начать. День угасал. Они лежали рядом в траве.
- Знаешь… любовь…
Она сказала только эти два слова и снова умокла.
- А ты знаешь, что такое любовь? - вдруг спросила она.
- Я тебя люблю!..
- Ты потерпи, это пройдет…
Она произнесла это едва слышно. И добавила:
- Ты - милый… Это - славно… Ну, слушай же, слушай…
Она еще помолчала секунду, затем:
- В детстве я любила бродить одна вот по этим тропинкам… Как козочка, да… Я люблю одиночество… В нем там, как в раю… Было детство, красивое, праздничное… Я ж гречанка, ты знаешь… Я привыкла всегда быть одной, хоть любила родителей… И люблю… Там, в том детстве я каждый день ждала чуда, там все его ждут, верно?..
Она помолчала секунду, затем:
- Он был лет на пять старше меня… Мы любили взбираться вон на ту самую гору… И мечтать… Ты же любишь мечтать? Мы мечтали, что когда подрастем… мне было только семь, он был старше, вихрастый… Мы мечтали, когда и я вырасту - убежать… Найти совсем маленький островок и там жить… Представляешь? Ты не знаешь, какое это счастье!.. Там на том островке… Мы - знали… Мы ведь сами его создавали и уже лелеяли… Понимаешь?.. Он уехал с родителями на следующий год, и я вырасти не успела … И вон на той самой скале поклялись… что вернемся, и он тоже клялся… Это… Это как… Клятва детства - это ж на века… Ты пойми… Я ждала… Потом выросла… Мне было уже пятнадцать, и я была совсем взрослая, он - не возвращался…
Я забилась в трюм какого-то большого белого лайнера и уплыла. Я хотела его найти. Где? Я не знала. Я молила Бога помочь, Он был глух. Я и уехала отсюда. Я его не нашла… Потом, уже в Москве, я узнала, что он в Англии, жив-здоров… Ну, да ладно… Вот такая история… Грустная… Правда? Ты прости… Его звали Гермес… Как того Бога…
Потом они шли, рука в руке, и молчали…
- Ты только не жалей меня, ладно?
Он не знал, что ответить, только крепче сжал ее пальцы. Ревновал ли? Пожалуй…
На следующий день они так и не уехали. Она, козочка, снова бегала по своим любимым тропинкам, смеясь и радуясь, тонконогая, белотелая, он не мог на нее насмотреться: за что ему это счастье?
Лицо ее уже взялось румянцем - солнце здесь безжалостно!
- Платье ты хоть примеришь? - спросил он, когда они вернулись в номер.
- Да! Мне нравится! Этот шлейф, представляешь?!! А какая фата!.. Господи, какой же ты у меня!.. Я так рада тебе!.. Всегда, знаешь…
Лед растаял…
Да, и фата, и платье… А какой пышный и роскошный шлейф!
Королева!
На выданье…
И какие глазищи!..
Это была последняя ночь.
Они уже улеглись, прижимаясь друг к другу, и она, уже засыпая шепнула:
- Ты - самый лучший… Обними меня…
Он прижался… Они были совсем голенькие.
- Нет-нет, - сказала она, - не сегодня…
И уже задышала, как дышат спящие.
Он не шевелился. Эта длительная осада привела его в бешенство. Она извела его обещаниями. Боясь ее разбудить, он лежал без единого движения, только мозг его гневно работал. Там кипела смола, нет чугун! Да, чугун! Череп был мартеновской печью, а чугун аж пузырился. Но весь стон его был в животе, в самом-самом его низу, да, аж там! Там - звенело! И вот это кипение черепа и вот этот-то стон со всем этим звоном и стали вдруг вместе дружить. Нет, нет в мире силы, способной унять этот союз черта с дьяволом!..
Тихо-тихо, как только можно более тихо он стал пробираться своим стоном в ее святая святых. Она тихо посапывала. Потихонечку, ну вот так, вот еще, хоть на гран, хоть на чуточку… Да, прекрасненько… Все, казалось, у него получалось… Как по маслу! Но вдруг… Что такое?.. Он напрягся, она шевельнулась… Он затих… И потом снова, и снова… Что такое?! Нет, не может быть! Да ты… Ах, ты девочка моя милая!.. Да ты еще совсем…
И он пошел на штурм этой нежной крепости. Штурм есть штурм, она тотчас проснулась: нееееет!
Он не слышал этого крика презрения и дрожащего страха.
- Неееееееет!
Он оглох!
- Мне же больно…
Ее бунт его теперь мало трогал:
- Я счас, потерпи…
Это было настоящее умопомрачение, шок, амок… У него помутился разум, и он ринулся сквозь нее, не разбирая дороги, напролом, как разъяренный слон, разрушая все на своем пути… Ревность? Нет. Ревность так не лечится. Это была обложная осада и потом невиданной силы и ярости штурм ее целомудрия!
У него хватило сил и носорожьего норова победить ее, непобедимую. Он взял ее силой на какой-то шкуре какого-то козла, когда они в пылу битвы свалились с постели…
- Теперь ты моя!
Он не мог в это поверить, но уже понимал: еще как моя! Он шалел. И шальной от счастья весь дрожал. Он чувствовал себя не только Аполлоном Бельведерским, но самим Александром Великим: чем я хуже?! Вот и все твои зерна и амфоры, и все Аристо с демисами русисами и Гермесами, думал он. Теперь - ты моя!!! И ничья больше, понимаешь, ничья!
И она, дитя древнего мира, гордая дочь эллинов, приняла этот удар.
Когда все было кончено, он вдруг встал и зачем-то, не отрывая жадных губ от горлышка, вылакал полбутылки. Коньяк приятно разлился по жилам, размягчил его тело и мозг. Для этого он и прихватил его сюда: вдруг удастся ее подпоить…
Через пять минут он уже, победитель! сопел, счастливый и важный…
А она закрылась в ванной. А потом улеглась рядом с ним. Утром же ее рядом не оказалось. Он нашел ее на той самой горе… Она была в белом свадебном платье, вуаль фаты прикрывала глаза… Солнце радостно освещало ее, словно получив право Небес сделать ее еще прекрасней. Он просто ослеп. Он не мог поверить, что она теперь принадлежит только ему. Она была, как та Ника, развязывающая сандалию.
Ветерок ласково трепетал в ее белых одеждах, а взгляд ее глаз был устремлен в бесконечность. Так, видимо, Пенелопа высматривала своего Одиссея.
Он подошел, счастливый, она коротко на него посмотрела. Шепот волн доносился снизу.
Больше ничего не было слышно. Затем она прошептала:
- Что же ты сделал?..
Ее шепота он, счастливый, не мог расслышать. Он подошел поближе и стал рядом.
- Я - его невеста, - сказала она, - и его жду! А ты… ты, а не я нарушил мою клятву. Тебе и платить. За себя я отвечу сама. Я - его невеста, - повторила она.
На это он улыбнулся:
- А теперь - моя…
- Я - запечатанная. Это - Завет с Богом. Распечатать имеет право лишь тот, кто…
- Кто?..
- Зачем ты меня сюда привез?
- А ты не догадывалась?
- Как ты не поймешь - мы же поклялись.
Он тряс головой: не понимаю…
- Зачем же ты вырядилась?
- Чтобы он увидел…
- Да сними же ты это платье.
- Ладно.
- И фату
- Ладно…
Порыв ветра унес сначала фату, затем платье.
Она стояла совсем голая, Богиня! Воплощенная грация, она была само совершенство! И он просто ослеп. Блистательная и изящная, как та ее амфора, она была недосягаема для его рук и непостижима для его ума. Он потерял дар речи, затем, чтобы что-то сказать, произнес:
- Ты вся дрожишь…
- Да…
Когда он нашел ее на мокрых камнях, она была еще жива. Он взял ее на руки, она была без сознания… Вдруг открыла глаза. И, сделав усилие, попыталась улыбнуться.
- Вот видишь… - прошептали ее синие губы.
Он припал к ней всем телом, пытаясь согреть, она сжалась от боли. И он снова услыхал ее шепот:
- Не надо…
Ей трудно было дышать.
- Ты одно должен знать, - сказала она, - ты не дал мне времени тебя полюбить.
- Я уже вызвал врача.
Она улыбнулась и согласно закрыла глаза. Он попытался было встать, но она испустила тихий стон страшной боли. И подняла ресницы.
- Не надо, - повторила она, - я не…
Ее губы еще тихо шептали:
- …не нашла в тебе своего детства…
- Зачем, зачем же ты это сделала?..
- Когда он вернется сюда, ему камни расскажут…
Затем ее губы умолкли, и теперь говорили глаза.
«Ты не стал этого понимать…»
Чистый взгляд ее был устремлен в чистое небо. Она пыталась еще что-то сказать, но вскоре и глаза замолчали.
Кроме ласкового плеска волн ничто теперь тишины не нарушало. Он смотрел на нее, а она уже смотрела в небо, как в вечность. Был уже июль, двадцатый…
Вдруг он ясно услышал:
«Ты разбил ее, как ту амфору, и семя твое не прорастет».
Он вздрогнул, оглянулся, никого рядом не было, и он догадался, чей это голос: с ним говорил его Бог. Ему хотелось заплакать, но не было слез. Он посмотрел на небо - оно было чисто и пусто, ни единого облачка. Но и Бога там не было. Он заплакал…
Прошел год. И уже в октябре он купил себе дом на окраине Рио. Чтобы видеть статую Христа. И стал каждый вечер усердно молиться. Он хотел забыть Настю, но время от времени она являлась ему то во сне, то в каком-то кино о Греции…
Настя - как пощечина!..
Книжку Дюрренматта как «Грек ищет гречанку» он как-то прихватил с собой, чтобы забыть на какой-то скамейке, и забыл, как себе и пообещал.
Свадьба с Ингой была назначена на семнадцатое… Он пригласил всех друзей, купил обручальные кольца, невесте - роскошное свадебное платье с немыслимо умопомрачительным шлейфом…
А пятнадцатого в автокатастрофе осколком ветрового стекла ему отрезало....
Как серпом!

ЗОЛОТЫЕ ЦВЕТЫ НЕИЗБЕЖНОСТИ, ИЛИ ЦВЕТЫ НАВСЕГДА 
Нас не милуют боги, цари и знаки,
Не тряси цепями и не юродствуй…
Поджидает голодных с похлебкой Иаков,
Чтоб жратвою меняться на первородство…
Все мы, что-то такое, что носит ветер -  
Неспособное стать ни собой, ни частью.
Время Авелей вроде бы на планете,
Только Каин понятней и безопасней.
Тяжек крест, еще тяжелее карма,
Или титул, дарованный от рожденья.
Время Оно - оно собирает камни,
Чтоб потом разметать их без сожаленья.
 
 
- … ведь ты обещал, обещал, - говорит Юля, - ты говорил, что как только у тебя появится возможность…
Наша история, история нашей любви, еще не помнит случая, чтобы я…
Никакая это не обида, не ее прихоть. Не какие-то там ее забобоны[2]. Сказал - сделай! Пообещал - будь добр: полезай, милый, в кузов.
Юля просто заждалась, и вот когда, кажется, выпала свободная минута, она и вспомнила о моем обещании. Вопрос только в том, готов ли я выполнить свое обещание.
Я никогда не думал, что случится то, что случилось потом. Не было ведь никакого землетрясения, ни цунами, никакого извержения вулкана, день как день, ночь как и все предыдущие, что-то, правда, там случилось с Луной - то ли затмение, то ли она вдруг стала участницей парада планет…
Я понимал: Юля больше не может ждать! И удержать ее здесь было уже невозможно!
Затмение, конечно, здесь ни при чем.
- Итак, - говорит Юля, - итак, значит…
Я притворился, что ищу галстук (терпеть не могу удавок на шее!).
Никакие землетрясения, никакие цунами и смерчи и даже эти парады планет не в состоянии изменить решение Юли. Я знал это уже много лет, пять или семь, мне казалось, я знал это уже сто тысяч лет. Не помню, что я ей говорил в ту минуту, что-то о трудностях завтрашнего дня, о каких-то там сепульках[3] и курдлях… Да, нам еще надо было…
Помню одно: я всерьез вдруг подумал о нас с Юлей. Вдруг меня полосонула, обожгла эта мысль: я ничем не смогу ее удержать!
Кажется, я говорил ей о значении психологии в отношениях мужчины и женщины, общие фразы об очередном витке совместной жизни, что-то о долге и чести, о собственных достоинствах (надо же!), которые не смог даже точно сформулировать, говорил всякую ненужную дребедень, чушь, просто чушь несусветную, которую говорят любимой женщине, когда та…
Когда что?..
Нутром, шестым чувством я понимал: ее не удержать!
- Говорят, - говорит Юля, - что если точно сформулировать свое самое сокровенное и заветное желание, оно обязательно сбудется.
Я согласно киваю.
- Нужно только дать собственному подсознанию точный маршрут.
- Да, - соглашаюсь я, - оно не понимает намеков, здесь нужна ясность.
Собственно, и достоинств-то своих, способных ее поразить, я уже не находил.
- И вера, - говорит Юля, - и вера.
Разве ты потеряла веру в меня?! Я не спрашиваю об этом, вопрос ясно выписан на моем лице, в моем прячущемся от света взгляде…
- И еще решительность, - говорит Юля.
Ей скоро за тридцать. Она - красавица! Ну, прям, вся из себя… Картинка!
Когда она принимает решение, она всегда чересчур тщательно рассматривает левую ладонь с выпростанными донельзя своими милыми пальчиками. Словно вычитывает на этой ладони приказ, выискивая в линиях любви и судьбы и в линии жизни оправдание своей решительности. Будто там белым по черному так и написано: «Сегодня, сейчас!».
- Да, - соглашаюсь я, - и решимость. Сомневающийся ведь подобен морской волне.
То что я делал все эти годы, надо сказать, не покладая ни рук, ни ног, строил, строил… Строил, надо это тоже признать, с ее креативным участием и щедрой помощью, теперь ее не совсем устраивает.
Пирамида!..
То что я придумал, все мы придумали, ее «Геометрия Совершенства» и ее «Манифест», то, что все вместе мы сотворили на этой Земле и по ее, Юлиным, наброскам и чертежам, стало привычном, день ото дня превращаясь в рутину, камни, щебень, цемент, песок, деньги, деньги, молитвы и мантры, уговоры и просьбы, приказания и приказы…
И деньги… Шуршащие банкноты… Или звенящие монеты…
От этого не отмахнешься! Да и придумывать - ее дар!
Победы и разочарования… А как же! И разочарования! И разочарования в большей части наших усилий, предприятий и телодвижений... Собственно, жизнь людей, идущих к какой-то высокой цели, которую никто не только не может ясно для себя сформулировать, но даже представить.
Да-да, всё это стало привычным, но еще не прекрасным! И коль скоро мне выпало превратить все это уже такое привычное в то почти что недостижимое прекрасное, я просто не имею права сиднем сидеть, сложив руки на животе. Ведь там, в вечности каждого из нас спросят сурово: как, как ты распорядился своим даром?
Кроме нас в номере никого нет.
Время от времени Юля раскрывает свою ладонь и заглядывает в нее, словно в маршрутный лист: куда дальше?
Дальше некуда!
Никаких других движений!
- Сядь, - предлагаю я.
Она стоит у открытого окна.
- Присаживайся, - говорю я и подношу ей стул.
Двадцать седьмой этаж!
Я вижу, что она готова даже выпрыгнуть из окна, чтобы лететь в свою…
Меня знобит. Я готов ее…
Не знаю, как она представляет себе наше будущее.
Ее желание (летать!) я мысленно отвергаю. И лихорадочно ищу возможность удовлетворить хоть какую-то его часть.
- Хорошо, - говорю я, - будь по-твоему. Завтра…
- Что?! Что завтра?! - взрывается Юля.
Нужно видеть ее глаза!
(Жора бы сказал: «Air de reine!», Царственный взор, - лат.).
Я сажусь на принесенный мною стул, чтобы устоять перед этим взглядом.
К счастью ладонь ей уже не нужна.
- Через час, - произношу я как можно более равнодушно, - мы вылетаем, и уже завтра ты будешь…
- Язналаязналаятакизналаяяяяя…
Я знал, что она давно знает, что лучшим подарком ко дню своего рождения для нее является путешествие в очередную страну ее мечт и грёз. Прошлый раз это был Кипр. Или Крит? Кипр! Точно Кипр, родина ее детства.
Или Корсика?..
Голова кругом от этих… От этого…
Какие там сборы? Купальник, расческа, то, сё… Ей даже зеркальце не понадобится, говорит она.
- Слушай, - вдруг спрашивает моя Юленька, - а кто такая эта твоя Фарида, которую ты то и дело называешь своей Фалюсенькой?
Я как раз звоню по телефону (делаю только вид), поэтому могу и не отвечать.
У нее уже были такие подарки: Аляска, Тибет, Джомолунгма… Пик Кеш, Мальта, Мертвое море… На Кипре она, наконец, поведала мне историю своей первой любви… Коротко, вкратце и кротко… Несколько тихих беззащитных фраз. Мое воображение раздуло эту историю в пышущего жаром слона. В мамонта! Да, в мамонта! Вот с такими бивнями!
Я даже взревновал тогда Юлю к этому парню. Потом каялся, клялся…
Я до сих пор не уверен, что Кипр ее родина. Родина там, однажды призналась Юля, где тебя всегда ждут.
Теперь ее ждала, да-да, новая родина.
- Я так и знала, - говорит Юля, встав на цыпочки, чтобы своими губами дотянуться до моей щеки, - спасибо, милый. Я уже даже вещи сложила, вот…
Теперь она добывает из шкафа свою сумочку, которую я ей привез из какой-то африканской страны. Кожа крокодилья, ручная работа. Она бы никогда на это не согласилась - принять мой подарок - если бы не была уверена, что ради нее погиб этот крокодил. Да нет же, уверял я ее, жив твой крокодил, кожа искусственная, ей и цена-то всего-ничего, крокодил же твой стоит бешеных денег.
- Вот, - говорит она, - видишь…
Я вижу только блеск ее глаз. В уголках уже вызрели бусинки слёз, которые вот-вот рухнут переполненной Ниагарой…
- Я только губы подкрашу, - говорит она.
Я готов ее укусить!
Я держу в руках туристический справочник, читаю: «Государство расположено в юго-западной части Тихого океана, занимающее архипелаг Новые Гебриды, в состав которого входит около 80 гористых островов вулканического происхождения. Самая высокая вершина - Табвемасана, 1879 м. На большинстве островов есть реки, питаемые дождями.
Название страны в переводе с местного языка переводится как «навсегда на нашей земле».
- Навсегда, - произношу я, - правда, здорово?
- Правда, - говорит Юля. - В 1879 году родился мой прадед! Надо же!..
Жить, слившись душой и телом с природой, - еще одна из ее заветных мечт.
- Я бы осталась жить на этом острове, - говорит она, - но знаешь…
Остров Эфате на берегу залива Меле… Она без ума не только от аромата кофе, но и от запаха копры!
Нетронутый рай Океании!
Я же, во имя этой её неписаной религии, которую она вот уже третий год исповедует, готов на любую жертву!
Или пятый…
- Ты же знаешь, что здесь живут самые счастливые люди на Земле.
Об этом я ей рассказывал раз семь или восемь. Да сто тысяч раз!
- Брось, - говорю я, - этого не может быть!
- Ты мне так и не ответил, - говорит Юля.
- Что, - спрашиваю я, - ах, это? Конечно, конечно! Ну да! Обязательно купим!
Юля мечтает приобрести на Суматре какие-то пряности, какие-то корни или травы, которых нигде в мире не сыщешь - составные части рецепта молодости. Но спрашивает она не об этом, я-то знаю: о Фариде! Поэтому и прячусь за новый вопрос:
- Тебе не кажется, что этот принц чересчур любопытен?
Столица - Порт-Вила, население - 200 тысяч. Это всего два-три наших футбольных стадиона. Плотность, правда, всего 16 человек на квадратный километр. Тут локоть соседа не упирается тебе в бок. Да и не докричишься…
- Ага, - говорит Юля, - кажется…
Наша Пирамида, которая ведь по сути и призвана стать новым раем, ей не совсем подходит. У вас, говорит она, чересчур много всяких условностей. Простота простотой, но ее нужно выковыривать из камня, выгрызать, ага, высекать резцом ваше совершенство. Работать как Роден, отбрасывая все лишнее. Это - мучительно. Это - кабала…
Она готова, я знаю, жить в муках, но ради чего?
- А какая здесь средняя продолжительность жизни? - спрашивает она.
- Семьдесят семь лет.
- Пф! Всего-то?..
Я пожимаю плечами, мол, что есть, то есть.
- Я готова здесь жить и подольше, хоть сто лет.
Да, да, это я знаю.
- Ты позвонил Амалии? Она встретит нас?
Обойдется твоя Амалия!
- А как же! - вру я.
- Вот, - говорит она, - я и готова… Смотри!..
Я просто слепну! Её магнетическое обаяние сведёт меня с ума. Я готов ее загрызть!..
- Счас… Секундочку…
Мне просто нечем крыть: ведь жизнь - это мука, жить же в совершенстве - мука вдвойне.
- Здесь даже акулы ручные! - произносит она, крася ресницы.
- Правда?!
Валюта - вату.
- И самый дружелюбный на планете вулкан!..
- Угу…
- Ну вот… Как я тебе?...
Я признаю: она ослепительна! Я готов тут же взять ее и нести на руках, на выпростанных вверх руках высоко над головой… Я готов сотворить из своих ладоней трон для нее, для Нее - Богини…
Так носят только То, Что тебе наиболее дорого, только Тех, Кто сросся с тобой, только Ту Единственную…
Я готов!
Да, - Божественную…
Она царит в моей душе, как Мария царит во Вселенной.
Я готов съесть ее до самой последней косточки, до последней капельки крови… Выпить!
Вампир!
Я понимаю и это: моя жизнь в ее руках.
 
Фарида - значит Жемчужина! С арабского… Турки же говорят «Птичка певчая». А Фалюсенька - так ее называю я. Я и ее друзья. Я называю ее…
Я пока не придумал для нее названия.
 
Мы приехали в аэропорт Бауэрфилд за час до вылета…
 
И вот уже гул турбин, ночь, под ногами Индийский океан… Или все еще Тихий?
Мы вылетели из Вилы в 10:40 по местному времени, Соломоновы острова, Гвинея, Джакарта, Сингапур…
Теперь ночь…
Июль, завтра четвертое…
Какой июль? Какое четвертое?!
Умопомрачение: новый год на носу!
В сотый раз я рассказываю ей анекдот о глухой акуле. Я всегда его рассказываю, когда мы летим над океаном, и всегда она лишь кивает, мол, да-да, я помню. Теперь же я даю ей возможность не сдерживать свою радость, и Юля благодарна за это. Ее искренний звонкий смех вырывается из нее как пар из гудка. Смех - как проявление радости! И, конечно же, будит сидящих рядом пассажиров, которые, протерев кулаком глаза и глядя на Юлю, тоже улыбаются…
Я смотрю на часы - 00:00.
- Поздравляю, - говорю я, когда ей удается справиться со своей радостью.
Теперь она смотрит на меня с удивлением: с чем ещё-то?
- Поздравляю, - говорю я еще раз, и преподношу ей ромашки.
- Ах!..
- Да…
И целую ее в щеку.
- Слушай…
Я показываю ей часы - 00:1.
- Ах, да! Дадада…
Она смотрит на свои:
- Уже первое января.
- Надеюсь, - произношу я, - я сегодня твой первый мужчина…
- Сегодня и всегда, - говорит Юля, - вдыхая аромат островных ромашек.
Она высвобождает себя из плена ремня, поудобней устраивается в кресле.
- Желтые, - говорит она, все еще любуясь ромашками, - спасибо, милый… Как те хризантемы, помнишь?
Разве я должен помнить те ее хризантемы?
- Да-да, - я киваю, - конечно, помню.
- В моей «Тысяче».
Я продолжаю кивать: конечно, конечно…
Мы придумываем на ходу наши праздники, чтобы чаще в них жить. Вот сегодня мы придумали Юлин июльский день рождения (четвертого), хотя завтра уже новый год (2011-й, тоже четверка!). Не завтра - сегодня! Сейчас!..
Я бы эту её «Тысячу», думаю я, растрощил[4], разметал на мелкие кусочки. Воздвигнутые ею миражи меня не восхищают. Может быть, ревность? Ага… Я стыжусь своей собственной, вдруг настигшей меня и пригвоздившей к стене, иезуитской мысли: я ревную ее. Я ревную ее даже к ее собственным запястьям!
И продолжаю любоваться ее загорелыми бедрами, выстреливающими из-под короткой джинсовой юбки. Я едва сдерживаю себя, чтобы не дотянуться до них дрожащими пальцами. Зачем, зачем выставлять все свои прелестные прелести напоказ? Мы же не на витрине живем?
Мне хочется быть причастным к выздоровлению ее левой ноги. Когда мы спускались с Табвемасаны, Юля опять подвернула тот же голеностоп… Как тогда, в швейцарских Альпах.
А реки здесь питаются только дождями.
- Ты слышишь меня? - спрашивает Юля.
- Да-да, а что?
- Так о чем они говорили?
- Бог весть о чем!
- И обо мне?
- Нет-нет. О тебе ни слова. Она рассказывала про авиакатастрофу в Коломбо. Там погиб…
 
Юля уже смотрит в иллюминатор, ей не интересно знать, где там кто-то там как-то погиб в какой-то авиакатастрофе.
- А сколько ты заплатил за колье? - спрашивает она.
Я уже говорил.
- Долларов? - спрашивает Юля.
- Вату!
- Ого! Этот сапфир, знаешь…
Дело ведь не в цене! Ей - нравится!
- Спасибо еще раз, - говорит Юля, заглянув мне в глаза и улыбнувшись.
В Коломбо мы задерживаемся на целые сутки. У Юли дела в правительстве страны, затем мы заскакиваем «на секундочку» в резиденцию президента.
- Я к нему на секундочку, - говорит Юля, - я не могу не повидаться, - и пока она пропадает в президентских апартаментах, я брожу вблизи дворца, время от времени поглядывая на часы. Проходит час. Затем сажусь на ближайшую скамейку в тени роскошного дерева и лениво листаю туристский справочник. Читаю: «Густые джунгли занимают обширные районы на юго-западе страны. Склоны гор также покрыты лесами. В прибрежных районах произрастает большое количество различных пальм, мангровые деревья растут в большом количестве. В так называемой влажной зоне страны много красного дерева и несколько видов каучуконосных и фруктовых деревьев. В сухой зоне более часто встречаются черное дерево и атласное дерево. Практически по всей стране в большом количестве растут орхидеи, гиацинты, акации, эвкалиптовые деревья, кипарисы. Среди представителей фауны особо выделяются крупные кошачьи - гепард и леопард, несколько видов обезьян, слоны. Большое количество различных видов птиц и насекомых».
Позвонить Фариде?
- А вот и я, - говорит Юля, присаживаясь рядом еще через полчаса, - ой, знаешь… Он такой зануда, этот царёк. Мы…
- Это тебе, - произношу я и вручаю ей охапку белоснежных, как… (пардон!) чаячий пух, орхидей.
Чтобы избавить ее от необходимости оправдываться.
- Ой, правда!
- Какие у нас теперь планы?
- Ой, - снова говорит Юля, - планы меняются.
Это мой праздник жизни!
- Спасибо, - говорит она и целует меня в щеку.
Пожалуйста!
- Спасибо, - говорит она еще раз, - какие красивые, - восторгается она, - как желтые хризантемы.
Дались ей эти желтые хризантемы!
- Так что там у нас? - снова спрашиваю я.
Юля занята орхидеями, поэтому на мой вопрос ответа нет.
- Прости, - говорит она, - прости, пжста, ну, пожалуйста.
Она знает, что я знаю: она без ума от желтых хризантем. Отсюда ее «прости».
- Он пригласил меня, - затем говорит она, - разделить с ним ужин.
Затем она говорит о каких-то важных делах, говорит так, чтобы я поверил во все эти важности, говорит, не переставая восхищаться моими орхидеями, перебирая их своими хрупкими пальчиками, то и дело поднося их к губам и наслаждаясь их запахами…
Чтобы не смотреть мне в глаза.
Зачем?
Зачем мне эти милые хитрости?
Дело есть дело, я это понимаю и признаю.
- Рест, - говорит она, - ты чудо, ты просто чудо! Ты готов?
Эту фразу она повторяет дважды.
Я готов…
Она адмирал моего парусника, бороздящего океан мечты.
«Официальная столица Шри-Ланки, читаю я, - город Шри-Джаяварденепура-Коте».
- Ты ведь не возражаешь, если я проведу с ним вечер в Шри-Джаяварденепура-Коте? - спрашивает Юля.
Возражаю?! Еще чего?! Мне не привыкать. Царица и есть царица!
- Конечно, конечно, - говорю я, - я как раз хотел вечером…
И рассказываю какую-то тут же выдуманную историю с посещением буддийского храма. Да, я давно ждал такой возможности и вот…
- И, если ты будешь не против, - говорю я, - то я как раз и займусь…
- Я не против, - говорит Юля, - и еще раз чмокает меня в щеку.
Я ловлю себя на мысли, что готов…
- Знаешь, - говорит она, - я выхожу замуж.
Это признание только радует меня!
- Ты ведь не против?
- Хо! Что ты, что ты!
Я снова ловлю себя на мысли, что готов…
И уже спешу осуществить задуманное.
- Где тебя носит?
Это моё счастливое сумасшествие!
- Да вот, - говорю я, вручая ей пакет какой-то заморской вкуснятины, - ты же любишь…
- А это что?
Она указывает глазами на тележку с камнем.
- Увидишь…
Ты сама приговорила меня к мужеству.
- Ты хочешь меня удивить?
- Как всегда!
- Ты хочешь привязать этот камень мне на шею?
Боже, как же она прозорлива!
- Ну да, - говорю я, - вместо жемчугов.
Теперь она с удовольствием поедает какие-то, хрустящие на ее жемчужных зубах, отвратительные поджарыши.
Вкусно!
Я рад, что угадываю почти все ее желания и вкусы.
- Ты лопай, - говорю я, - я счас…
И впрягаюсь в тележку. Тащу ее по обжигающе раскаленному до красна белому песку до самой кромки воды и дальше по гладкой лазури уже покорившегося мне Индийского океана, постепенно погружаясь сперва по щиколотки, затем по колена и дальше, дальше, подальше от берега, теперь по пояс, и вот уже, напрягая все свои могучие в порыве воплощения задуманного, все свои огромные силы, тащу что есть мочи, все дальше и дальше, аж пока вода не доходит до подбородка…
Теперь стоп!
Передышка.
Фарида бы сказала: «Ты опять за своё?».
Я?!! Я - за! Я за то, чтобы мир вымер! Да, я хочу жить один, абсолютно один, я хочу…
С меня хватит!..
Уррррод!.. Хотя я и руководствуюсь разумом. Я полагаю: с меня хватит!..
Никому нет до этого дела!
Несмотря даже на то, что я весь погружен в океан, в его прохладу, мне все еще жарко. Я просто весь взмок. Не шуточное ведь дело дотащить этот камень до такой глубины. Спасибо этому добродушному вечно улыбающемуся торговцу овощами, предложившему свою тележку. А то бы…
Невинная забава…
Я оглядываюсь, Юля стоит на берегу, зайдя по щиколотки в воду, с удовольствием поедая содержимое пакета. Увидев, что я на нее смотрю, улыбается, машет мне рукой, затем кричит:
- Сизиф, ты куда?!
Сизиф! Как метко и точно!
Это ее «Сизиф» придает мне новую порцию сил.
И я снова пру свой камень. Собственно, не пру в гору, передо мной нет ведь никакой горы, только гора горя, вдруг вставшего передо мной на дыбы.
Какого горя, Сизиф?
Мне нечего сказать по этому поводу. В другой раз я смог бы поделиться своим горем с тем, кто бы мог меня расслышать, но сейчас куда ни глянь - никого…
И я пру…
Такая себе игра…
Мне удается развернуть тележку, и приподняв ручку вверх, накренить ее, и камень, огромная глыба, которую мы вшестером (спасибо за помощь!) едва погрузили, сейчас легко соскальзывает с дна тележки на дно океана. Надо же! Я даже пальцем к нему не притронулся!
Фу-у-у-х!..
Какая удача! Я-то думал, что…
Теперь нужно установить его так, чтобы…
Я взбираюсь на него ногами, выпрямляюсь во весь свой коротенький рост и не верю своим глазам: моя голова над поверхностью воды. Тютелька в тютельку! Я могу свободно дышать, при этом все мое тело в воде. То, что надо! А чуть-чуть присев, я с головой погружаюсь в воду. И задержав дыхание, могу просидеть так до трех минут. А то и до пяти. Когда, помню, мы с Жорой соревновались, кто дольше высидит под водой (а значит дальше нырнет) я его победил! Метров на пять. Или семь… На полминуты точно! Вот и сейчас я досчитал уже почти до двухсот… Сто девяносто два, сто девяносто три…
А Юленька сможет?
 
Я выныриваю, оглядываюсь, она машет мне рукой, мол, иди уже, наконец, ко мне!
- Счас! - ору я и снова, набрав полные легкие воздуха, ныряю.
Мне теперь нужно установить камень так, чтобы на нем можно было устойчиво стоять на ногах, врыть его в песок, найти плоский участок и расположить его параллельно поверхности океана. Ну, чтобы я стоял, как тот гигант из Родоса! Атлант что ли?
Под водой даже такой огромный камень - не тяжелее арбуза! Я легко рою в дне океана нужных размеров ямку и легко впечатываю в нее нужной выпуклой стороной этот злополучный камень так, что та самая плоская площадка оказывается сверху. Чуть-чуть косит, ну да бог с ней - поправлю, вот только передохну. Выныриваю, встав на камень, и не оглядываясь на берег, дышу, дышу, затем снова ныряю: левый край камня нужно чуть приподнять, воттттак. Вода - стекло! Ах, как прекрасен подводный мир даже здесь, у берега!
Теперь тележка… Надо отвезти ее моему помощнику. А как его еще мне назвать?
 
- Что ты там строил, - спрашивает Юля, когда я выхожу из воды, - хрустальный дворец для меня?
Ага, думаю я, Тадж-Махал…
- Ну, мы едем?
Мы собирались в Конарк.
- Ага, счас… Тележку вот отвезу…
- Давай побыстрей, я пока окунусь…
Жарко…
- Ахха…
Я отвожу тележку торговцу, извиняюсь за сломанный задний борт, предлагаю несколько влажных рупий… Как компенсацию.
- Извини, брат, - говорю я по-русски. Затем по-английски, - икскьюз ми, - затем по-французски, - пардон, - наконец, на хинди…
Нет! Нет! - Говорит он по-русски, затем по-английски, наконец, на хинди…
- Thank you, - говорю я и протягиваю ему руку для рукопожатия.
Мы жмем друг другу руки до боли.
- Дрюжба, - говорит он.
- It’s o’key, - говорю я, - it’s very well.
Других слов благодарности я просто не знаю.
Не хватало еще, чтобы мы начали обниматься!
Теперь - Юля!..
 
Когда я прихожу на берег, она еще в воде. Видна ее голова над зеркалом океана.
Штиль.
Стеклянная гладь.
Глазу, правда, видно, что стекло волнуется, правда, едва, едва…
С чего бы это?
Людей на берегу мало, в воде, в отдалении - тоже, две-три дыни метрах в двадцати-тридцати. Я щурюсь от солнца, стою, не шевелясь…
 
- Иди, иди сюда, - кричит Юля, - не бойся…
Чего мне бояться?!
- Ну же!..
Я просто подпрыгиваю на месте, будто наступил на раскаленные угли, будто мне сунули скипидару под хвост, будто…
И просто срываюсь с места, как бешеный конь, ревя как гоночный мотоцикл на старте, как автоболид, нет, как ракета, да, как ракетное сопло, как все ракетные сопла…
- Рррррррррррррррррррррр…
Пробежав по воде, по мелкой воде (я же не Иисус!), я ласточкой, нет, стрелой, молнией вонзаюсь в воду и теперь, погружаюсь все ниже и ниже, плыву, работая руками как веслами, к самому дну, где давление воды больше и больше, зло, так, что аж слышен хруст в плечевых суставах, а мышцы рук аж взялись буграми, рук и ног, и спины, я просто весь мышечный ком, гора мышц, ковш, котел, не высвободившейся энергии вулкана, энергии атома, ага, всей атомной энергии всей Вселенной, да, всей-превсей…
Глаза мои открыты, я вижу ее длинные, ровные, смелые ноги, она едва касаясь пальцами поверхности камня, то и дело отталкивается от камня, всплывая, затем снова опускается на камень и снова отталкивается. Как поплавок! Ей, видимо, это нравится.
Еще один-два крепких гребка и я прикасаюсь руками к ее щиколоткам.
О, Матерь Божья! Теперь ее ноги - как... как винт катера, бурлят воду что есть мочи.
Я выныриваю рядом, наконец, глубоко вдыхаю всей грудью, протираю глаза, радостно улыбаюсь…
- Ты… Ты…
Ей не хватает слов и воздуха, чтобы выразить всю ненависть ко мне.
- Ты что, дурак?!
Я становлюсь на камень, беру ее за плечи и прижимаю к себе. Она вся дрожит, затем плачет.
- Отпусти меня.
Я не отпускаю: ты же захлебнешься.
- У тебя есть ум?
Никогда об этом не думал. Но только из гордости могу заявить: я всегда руководствуюсь разумом. Мне кажется, я это уже говорил. Что ж до сердечных мук, всякой там ревности и прочих человеческих душераздираний и сопливостей, то в этом я не замечен.
- Знаешь, как ты меня напугал.
Теперь-то - конечно!
- Прости… прости, милая…
- Да ну тебя… А если бы это была акула…
- Здесь нет акул. И ты же…
Оправдываться - значит признать себя виновным. Я признаю. В чём, собственно-то?!
- Прости, пожалуйста.
- Ладно, - говорит Юля, - держи же меня. Крепко!
- Ладно, - говорю я, сжимая любимые плечи еще крепче.
Она обвивает мою шею лозой своих удивительных рук, повисая на мне, а ногами, своими смелыми ногами обвивает мою талию, и мне хочется только одного: не раздавить это хрупкое невесомое тельце в своих объятиях.
Так мы и стоим.
Мне, конечно, еще хотелось бы… Да нет, нет… Не сейчас же!..
Я, как Атлант, - на камне, она, как гроздь винограда на… Нет, как тугая петля - на моей шее…
- Не злись, ладно, - говорит она, - я же по-настоящему испугалась, - говорит она, еще крепче прижимаясь ко мне, еще сильнее сжимая меня своими сильными ногами, - ну прости, пожалуйста, да?
Она пытается заглянуть мне глаза.
- Ну хочешь, хочешь…
Я хочу только одного - удержать ее в своих объятиях… Я ведь принял решение!
И вот я…
Нет-нет, ничто не может меня остановить! Решение принято, и я, руководствуясь разумом и отдавая себе отчет в необходимости исполнения задуманного, еще крепче прижимаю ее к себе. Как может прийти в голову, что я могу отступиться? Юля и сама это знает: раз уж я решил… Раз уж ты, дружок, решился, думаю я, - полезай, милый, в кузов!
Медленно, чересчур медленно я начинаю приседать. Затем снова выпрямляю ноги… Затем опять приседаю. Самую чуточку, еле-еле. Будто бы это волнуется море. Океан! Как-то она назвала меня Океаном, я помню. Она записала мою сущность на диктофон - сущность Океана, бескрайнего, безмерного, тихого, как прорастающая трава и волнующегося, вставшего, как конь, на дыбы, грозного, смертельно взбучившегося, по сути - разного и прекрасно выражающего, высвечивающего мой непростой характер, моё непредсказуемое существо, по сути - суть (дьявольскую, если не ангельскую!) - и однажды дала мне послушать свое представление обо мне…
Жуть?
Нет-нет… Это было забавно. И любопытно. Я искал себя в этом Океане, грузясь с головой в Его глубины, вторгаясь в пучины, испытывая страх или наслаждаясь стихией, девятым валом и абсолютной тишиной глубин, и немыслимой лазурью, и бесконечным разнообразием Его обитателей - рифами, морскими ежами, акулами и дельфинами, иногда даже китами или рыбой-иглой, или электрическим скатом, а то и каким-нибудь осьминогом или крабом, ага, однобоким крабом, или морской тупорылой коровой, или даже морской капустой, с удовольствием пожираемой этой самой коровой, одним словом, всем тем, что так ярко подчеркивало мою никчемную сущность…
Или морской белопенной волной… С белым-белым, ослепительно белыми, как… (пардон!) чаячий пух, гребешками…
От такой белизны я, обуянный восторгом, просто слеп, просто слеп!..
 
Вот и сейчас…
Слепой от ярости…
Хохоча до упаду…
- Ты чё эт? - спрашивает Юля, настороженно заглядывая мне в глаза.
Стоп!
Нужно взять себя в руки…
Стоп-стоп-стоп, милый… Стопаньки!
Я беру-таки себя в руки!
- Ахха, - говорит теперь Юленька, - ахха, покачай меня… Мне кажется, я в невесомости… Слушай!..
Она вдруг отстраняется так, что я чуть было не теряю ее из своих объятий.
- Слушай, а помнишь в Конарке мы с тобой так и не испытали…
Теперь я вижу ее дивные черные оливы, переполненные жаждой желания.
- Ну, помнишь?
 Я только киваю: а как же! И снова напрягаю мышцы рук, чтобы еще крепче держать любимое тело. И снова приседаю. Погружая ее с головой…
И тут же выпрямляю ноги.
- Погоди, - говорит Юля, - я чуть не захлебнулась…
ОК! Я жду, чтобы она могла отдышаться.
- Ну, помнишь? - еще раз спрашивает она.
Я помню: я же принял решение!
Пора…
 
Как такое может прийти в голову?!
Теперь я сжимаю ее тело так, что слышен хруст ее белых косточек. И жадно набрав полные легкие этого дурманящего индийского морского воздуха, резко приседаю, так, чтобы ее милая головка скрылась под водой.
Мне - по горло. А ей-то - с головой! Только волосы ее, как водоросли, колышутся в немыслимой лазури воды, только ее волосы… Я же - как мраморная статуя: крепок! Ха! Ее телодвижения бесполезны, бессмысленны, безнадежны… Тебе, милая, не вырваться, куда-там! не вырваться из плена моих тисков, моих мышечных клещей, куда-там! Ха-ха!..
И не думай…
Я не понимаю, зачем я надул себя этим индийским воздухом, ведь моя голова над водой и я могу свободно дышать: выдох… теперь вдох… снова выдох и вдох… Миленько, спокойненько… Но не отвлекаясь, помня о мощи своих рук, своих ног… Мне ведь нужно крепко стоять на земле, на этом чертовом камне, не соскользнуть, не ударить, так сказать, в грязь лицом… Иначе… Я даже думать не хочу, о том, что будет, если Юля вдруг вырвется из моих рук…
Не вырвется!
 
Ей так и не удается…
Да…
Куда уж ей!..
И уже не удастся…
Я же чувствую это. Ее тельце, ее тельце потихоньку-помалу успокаивается, усмиряется, утихомиривается…
Ага… Так-то лучше…
Нет-нет, это так не по-человечески! Не по-мужски.
И когда я уверен, что так и есть, как и было задумано, я отпускаю его, безвольно покачивающееся в воде… Приходит в голову и такое: как поплавок.
Что дальше-то?
Фух-х-х-х-х…
Оглядываюсь - никого…
 
В голову лезет такое: в Москве жуткий гололед, не забыть Юлину кинокамеру, не забыть поздравить Фариду, позвонить, наконец, Жоре…
Здесь только пальмы, пальмы… Ни одной ели… Снега тоже нет.
 
Теперь вот что: отдышавшись и взяв-таки себя в руки (они все ещё, как у алкаша, меленько вздрагивают), я набираю полные легкие воздуха и как заправский ныряльщик за жемчугом, присев на камне, затем отталкиваюсь от него и плыву… К середине этого самого Индийского океана. К самой середине! Во всяком случае так мне кажется. Плыву и плыву, гребок за гребком… Вытаращив глаза на этот прекрасно-восхитительный подводный мир… Пока хватает воздуха и совершенно забыв о Юле, напрочь забыв, вырвав ее из своей жизни, из сердца… Напрочь, навсегда… Плыву…
Так кажется…
Из памяти…
Затем, выныриваю и ложусь на спину, открываю глаза… Надо отдышаться.
Я чуть было сам-то не захлебнулся…
Я испытываю изумление и, кажется, испуг.
Чего мне бояться?
И теперь, не утруждая себя мышечными усилиями, медленно плыву назад.
Ого-го-то я пронырнул - метров двести! Меньше, конечно, но вполне достаточно для того, кто вдруг наблюдает за мной, чтобы у него, наблюдающего, сложилось требуемое впечатление: «да, он отплыл от нее далеко».
Хм! Далеко! Я бы это поправил: просто бесконечно далеко!
 
И вот я уже ору:
- Помогите, спасите!.. Help me, help me!..
Затем на хинди, снова по-английски и даже на иврите.
Берег - пуст!
Я готов звать на помощь даже по-арамейски, но не знаю ни единого слова.
Где-то там, вдали есть, конечно, люди, две-три фигурки, но они не слышат моего отчаянного ора. Вот что здесь крайне важно - свидетели! Мне нужны свидетели моей трагедии, моего горя.
Притвора.
А эти, что плавают невдалеке, мне не верят: мы ведь с Юлей только что на их глазах обнимались. И ничего, и все было в порядке. На их глазах! Они ведь не могли за нами не наблюдать! Не могли! Поэтому сначала не верят. Потом верят: когда я беру Юлю на руки и несу к берегу. Они тоже, я это вижу краем глаза, спешат на берег, и кто-то (оказалось потом - врач) даже пытается Юленьку раздышать, рот в рот, затем массаж груди, хэх…хэх…хэх…
Куда там! Я, врач, понимаю: куда там!..
Садюга!
Садюга?! Как бы не так…
Я ведь отдаю себе отчет в том, что…
Я лучше буду каждый день носить ей цветы, чем знать, что она мне не принадлежит («Я выхожу замуж»). Так - надежнее. Так - она моя навсегда!
Это мой Тадж-Махал для неё.
 
Я рыдаю...
Артист!..
Театр одного актера!
 
Всю эту историю, разгулявшуюся на лазурном побережье Индийского океана, историю с камнем на шее, с удавкой моих крепких рук (Господи, прости меня грешного!) я, конечно же, только придумал в своем разгулявшемся не на шутку (совсем сдурел!) умопомрачительном воображении. Надо же! Тебе бы, парень, думаю я, писать детективы с тазиками крови, удавками на шее или контрольными выстрелами в упор…
Или фантастику…
Или лечиться?
 
И вот я уже мчусь, спешу вручить ей цветы…
Хризантемы…
Желтые…
Просто золотые…
Золотисто-жёлтые - это не значит, что цветы разлуки, это значит, что цветы навсегда.
Как золотая маска Тутанхамона.
Это всё Тебе, только Тебе, Золотая моя! Рыбка…
Все знакомые ее так и зовут: Gold Fish!
 
Я же говорил: мне легче таскать ей охапки цветов, чем каждый день знать, что она…
 
Вот и эта битва мною проиграна. Признавать это - для меня сущий ад. Но нельзя не признать.
 
- Так мы едем или не едем, - спрашивает Юля, - эгей, где ты там?
Мне еще нужно позвонить Фариде. Чтобы эта история выглядела достоверной. Чтобы не было никаких подозрений.
- Ты же обещал!.. Там и встретим.
Для Юли еще не стало привычкой встречать новый год в теплых водах Атлантики или Тихого океана. Но это ей уже нравится. Этот же ей хочется встречать в Индии. Ее давняя мечта - Ауровиль. Здесь все называют ее Джай Шри, то есть - Божественная! Здесь она бы хотела прожить остаток жизни.
Да живи себе сколько хочешь! Живи на здоровье!
Хоть вечно…
В своем Тадж-Махале…
 
- Юсь, - говорю я, - ты же знаешь: я всегда держу слово, - я только позвоню.
- Звони-звони, давай-давай… Я готова…
А ты, ты готов, спрашиваю я себя, а ты, милый, готов?
- I’am happy, o dear, - вдруг произносит Юля, - so happy…
Я-то?..
А то!
А ты как думаешь?
Счастлив, конечно!..
Еще как!..
Живи здесь теперь хоть сто тысяч лет… Хоть до нового потопа…
В своём Ауровиле…
Ты ведь давно на «ты»…
Со своей вечностью.
 
Вскоре она исчезает…
Все эти бесконечно долгие дни и ночи я не нахожу себе места, молюсь, мучаясь, молю Бога, прошу у Него дать ей То, Чего ей так всегда недостает, дать по силам ее, «даждь ей днесь…», мучаясь и молясь… Воздев к Нему руки, врастая в Небо, срастаясь с Ним…
Не ищу ее!
Нет ведь никакого смысла за ней гнаться!
К тому же - у меня уйма дел: цемент, песок, доски, гвозди, есть, правда, и позолота, и райская лепнина, ливанский кедр, какая-то там туя и туф, и…
Высится уже моя Пирамида! Золотится на солнце…
Некогда голову поднять!
 
Потом она приходит как тать:
- Привет…
У меня выпадают глаза из орбит!
- Да тише ты, тише… Я чуть не задохнулась в твоих объятиях… Тише ты… Цыц!
Я и сам - не дышу, держу теперь крепко! И на этот-то раз уж не отпущу!
- А ты всё строишь-строишь… Конца этому не видно…
Я только киваю: не видно. Ведь нет на земле человека, готового прошептать: «Я постиг совершенство!».
- Отпускай уж!..
И не подумаю!
И для Тебя же строю! Только всё еще не могу взять в толк: что строю-то?! Нашу Пирамиду или всё-таки Тадж-Махал? Ищу подходящее название. Жду, когда Ты сама дашь моему строительству достойное название, имя… Имя - не меньше! Ведь, когда я всё Это выстрою и поселю Тебя там, Это - оживет! И обретет, наконец, своё Имя!
- Знаешь, - произносит Юля, глубоко вдохнув, - все эти дни без тебя…
- И ночи, - зачем-то уточняю я, - и ночи…
- Да, - соглашается она, - и ночи… Я думала…
- Я думал, - говорю я, - что сойду с ума!
- Я тоже скучала…
- Расскажи же!.. Расскажи, наконец!
Юля только улыбается.
- Не молчи!..
Юля удивлена моему напору: о чем рассказывать?!!
- Я… - говорит она, - знаешь…
- Ба! Да у тебя есть язык!
И она снова умолкает.
 
И меня уже нет выбора: розы! Только розы!..
Кроваво-красные, пропитанные любовью до черноты длинностебельные, бесстыже-призывно распустившиеся лепестки с бисеринками сверкающей на солнце росы…
 
- Тебе…
- Угу…
 
И мой Тадж-Махал тут же рассыпался на глазах как карточный домик.
Я даже открываю глаза, чтобы видеть это: сыплется!..
В прах…
 
Надо же та-а-кое себе вообразить!
 
Люблю!!!)))
 
- Ты не поверишь, - говорит Юля, - я тоже скучала…
Разве я когда-нибудь сомневался?
 
- Ну ты идешь? - спрашивает она.
- Да-да, иду-иду… Вот только точку поставлю.
Я мучаюсь: где в этом самом Ауровиле на берегу этого самого Индийского океана я найду эту самую тележку с камнем?
- Какую точку? Мы же опоздаем на самолет!
- Не волнуйся, не опоздаем…
Я все сделаю для того, чтобы успеть на этот злополучный самолет!
- Да найду я, найду, - неожиданно ору я, - обязательно найду!..
Юля не понимает:
- Что найдешь? - спрашивает она.
- Всё, точка!..
- Бежим же!.. Ты не забыл… свои мысли?
Я не забыл. Надо же когда-то, в конце концов, осуществить задуманное…
 

КОЛЛАЙДЕР, ИЛИ РАВНОДУШИЕ ДЛЯ ЖЕРТВЫ 
Я умер. Мне не впервой.
Никто не нарушил план,
В программе на жизнь сбой
Не нужно пустых драм.
Я просто попал в капкан
Смотри – на челе тавро
И снова мне шанс был дан
Единственный, но второй.
 
Скажи мне слова. Вслух.
Попробуй, каков вкус.
Как воздух я невесом.
Добавь мне любви грусть…
Я умер. Чего ждать?
Все прочее – чушь. Блажь.
На летнем ветру Бог
Меня научил летать…
 
Я умер. Я просто стал
Бесчисленным и пустым.
Я просто холстов наткал
На саваны для портных…
Давай отрекайся. Жги.
Отсыплю в ладони ржи…
Смотри – начались торги
Я ставлю сегодня – жизнь…
 
Я жег твои города
Я рушил к тебе мосты…
А ты… Ты была всегда.
Скажи, а была ли ты?
 
 
Когда видишь женщину совсем близко, ее нос, рот, губы, ее глаза, особенно глаза, когда слышишь ее голос и можешь прикоснуться к ее коже и даже как бы невзначай - жест особой признательности - провести своими чуткими пальцами по ее приоткрытым и пока еще не увлажненным твоими поцелуями жарким губам, трудно удержаться, чтобы не сорваться на крик…
И мне трудно…
Разве мог я себе представить, что когда-нибудь стану ором орать на весь мир?..
Я люблю ранние сентябрьские утра, когда солнце еще не взошло, а трава усеяна тяжелой росой, ты бежишь неторопливой трусцой по туманному сосняку навстречу розовому рассвету. Швейцарские Альпы, разве есть на свете рассветы прекраснее? Эти места облюбовал еще мой прапрапрадед. Здесь, здесь пуп земли! Остров Пасхи со своими каменными истуканами не идет ни в какое сравнение с этими местами! До Женевы - час хорошей езды! И куда ни глянь по настенной карте Европы - все здесь в пределах ладони: Вена, Берн, Берлин, Прага, Варшава… Дед все это прошел… Veni, vidi, vici (Пришел, увидел, победил, - лат)! До Парижа - полчаса лету. Даже Барселона и даже Юлин Кипр (или Крит?) кажутся совсем близко, а, если туда добираться вертушкой - вечером еще можно подзагореть.
Все здесь теперь мое: и вот этот лес, и те горы, и вон то небольшое озерцо, в котором до сих пор ловятся щука и окунь. И этот роскошный замок - наследство - подарок деда. Вы смотрели когда-нибудь из открытого окна башенки моего замка на этот изумрудный лес, на эти пурпурные по утрам и затем голубые горы? На эти… Нет? Не смотрели?.. Меня, правда, до сих пор мучают угрызения совести: ведь все это, если быть честным - ворованное. Завоеванное? Может быть. Но любая война - это воровство, грабеж среди белого дня с автоматом в руках, разбой дикий, не так ли? Этому нет оправдания. Вот поэтому я и мучаюсь с тех пор, как услышал однажды крылатую фразу того самого своего прапрапрадеда: «Совесть - это химера, придуманная людьми для оправдания своих слабостей». Не уверен, что он был прав. Времена изменились, а с ними и взгляды людей, но совесть никому еще изменить не удавалось. Она и теперь, когда, кажется, в твоих руках ключ от мира, стучится в двери моего сердца: как же ты собираешься жить?.. Но не пилить же мне эти горы пилой своей совести, не рубить же этот лес, не косить эти травы… Чтобы всему миру раздать по травинке! А что делать с озером? Высосать его? А всех щук зажарить? Чтобы накормить всех голодных, как когда-то Иисус накормил своих проголодавшихся и заглядывающихся ему в рот овечек.
Мне все кажется, нет, так оно и есть: глаза деда, где бы я ни находился, неотрывно следят за мной с той картины на стене. Даже если я в своем винном подвале, они и тут преследуют меня: чем ты занят, малыш?
В тот день все собрались у меня в большом зале… Свечи, факелы на стенах, столы усеяны средневековыми яствами… Розы, розы… Лилии и рододендроны в огромных вазах у каменных стен… Пир горой!.. Да, мне хотелось, чтобы все они чувствовали себя настоящими рыцарями нашего ордена, призванного самим Богом спасти этот мир. Ведь многие из них - нобелевские лауреаты, члены Римского клуба, бильдербергеры… И кому, как не им… Масоны! Вот ведь кто правит этим затухающим, как костер на ветру, сдувающимся миром - Раса Ящериц… И кому, как не нам сделать мир счастливым? Мы уже не раз пытались, и вот сегодня, сейчас, когда миру уже дышит на ладан, нужно брать его за рога…
Если не мы, то кто? И если кто-то, почему не мы! Мы не пожалели и ведь не зря выбросили свои миллиарды для создания этого жадного монстра, этого Молоха современности, которого все почему-то прозвали Большим адронным коллайдером. Что за набор слов? Этот капкан Дьявола, говорят, готов подарить нам частицу Бога. Но при этом - стать убийцей планеты, сожрав ее своей черной пастью! Если не держать его, конечно, на коротком поводке. Кто хоть немного сведущ, тот понимает: мир - на краю! Вот мы и собрались…
Автономная система отопления создавала теплый уют, так что дамы все были в тонких вечерних платьях, большинство с немыслимым декольте и на шпильках, а эта, нанятая мною пара влюбленных, - почти обнаженные. Макс, стоявший рядом со мной, любуясь девицей, сказал, что опасается, как бы ей не растерять свои груди. Зато ее пупок со сверкающим бриллиантами пирсингом, вызвал у Майкла восхищение:
- У меня, знаешь, тоже слабость к этим пупкам, - признался он.
Парень тоже был одет так, что просматривались даже его соски. Я заметил, что наши дамы, время от времени, бросали на него косые взгляды. Делу время, думал я, но потом можно и повеселиться. Все-таки работа проделана огромная, да, невероятно трудная… И какие траты, какие деньги брошены в жерло этого Везувия!
Не жалко… Ведь ради спасения человечества, если хотите, жизни на Земле! Да и саму Старушку, пожалуй, пора спасать!
До сих пор не могу вспомнить, что заставило меня подняться в ту комнату, мою башню из слоновой кости - юдоль, так сказать, моего отшельничества. Кажется, мне понадобился семейный альбом. Да! Я хотел показать Юлии фотографии деда. Чтобы она мне поверила. Ее настороженность была мне понятна. Ах, эти обрусевшие гречанки! Им нужны только голые факты! И пока я ехал в лифте наверх, к своему кабинету, решил все-таки альбом не показывать. Зачем? Весь мир знает деда и знает его дела. Люди стали забывать потихоньку те страшные годы, зачем же снова навевать им грустные воспоминания о тех скверных днях. Я вышел из лифта и направился к кабинету. Дверь я всегда оставлял открытой, и дверь, и окно… Даже в дождь. Я люблю, когда воздух горных вершин напитаный озоном, просачивается в мои покои отшельника, я тогда кутаюсь в дедовский плед и, таясь у камина, пью упоительный сон одиночества. Дед смотрит на меня со стены, и мы разговариваем. Да, я долго думаю, сидя в кресле у камина, над тем, чем заняты мои дни. Спрашиваю его и потом ему отвечаю, и если он остается доволен ответом. Бывает, что и засыпаю…
- Хэх… хэх… хэх…хэх…
Что это?
Я стоял и терялся в догадках. Дверь была настежь распахнута. Звуки доносились из кабинета. Впечатление было такое, что кто-то рубит дедову многовековую ель, дотянувшуюся вершиной до моего окна. Не было слышно только ударов топора.
- Хэх… хэх… хэх… хэх…
Ах, как частит, бедняга! Я стоял и терялся в догадках. И как же этот дровосек-труженик забрался в мой сад? Сюда и чужой птице-то нелегко попасть.
Осторжничая, я подошел…
Сквозь распахнутую дверь я видел угол стола, спинку кресла, лампу деда с зеленым стеклом и, конечно же, книжный шкаф, где за Шпенглером («Закат Европы») прятал свой пистолет. Если быстро вдруг впрыгнуть, заскочить как пантера, то в мгновение ока пистолет окажется в моей левой руке! Я - левша! И тогда… Как пантера - это было бы здорово! Если бы не моя хромота… Стек мой в правой руке, а пальцы левой уже давно холодит сталь рукоятки махонького пистолетика… Как он оказался в руке - я понятия не имею… Помню дед подарил мне его…
- Мммм…
Господи!.. Так вот…
Я был в шоке!
Так вот что означают все эти частые, но напористые «Хэх»!..
Так-так… Никакие пистолеты тут не нужны.
Я тихонько вхожу… Не бросаться же на них с обвинениями! Я даже легонько покашливаю, чтобы вернуть их на землю. Какой там!
Никакое покашливание, ни гром, ни грохот пушек не способны унять жажду этих напористо качающихся тел. Даже землетрясение здесь будет бессильно: ведь у них земля ходит под ногами… Горит! У него. Ходуном так и ходит!.. Даже чувствуется запах паленого!
- Цок!..
Тсссс… Тихо… Там что-то упало на паркет.
Они не слышат! Они… Мдаааа…
Через следующую дверь, ведущую в мой будуар (я и сам люблю здесь бывать не один), я блуждаю взглядом по дивану, по креслам, по… Теперь даже по полу… Где вы, милые?
Так и есть - на окне! Подоконник широк и массивен, он даже нагрет батареей, так что нечего опасаться простуды… Мы там с Эльзой такое…
Я тихонечко кладу трость свою на низенький пуфик, а сам прячусь за дверь, и теперь у меня есть щёлочка: перископ! Нужно только шею согнуть в три погибели. Или смотреть одним глазом: а что там?
Ясно… ясно…
Что же дальше-то, милые мои. Поглощенный вдруг возникшими своими проблемами, я не заметил, как они так быстро оделись. Ах, как жаль! Его задница меня, конечно же, не привлекала - ее тело… Даже в этом неярком полуприглушенном свете, ее белое тело, привело меня в трепет. Я и видел ее только миг. Но какие это были арбузики…
- Поторопись, детка…
Я даже морщусь: какой у него сиплый отвратительный голос! Ему бы загонять козлов в стойло!
Она чистит перышки, красит губы…
У меня уже занемели ноги. Я прижат дверью к стене, стою, как на казни, голова, правда, свернута на бок, чтобы я мог видеть сквозь щель, то что вижу. Я еще не знаю, как сам себя оправдаю: я терпеть не могу заглядывать в замочные скважины. Застань кто-нибудь меня за этим занятием, и я пущу себе пулю в лоб.
- Идем… Ты прекрасно выглядишь после…
- Помолчи, а?..
И вот они уже дефилируют мимо: тук-тук-тук… Какие уверенные шаги!
Они идут прямо на меня. Но ни в какие щели не заглядывают. Я смотрю им прямо в глаза, ей, ах как они прекрасны и уже полны ума и расчета.
- Теперь, я надеюсь, ты меня представишь ему?
- Хм!.. Что ты липнешь к нему? Он не скажет тебе ни слова.
Тук-тук-тук…
- Ты мне не ответил.
- Ладно, как хочешь… Сумку не забудь.
Она возвращается, чтобы взять с пола свою сумочку.
А теперь дурман ее духов. Прекрасный вкус!
Они проходят мимо меня и, выйдя из кабинета, закрывают за собой дверь.
Наконец-то!
Вот такая история!
Я не роюсь в себе, я просто выхожу их своей тюрьмы и, найдя воду, пью ее жадными глотками прямо из пластика.
Фух!
Единственное, о чем я думаю: зачем эта красавица ищет меня? Что ей нужно, если она, платя телом, пытается добиться моего расположения. Не станет же она и меня соблазнять так дешево.
А этого кривоногого жеребца я вспомнил. Года три тому назад мы работали… Ну да бог с ним. Он мне и тогда был не симпатичен. От него всегда несло смесью пота и дорогого одеколона. Как она могла с ним таким?...
Хорошо, что пистолеты мои так и не понадобились. Жаль, что не понабился и мой красавец. Эх, я бы сейчас тоже не удержался. Когда мы, помню, с Эльзой?.. Бедная Эльза… Эта жуткая авиакатастрофа…
Я хотел было уже спускаться к гостям, вдруг решил: закрою окно! Да, надо закрыть и окно, и ставни, обещали короткий ливень. Вон уже сверкает как! Грома, правда, пока не слышно, только высверки молний, но они все ярче и ярче… И пока мы все будем развлекаться за средневековыми стенами, ветер может тут хорошо похозяйничать. Хотя развлечением эту вечеринку и назовешь. Званый ужин. Конечно. Званый. Все они не только желанны и званы, но и члены ложи, а тут уж иные правила, да… Одно слово - масоны! Среди них есть враги? Полно! С виду они все, конечно, самые милые и тихони, но у каждого… Таковы правила жизни. И игры. Кто не дружен с правилами…
Я вернулся и закрыл окно… Теперь можете сверкать, сколько влезет, сказал я своим молниям и пошел к кнопочке, чтобы опустить ставню… Кнопку нажал и - жжжик! Это еще дед мой…
Стоп-стоп, тихонечко… Что это у меня под каучуковой подошвой? Вишневая косточка! Я только так подумал. Откуда ей, этой косточке тут взяться? Включать свет я не буду, решил я, а попытаюсь на ощупь узнать… Вот! Не пойму: то ли это моя запонка… Нет, не похоже… Та поувесистей. И чего бы ей тут… То ли… Да зачем я гадаю, достаточно ведь подойти к той двери, что меня только что прятала, пошарить рукой по стене… Этот выключатель я помню с детства. Я едва доставал до него, встав на цыпочки… Ну вот: щелк…
Сережка… Простая сережка с непростым камушком - бриллиантик… Да он же сверкал в ее ухе, я помню, когда они там… Как же нужно было грызть ему ее ухо, чтобы выдрать эту сережку? Что с ней делать, куда девать? Не выбрасывать же ее в окно!
Я не стал искать ответа и на эти вопросы - потом. А пока сунул сережку в карман и поспешил вниз.
- Барон, где же вы пропадаете? Все вас заждались…
Собственно, здесь и делать мне больше нечего: все проговорено до деталей! Так всегда в большом деле бывает: что-то остается недосказанным, что-то приходится подправлять на ходу.
- В вашем лице мы нашли…
Да, нашли, думаю я, а что потеряли? Вы еще даже не догадываетесь.
Вряд ли кто-нибудь… Но не гнать же их в шею?!
И хотя в таком деле не должно быть мелочей, сегодня ничего нового я уже не узнаю. Мне и не надо никаких новостей. Главная новость для меня - я успел! Да! Я первый вывел ту формулу успеха, над которой мы корпели всем миром. Ближе всех оказались китайцы. Какие же они проворные стали сегодня: впереди всех и во всем. Корейцы тоже были близки: это их электронные модели позволили подойти так близко… Они утерли нос и русакам, да, те густо оплошали, и Бжезинскому… Эта старая хитрая лиса только облизнулась… А что оставалось?
- Мы выражаем уверенность, что с этой минуты…
Я как только вошел, стал искать глазами эту белокурую соблазнительницу - ее нигде нет. Араб мне улыбается, приподнимая бокал и зачем-то подмигивает. Я тоже киваю.
Мне, разумеется, и прежде доводилось это слышать:
- Они и правда кубинские?
Кто-то не может поверить, что эти сигары подарил мне Фидель.
Вдруг разговор заходит о Кафке.
- Его «Замок» до сих пор…
В моем замке разговоры о «Замке» Кафки возникают не в первый раз. Говорят, что он, Кафка, писал свой роман, сидя в кабинете моего деда.
Хотя дед об этом ни словом никогда не обмолвился.
Кто-то, слышу я, требует вынести приговор Меллу Гибсону. Да жесток, кровожаден…
- Вальтер, а вы как думаете?
Дама, которая вот уже минут десять бросала время от времени на меня любопытные взгляды, теперь, задав свой вопрос, имеет полнее право бесстыдно меня рассматривать.
- Вы не будете жить, - говорю я, - если не умрете…
Это слова Христа, но дама их слышит впервые и принимает бедняжка на свой счет. Мысль о близкой смерти тушит пожар ее любопытства.
- Да-да… Это правда…
Меня поддерживает какой-то священник, которого я вижу впервые.
Но где же та страстная леди, которая жертвуя собой (ах, как это было прекрасно!), так искала знакомства со мной? Мне и сережку вернуть ей надо.
А вот и первые раскаты грома. Они едва слышны в этом каменном царстве, но и не расслышать их невозможно.
- Вот и неба знак…
Кто-то тоже расслышал. Теперь все прислушиваются. Затем снова гам праздника… Да, это праздник! Мы шли к этому сто тысяч лет. Ушли миллиарды… Надеюсь, что не в песок…
Теперь очередь за скульптурами и картинами. Не все спешат взглянуть на коллекцию деда. Он тогда постарался… Крал! А все крали… Война… Не сжигать же из-за этого «Грех» фон Штука или «Жертву» Чюрлёниса. Не крушить же Майоля и Торвальдсена!..
- Да это же «Крик»!.. Мунк? Откуда он у вас?..
Это жена банкира, не пожалевшего свои миллионы.
- Вот висит… Уже целый год.
У нее рот, как у этого орущего в «Крике» на весь мир бедняги
- Его же украли… Выкрали из национального музея в Стокгольме.
Я то тут причем?
- Правда? А у меня вот… не выкрали. Как вы находите этот…
- Это подлинник?
Дура! Кто же здесь будет держать грязную подделку?!
- Вы мне нравитесь.
Мало ли кому я нравлюсь! А мне вот понравилась та дама, с одной сережкой, что в моем кармане, будет теперь, как пароль. Да, у нас будет своя тайна. Мне интересно, признает ли она свою потерю.
Ага, вот… Этот араб уже спешит ко мне через зал:
- Я давно хотел представить тебе, - говорит он и смотрит через мое плечо… Я тоже оглядываюсь: ах, вот где ты, красавица?!
- Пат, - произносит она, едва улыбнувшись и подавая мне руку.
Мне ничего не остается, как мягко сжать ее теплые пальчики и назвать себя. Глаза, надо признать, у нее редкой красоты… Я еще наверху это заметил. Правда, там они были затянуты пеленой страсти, сейчас же взгляд их пронизывает меня насквозь.
- Я оставлю вас, - говорит араб, на что она никак не реагирует. И продолжает удерживать мою руку.
Пауза требует разрешения.
- Я хотела бы…
Теперь она, открыв сумочку, достает визитку и подает ее мне. И пока я что-то там вычитываю, она коротко говорит свою просьбу.
Ее голос еще там наверху был мне симпатичен. Говорят, голос - стих души, я поверил в это еще раз. Да, это была гармония голоса тела и духа. Красивое сочетание.
Она хотела бы подробно поговорить со мной о проекте. Я не против - пожалуйста! Интервью? Я готов рассказать. Не все тайны, конечно, тайны уже не в моде…
- Тайны всегда в моде, - сказала она.
Я согласен: пожалуй…
- И для вас, обещаю, у меня их не будет.
- Ловлю вас на слове.
Тут меня позвали.
- Не сегодня, ладно, - сказал я и сунул визитку в карман.
- Не сегодня, нет… Назначьте мне день и час.
Я сделал вид, что думаю, а сам мучился вопросом: отдавать сережку сейчас или при следующей встрече. Я чувствовал на себе ее жадный взгляд и понимал, что она от меня уже не отцепится. Я, правда, пока не догадывался, что для нее более важно - я или наш проект. Вторую сережку, я заметил, она тоже сняла.
- Хорошо, - сказал я, - я вам позвоню.
- Лучше я.
- У вас есть мой телефон?
- Вы же мне дадите?
- Извините, но…
Она пропустила мое извинение мимо ушей.
- Мы увидимся?
- Зачем?
Я не знаю, почему вдруг меня занесло. Я был удивлен не меньше, чем она.
- Вы хотели…
- Хорошо, - сказал я, - позвоните мне завтра в семь.
Я, и правда, не мог сам себе объяснить, зачем мне ее видеть. Да, считал я, в ней есть какая-то неожиданность, она привлекательна и даже мила, от нее пахнет дорогими духами, но разве все это повод для знакомства? К тому же у меня есть дела поважней.
Меня уже ждали и мы распрощались.
Потом я их всех провожал. Чтобы побыть одному. Быть наедине с собой я привык. Нет ничего слаще моего одиночества! С тех пор, как Эльза и дети погибли в авиакатастрофе… О, Матерь Божья! Дай мне силы пережить эту вечную боль!
Последним ушел Кавасака. Он долго кланялся, расставаясь, давая понять, что он мой должник. Я так не считал. То, что японцы бухнули в этот проект, дорогого стоит. Без них бы нам пришлось бы еще не один год провозиться. Не каждый мужчина способен быть таким вежливым и учтивым, как этот желтолицый Ден Сяоцин.
Она не позвонила ни в семь, ни в восемь… А я ждал. Звонок раздался наутро:
- Знаете, я сейчас в Каире, срочное дело…
Дело есть дело.
Назавтра я улетел в Россию и всю неделю проторчал в Москве. Встреча с Никой, режиссером, приглашенной на пуск объекта, меня позабавила: эта милая черноглазая Ника (она просила меня называть ее только так) вдруг раскрыла мне глаза на себя самого. Вот восторг! Я давно собирался исповедоваться самому себе, да, поговорить с собой с глазу на глаз: запускать или не запускать? Это как «Быть или не быть?». Мое участие в запуске давно было закреплено протоколом. Без меня… Да, я такая важная шишка! Без меня… Это ясно. И вот эта самая Ника (втайне я все же называю ее Нини), когда разговор зашел о значении пуска, задала всего лишь один вопрос: «Вы верите?». Меня никто никогда об этом не спрашивал. Но вопрос этот жил у меня в груди. Вся команда безусловно верила в звонкий успех. Я один сомневался. Никому, правда, не признаваясь. Она смотрела мне в глаза и ждала. Это были глаза девочки, соврать которой было бы грешно. Я ничего не ответил, лишь отвел взгляд в сторону и кашлянул.
И потом сомневался. Дед бы, конечно, меня отчитал: ведь в моих руках была судьба мира!
Все эти дни Пат меня не беспокоила, да и сам я стал меньше думать о ней. Правда, как только нащупывал в кармане брюк ее сережку, тут же улыбался сам себе. Не потерять бы!.. Прошло еще несколько напряженных дней.
Она позвонила вечером в пятницу.
- Простите, но…
- Завтра я снова улетаю.
- Надолго?
- Дней на десять.
- Как жаль… Мне так хотелось…
- Приезжайте сюда… Я могу вам показать все это вживую.
Я сказал это и сам себе удивился. Ведь сюда перед стартом даже комара не пустят.
- Правда?
- Вот только не уверен…
- Будьте уверенней, - произнесла она тоном наставника. Как к вам проехать?
Я рассказал.
Я встретил ее у ворот и стал долго объяснять охране, что, мол, так и должно быть, и есть пропуск и совпадает рисунок левого пальца, и это ее же рисунок радужки, и она же, в конце концов-то со мной! Это был самый убедительный аргумент. Не верить мне здесь никто не осмеливался.
Войдя в комнату, она осмотрелась, одобрительно кивнув сама себе, мол, подходит, затем, рассматривая портрет деда на стене, спросила:
- Кто это?
- Дед.
Она внимательно посмотрела на меня, потом снова на деда и опять на меня.
- У вас меньше огня, - сказала она и добавила, - в глазах.
Что ты, детка моя, можешь знать о моих огнях?
Мы сидели в какой-то комнате, в креслах напротив друг друга, я рассказывал, было так тихо, что слышалось, как в моих жилах бегут разгоряченные докрасна эритроциты. Между нами была только напряженная пустота, требовавшая, как любой вакуум, наполнения живой жизнью. Ее сережка даже через ткань кармана жгла мне кожу бедра, и я то и дело чисто инстинктивно бегал рукой в карман, чтобы утолять это жжение. Я рассказывал так складно, что она не задала ни одного вопроса. Я нес всякую чушь о значении этого пуска и о том, как скоро человечество узнает и оценит важность этого чрезвычайного шага…
Пустота выжидала, затем рассмеялась мне в глаза.
Как эта жгучая сережка оказалась у меня в руке, я понятия не имею. Она рассматривала ее, затем молча протянула мне открытую ладонь, и я безропотно положил на нее злополучную сережку.
- Спасибо, - наконец сказала она.
Я улыбнулся и пожал плечами, мол, само собой разумеется.
- Хотите анекдот?
Я оторопело уставился на нее!
Суть анекдота состояла в том, что если долго говорить ни о чем, будет потеряна главная цель. Я не помню какая, но ясно помню ее насмешливый взгляд. Я был проколот насквозь и приколот, как кузнечик к сукну. И тут уж, признаюсь, у меня не было выхода. Но меня вдруг заклинило. Я был, что называется, скован стальным обручем абсолютной обездвиженности. Такое бывает: вдруг тело отказываться подчиняться воле. А воля уже закипала. Я чувствовал себя должником, но мне нечем было платить. Расплата пришла с ее смелой смуглой глянцевой ножкой, с которой вдруг слетела та туфля (белая кожа подошвы), сперва с одной, потом с другой - тук… тук… Этот стук каблучков привел в движение ее правую ногу. Она вдруг, как тело змеи, выползла из-под края узкой черной настороженной юбки и стопа ее пяткой впилась в мой пах. Я инстинктивно, защищая свои драгоценные мужские достоинства, весь прямо скрючился, вжимаясь и вдавливая себя задом в мягкую кожу кресла, но она нежно положила свою розовую пяточку в самый центр моей вселенной. И шевельнула пальчиками. Перламутровые ноготки заблистали и засмеялись. И я вдруг осознал, что любое промедление здесь смерти подобно. Ох-хо-хох!.. Я набросился на нее, как голодная львица на свою антилопу. Рррррррр!!!
Ох-хо-хо…
Я сто лет не испытывал такой страсти! Я припал к медовому соску как изголодавшийся младенец, а она тихонечко застонала и обвила мою шею руками.
- Да, - прошептала она, - да, милый…
Какие там пуски, какие грандиозные проекты могут быть сравнимы с этим шепотом, с зовом моей рвущейся наружу сатанинской плоти?! Да никакие! Все мои сердечные боли, все тики и спазмы в желудке улетучились в один миг! И о, Боже! куда девалась моя хромота?
- Ничего это не значит, - вдруг сказала она, - ты не должен думать, что…
Ее смелое глазастое «ты» заставляет меня осторожничать: да ты, радость моя, не такая простая. В мои сорок три мне случалось… Я уже знаю, что так, напролом, идут только, да-да, я не преувеличиваю, идут только богини! Те, кто меняет судьбу мира. И если ты из этого племени…
Ах, да ладно!.. Ну что она может здесь, в этой тюрьме моего непрестанного поиска и узнавания дорогих мне истин, что она может здесь сделать такого… Отсюда даже солнечный зайчик не вылетит! И какие тут могут быть рассуждения, когда она уже сама расстегивает мне пояс? Теперь молния на моих штанах - жжжик…
Осторожно же!
 
Все произошло так быстро и неожиданно, что я не успел даже… Зато какой это был спринт, взрыв, полет! Не припомню, когда такое и было со мной. Да и было ли? Только с Эльзой… А потом - ни с кем. Разве, как услуга неотложной скорой помощи, так… Как стакан воды в жаркий полдень…
Я прикрыл глаза и даже тихонечко заскулил и закачал головой из стороны в сторону: не сон ли все это? И тут же открыл, перевел взгляд на стену и мы снова встретились с дедом взглядами… Этих его портретов - на каждом шагу! А как же! Мы всегда и везде должны быть под присмотром своих предков! Это дань уважения, почитания, преклонения… Сказано же: «Почитай родителей своих…».
Дед, уйди а?! Не мешай! Что уставился?! Ты всю жизнь меня допекал своими нравоучениями, дай хоть напоследок… Хоть глаза-то закрой… Или отвернись, наконец! Почему напоследок? Я мысленно спросил об этом у деда - он улыбнулся. Мне это только показалось, и я хотел…
Нет-нет, потом я уже ничего не хотел.
Чтобы дед не лез со своими немыми наставлениями, я сосредоточиваю взгляд на ее правом ушке, в мочке которого весело высверкивает, словно подмигивая мне, смеющийся бриллиантик: не ударь, брат, лицом… Я ему тоже мигаю: я не подведу!
- Слушай, - сказал я потом, когда мы уже выпили по чашечке кофе, - этот твой араб, с кем ты там, наверху, в моем кабинете, он…
Она не дала мне договорить.
- Это мой седьмой муж…
Кофе застрял у меня в горле, я закашлялся так, как это бывает в простеньких фильмах. Потом задал-таки свой вопрос:
- Седьмой?!!
- Разве ты мне поверил бы, если бы я сказала, что живу одна и у меня никогда не было мужчин?
Я смотрел на нее, и у меня не было слов.
- У нас с ним было заключено пари, и я его выиграла.
- Таким образом?
- Разве для тебя это имеет значение?
Мне и тут ей нечего было сказать. Счастье, думал я, что я пока еще не был ее очередным мужем.
На дворе была уже ночь.
Прошла еще одна трудная неделя. После той страстной ночи, мы с Пат почти не расставались. Я ловил на себе удивленные взгляды своих сослуживцев, на что только пожимал плечам: это - любовь! Друзья пока открыто не выказывали своей зависти, но они чувствовали, что она уже встала между мною и ними. Да и сам я это признал.
Это - любовь? - спрашивал я себя. И не искал ответа. Мне было хорошо с Пат, комфортно, я как бы снова родился. Такое чувство у меня было только раз, с Эльзой, и вот оно повторилось с Пат. Я не имел права это терять. Она снова зажгла во мне факел жизни, я перестал себя узнавать, а тот яростный факт, что мы каждый день и при каждом удобном случае без продыху занимались любовью, вернул мне веру в мои силы мужчины. Пат эту веру крепила, как только могла, да, она постаралась и, надо признать, преуспела, и я однажды не удержался и задал свой совершенно никчемный и подлый вопрос:
- Откуда у тебя этот опыт?
На что она, высоко подняв брови и вытаращив на меня глаза, произнесла:
- Как?! Как так откуда? Тебе, милый, надо бы это уже давно догадаться: это же мой род!
- Рот?
- Не рот, а род! Не, понимаешь? Это написано у меня на роду - сладострастие! Это - инстинкт…
- Паучихи…
Я сказал это слово и пожалел. Но она сделала вид, что не расслышала.
- Любовь всегда была у нас в генах. Любовью мы покоряли миры. Да-да любовью и… Ну да ладно. Теперь ты понимаешь, что…
- Понимаю, - сказал я.
Больше мы об этом ни разу не обмолвились. Но все эти дни меня не покидала цепкая мысль: кто она? Как она появилась вдруг в моей жизни? Как изменила ее? Зачем?
Как-то вечером я снова не удержался:
- Пат - что за имя? Откуда оно у тебя и что оно означает?
Она снова выразила удивление:
- Пат? Ты не знаешь? Это краткое - от «Клеопатра». Так звали мою прапрапра… и так много раз… мою бабку. Может, слышал?
Да уж, слыхивал, приходилось… Похоже.
- Кто ты? - спросил я, заглянув ей в глаза.
Она рассмеялась.
- А я и есть та самая ее много раз прапраправнучка - Пат. Ты, милый, не знал?
- То-то я смотрю на твой нос и никак не могу вспомнить, где я его видел.
- Ты мог видеть его тысячу раз. Я напомню: в Египте. Там наш нос - на каждом настенном рисунке, на всех фресках... Признак нашего рода - Птолемеев. Ты вспомнил?
Я кивнул, в самом деле: я вспомнил. Там на каждом куске… Этот нос еще тогда меня удивил.
- Это как клеймо, - сказала Пат, - но и печать. Экслибрис! Чтобы каждый, кто видит его, знал, с кем дело имеет. Теперь - знаешь и ты.
Я кивнул: теперь знаю.
В тот же вечер, мы засиделись с ней в моем кабинете, она выведала у меня и код. Теперь я это понимаю: это был промах! Это был такой промах!
- Еще по глоточку?
Мы лишь пригубили из той бутылки. Она сказала, что оно из запасов самой царицы.
- Не может быть?
- Да, бабка была не дура кутнуть… Хочешь пригубить?
Она пригубила свою рюмку и сделала пару глотков.
- Конечно.
Она поднесла мне мою рюмку, я взял, какое-то время смотрел не вино, затем уставился на нее. У меня вдруг молнией мелькнула обжигающая мой мозг зловещая мысль: ты меня отравишь? Так вот…
- Да не бойся ты, пей, - улыбнулась она, делая очередной глоток, - зачем мне тебя травить. Ты подумай своим светлым умом - зачем? Теперь мы с тобой вместе и…
Я кивнул, втянул ноздрями дурманящий запах вина и отпил.
- Мммм… Какая прелесть, - сказал я и облизнул верхнюю губу.
Мне казалось, что я никогда не испытывал такого вкуса и запаха.
- В самом деле, - сказал я, - твоя бабка не дура.
- А скажи, - неожиданно спросила Пат, - что здесь делает эта твоя Юлия?
Я даже покраснел. И, чтобы скрыть волнение, сделал еще несколько жадных глотков, прикрываясь вином, как щитом.
- Мы с ней…
Мой мозг лихорадочно искал ответ. Я медленно облизал верхнюю, затем нижнюю губу, затем:
- Мы в соавторстве с ней пишем цикл статей…
- Кто она, эта Юлия?
Я открыл было рот, чтобы рассказать ей о Юле, пару слов, сам не знаю зачем, мне просто пришло в голову, что одно только упоминание ее имени, придаст мне уверенности. Такое уже случалось со мной. Эта Юля, это просто какое-то наваждение, словно ангел-хранитель, спасала меня от неверных шагов. Я недавно вдруг явно поверил, что она дана Богом для принятия важных решений. Но сейчас мне не хотелось об этом рассказывать Пат.
- … мы надеемся, таким образом предупредить человечество… Это словно наша трибуна…
Пат не стала слушать о нашей трибуне.
- С этими соавторами столько возни. Я тебе не советую…
Я не нуждаюсь в твоих советах, хотел оборвать я ее, но решил промолчать. Эта Ника запала мне в душу, и я много думал о ней.
- Впрочем это твое личное дело, - сказала Пат, - пишите…
И снова отпила из своей рюмки. А я мысленно поблагодарил ее за то, что освободила меня от необходимости говорить о Нике. Признаюсь, у меня на эту самую Нини были дальние и совсем не преходящие планы. Она тоже мне нравилась, и сейчас я разрывался на части: Нини или Пат?
И все больше склонялся в сторону Пат. Но и Нику помнил. Она на неделю куда-то исчезла, загадочно объявив, что без меня будет тоже скучать. И вот только вчера по электронке прислала письмо: «… я тоже скучаю. Я - в каждой травинке, в росе…». Я верил этим скупым словам… И искал росу, что погуще…
Пат еще о чем-то спросила, потом мы немного поспорили о судьбе планеты.
- Я не уверена, - сказала она, что тебе и всем вам удастся…
- Нам, - сказал я.
Она даже не подняла глаза. А я продолжал:
- Это старая истина, что любое достижение человеческой мысли, будь то колесо или порох, электрон или атом или тот же, набивший сегодня уже оскомину код ДНК, может быть использовано как во благо, так и во зло…
- Даже колесо?
- Да. Попытка остановить или ускорить ход колеса времени может обойтись человечеству крахом небывалых падений. Мы ведь не ведаем, что творим, а ведь так можно пошатнуть и земную ось…
Вот и наш проект… Если нам удастся…
- Не удастся, - твердо произнесла Пат.
На это я только улыбнулся.
Я пил глоток за глотком, и, кажется, не пьянел, а когда проснулся, Пат смотрела какой-то видик.
- А проснулся, мой милый.
Она встала, подошла и чмокнула в щеку.
- Пора, - сказала она, - светает уже.
В самом деле: уже рассвело.
- Вот, - сказала она без всяких предисловий, - твой код.
Между нами теперь был стол, она восседала на моем кожаном кресле, как на троне - царица! - а я все еще, протирая глаза кулаком, лежал на диване.
- Какой код? - задал я дурацкий вопрос.
- Наш, - сказала она, - теперь наш.
И цифирка в цифирку назвала всю последовательность кода.
- Наш и мой. Ты только не дергайся, постарайся услышать меня.
Я все понял! Она не могла дождаться той минуты, когда я положу на алтарь ее власти ключи от мира. И вот они у нее в руках!
Теперь код для пуска объекта лежал в одной из ячеек ее мозга, как в несгораемом сейфе. Это значило, что… Это значило - все!
- Тыыыыыыы… - начал было я.
Не волнуйся ты так, я - с тобой.
- Мыыыыыы…
Я мычал, как бычок и не понимал, как могло так случиться что…
Говорили мы совсем тихо, я пытался слушать, но не слышал ее, потом все-таки прислушался:
- Вот и твой коллайдер, - говорила Пат своим завораживающим голоском, - это ключи к власти над миром и ты это знаешь.
Еще бы! Я понимаю это так, как никто этого не понимает.
- Да, - говорю я, - прекрасно понимаю, но…
- Не говори ничего, не надо… Мне жаль… Я бы рада, но ты пойми - кровь… Кровь - великая сила… Нет в мире ничего сильней силы крови. Я должна… Как ты хранишь тайну деда, так и я несу в себе тайну крови… Мы ведь не имеем права не править. Мир всегда принадлежал нам, и так будет теперь и впредь. Поэтому ты должен умереть. Ты - большая умница, ты не можешь этого не понимать.
Она привстала и вручила мне легкую пиалу. Пистолет холодно блестел в ее правой руке. Я был поражен, с каким выверенным спокойствием и умилительным прекраснодушием она все это мне говорит.
- Вот - я сама приготовила.
На секунду умолкла, затем:
- Ты мне будешь только мешать.
Она улыбнулась. Такого отчаянно равнодушного тона я никогда прежде не слышал.
- Так что - пей…У нас с тобой просто нет выхода - пей… Не заставляй меня давать волю твоей крови. Ты умрешь, как Сократ. И точно так же, как моя великая бабка… От цикуты или от укуса змеи - большой разницы нет: яд есть яд. Все великие так умирали. Цезаря, правда, зарезали, а Иисуса - распяли… Но не буду же я тебя…
Умри великим, мой милый… Не пачкать же мне стены и простыни твоей кровью… Ты одно должен понять: я должна…
Я - должна…
О, Господи! Я было так ей поверил, распахнул перед ней свою кроткую жизнь и душу… Я принес себя ей на открытой ладони, как на алтарь Бога, принес все свои ценности и достоинства, все свое настоящее и будущее - на, бери! Хорошего ведь не жалко!
Вдруг - такое холодное равнодушие… Равнодушие? Просто смешно!
О, эта неутолимая боль!
- Пат, - сказал я.
- Что, милый?
Мне никогда не было так больно!
- Да нет, - сказал я, - ты тут ни при чем.
Выхода, я понимал, и в самом деле не было, но это был уже не пат - мат! А что я ей мог предложить? Ничего. Ведь нет в мире силы, способной одолеть силу крови! Я был прикован, прижат, приколот к сукну, как какой-то жучок. Единственное, что мне оставалось, чтобы достойно уйти из жизни - не пролить ни единой капли из ее щедро преподнесенной мне чаши. Это уж я постараюсь! И теперь с каким жадным удовольствием и удовлетворением я выпью всю эту свою цикуту! Ведь это - освобождение!
- Ладно, пока, - сказал я, улыбнувшись, - спасибо тебе и за это…
Я посмотрел ей в глаза, но не нашел в них ни тепла, ни участия.
И опрокинул в себя все терпкое содержимое своей горькой чаши.
Великим - великая смерть!

ВЕСЕННИЕ ЗАБАВЫ 
Переписчики врут.
Впрочем, как они врали всегда
В Пятикнижье, Коране и в Библии – тоже соврали.
Им, возможно, дадут
Деньги, званья, поместья, стада,
А, возможно, веревку, костер и иные медали.
Каждый, кто захотел
Рассказать, как мы жили тогда,
Добавлял понемногу, по букве, по вздоху, по краске.
Кто-то пел на кресте,
Кто-то грудью упал на блиндаж,
Кто-то снял свою кожу, забыв, что приклеилась к маске.
Переписчики врут.
Впрочем, их незатейливый труд –
Не впадая в экстаз, отражать нашу жизнь беспристрастно,
Не оценят ни в пряник, ни в грош, ни в «спасибо», ни в кнут…
Так позвольте же им отражение сделать прекрасным!
 
 
Я помню, мне было лет пять или шесть, и это было весной и, кажется, в субботу, мы играли у ручья... По уши в грязи, конечно же, босиком, с задиристыми блестящими глазами, вихрастые мальчуганы, мы строили плотину. Когда перекрываешь ручей, живую воду, пытаешься забить ему звонкое горло желтой вялой мясистой глиной, которая липнет к рукам, вяжет пальцы и мутит прозрачную, как слеза, нетерпеливую воду, кажется, что ты всесилен и в состоянии не только обуздать бурный поток, но и погасить солнце. Я с наслаждением леплю из глины желтые шарики, большие и маленькие и бросаю их что есть мочи во все стороны, разбрасываю камни, и в стороны, и вверх, и в воду: бульк!.. У меня это получается лучше, чем у других. Гладкая вода маленького озера, созданного нашими руками, пенится, просто кипит от такого дождя, и я уже не бросаю шарики, как все, а леплю разных там осликов, ягнят, птичек... Особенно мне нравятся воробышки. Закусив от усердия губу и задерживая дыхание, острой веточкой я вычерчиваю им клювы, и крылышки, и глаза. Не беда, что птички получаются без лапок, они, лапки, появятся у них в полете, и им после первого же взлета уже будет на что приземлиться. Несколькими воробышками придется пожертвовать: мне нужно понять, как они ведут себя в воздухе. Никак. Как камни. Они летят, как камни, и падают в воду, как камни: бульк! Это жертвы творения. Их еще много будет в моей жизни. Надо мной смеются, но я стараюсь этого не замечать. Пусть смеются. Остальные двенадцать птичек оживут в моих руках и в воздухе, и воздух станет для них родной стихией. А мертвая глина всегда будет лежать под ногами. Мертвой. В ней даже черви не заведутся. Наконец все двенадцать птичек вылеплены, и перышки их очерчены, и глаза их блестят, как живые. Они сидят в ряд на берегу озера, как живые, и ждут своей очереди. Я еще не знаю, почему двенадцать, а не шесть и не сорок. Это станет ясно потом. А пока что, я любуюсь своей работой, а они только подсмеиваются надо мной. Это не злит меня: пусть. Мне нужно и самому подготовиться к их первому полету. Нужно не упасть лицом в грязь перед этими неверами. Чтобы глиняные комочки не булькнули мертвыми грузиками в воду, я должен вложить в них душу. Надо сказать, что весенние воробышки, вызревшие из глины - это моя первая любовь! Я беру первого воробышка в руки, бережно, как свечу, и сердце мое бьется чаще. Громко стучит в висках. Я хочу, чтобы эта глина потеплела, чтобы и в ней забилось маленькое сердце. Так оно уже бьется! Я чувствую, как тяжесть глины приобретает легкость облачка и, сжимая его, чувствую, как в нем пульсирует жизнь. Стоит мне только расправить ладони, - и этот маленький пушистый комочек, только-только проклюнувшийся ангел жизни устремится в небо. Я разжимаю пальцы: фрррр! Никто этого "фрррр" не слышит. Никто не замечает первого полета. Я ведь не размахиваюсь, как прежде, чтобы бросить птичку в небо, и не жду, когда она булькнет в воду, я только разжимаю пальцы: фрррр! Я не жду даже их насмешек, а беру второй комочек. Когда я чувствую тепло и биение маленького сердца, тут же разжимаю пальцы: чик-чирик! Это веселое "чик-чирик" вырывается сейчас из моих ладоней, чтобы потом удивить мир. Чудо? Да, чудо! Потом это назовут чудом, а пока я в этом звонком молодом возгласе слышу нежную благодарность за возможность оторваться от земли: спасибо!
Пожалуйста...
И беру следующий комочек. Все, что я сейчас делаю - мне в радость. Когда приходит очередь пятого или шестого воробышка, кто-то из моих сверстников, несясь мимо меня, вдруг останавливается рядом и, замерев, смотрит на мои руки. Он не может поверить собственным глазам: воробей в руках?!!
- Как тебе удалось поймать?
Я не отвечаю. Кто-то еще останавливается, потом еще. Бегающие, прыгающие, орущие, они вдруг стихают и стоят. Как вкопанные. Будто кто-то всевластный крикнул откуда-то сверху всем: замрите! И они замирают. Все смотрят на меня большими ясными удивленными глазами. Что это? - вот вопрос, который читается на каждом лице. Если бы я мог видеть себя со стороны, то, конечно же, и сам был бы поражен. Я вижу, как они потихонечку меня окружают и не перестают таращить свои огромные глазищи: ух ты! Кто-то с опаской даже прикасается ко мне: правда ли все это? Правда! В доказательство я просто разжимаю пальцы.
"Чик-чирик..."
- Зачем ты отпустил?
Я не отвечаю. Я беру седьмой комочек. Или восьмой. Они видят, что я беру глину, а не ловлю птиц руками. Они это видят собственными глазами. Черными, как маслины. И теперь уже не интересуются нимбом, а дрожат от восторга, когда из обыкновенной липкой вялой глины рождается маленький юркий звоночек:
- Чик-чирик...
Это "чик-чирик" их потрясает. Они стоят, мертвые, с разинутыми от удивления ртами. Такого в их жизни еще не было. Когда последний воробышек взмывает в небо со своим непременным "чик-чирик", они еще какое-то время, задрав головы, смотрят заворожено вверх, затем, как по команде бросаются лепить из глины своих птичек, которых тут же что есть силы бросают вверх. Бросают и ждут.
"Бац, бац-бац... Бульк..."
Больше ничего не слышно.
- Послушай, - кто-то дергает меня за рукав, - посмотри...
Он тычет в нос мне своего воробышка.
- Мой ведь в тысячу раз лучше твоего, - говорит он, - и глазки, и клювик, и крылышки... Посмотри!
Он грозно наступает на меня.
- Почему он не летает?
Я молчу, я смотрю ему в глаза и даже не пожимаю плечами, и чувствую, как они меня окружают. Они одержимы единственным желанием: выведать у меня тайну происходящего. Я впервые в плену у толпы друзей.
А вскоре их глаза наполняются злостью, они готовы растерзать меня. Они не понимают, что все дело в том... Они не могут допустить, что...
Я этого тоже не знаю, поэтому ничем им помочь не могу. В большинстве своем они огорчены, но кто-то ведь и достраивает плотину. Ему вообще нет дела до птичек, а радуги он, вероятно, никогда не видел, так как мысли его увязли в липкой глине.
Затем они бегут домой, чтобы рассказать родителям об увиденном. Они фискалят, доносят на меня и упрекают в том, что я что-то там делал в субботу. Да, делал! Что в этом плохого? И наградой за это мне теперь звонкое "чик-чирик". Разве это не радость для ребенка?
Им это ведь и в голову не может прийти: я еще хоть и маленький, но уже…
Нежный зеленовато-золотистый нимб вокруг моей головы, словно маленькая радуга опоясал ее и мерцает, как яркая ранняя звезда. Потом этот нимб будут рисовать художники, о нем будут вестись умные беседы, споры...
А пока я не вижу себя со стороны.
Каждый день, каждый день, встав на цыпочки, я тянусь к Небу, к Христу…
А у них просто нет нимба над головой, и в этом все дело!..
Я же - тянусь к Христу. И к Кресту тоже…
Я еще хоть и маленький, но уже - Иисус…

МОЛЧАНИЕ ЛУНЫ 
Я в угрюмые сумерки рта слова пальчиками
Мол, сидите там
Не вы пя чи вай тесь…
Тесно
Рано?
Рана
Рва-
На-
Я.
 
Я сижу в своей мастерской...
Не прошло и недели с тех пор, как здесь работали. Я вижу старый расшатанный верстак, опилки в углу, топор, торчащий в бревне. Все в пыли. Угол окна затянут паутиной. Запустение царит здесь с тех пор, как я отказался от заказов. Я сижу в плаще, без платка на голове, ощущая босыми ногами прохладу каменного пола. Солнце уже взошло, и его лучи нашли на полу сиротливую россыпь гвоздей, которые уже никогда никому не понадобятся. Последний крест из белого дерева, который я так старательно мастерил, печально приник к стене, уронив крепкие плечи. Значит, кто-то еще поживет на свете. Я сижу на табуретке и играю ножиком, всегда выручавшим меня при изготовлении свирелей, до сих пор пользующихся успехом у пастухов. Грустно смотреть: пыль, паутина, печальный крест. Как будто здесь обитает покойник. Пилы тоже припылены, хотя зубы их еще скалятся (я вижу - не только скалятся, но и весело выблескивают, готовые впиться в какую-нибудь молодую смоковницу). Молотки сунуты в глиняные горшки с водой, чтобы не рассыхались рукоятки. Но вода высохла. А молотки хотят пить. Что еще прибито пылью: небольшие скамеечки, реечки под столом, глиняная посуда с остатками еды. Все брошено, словно мастерскую покидали в спешке. Древко копья у стены - чистенькое, будто только что с верстака. Этим древком еще могут воспользоваться. Нужно насадить наконечник, и копье можно пускать в дело. Книга на столе. Завернутая в чистую тряпицу, она у меня всегда в чистоте. Я люблю, когда вокруг царит порядок, но больше всего мне нравится порядок, который царит у меня в голове. Пахнет пылью, частички которой пляшут в воздухе крохотными светлячками в солнечных лучах. Танец остановленного времени. Я все еще сижу на скамье, играя ножиком…
Что касается хозяина мастерской, то определенно можно сказать, что работать ему здесь нравилось. Тесать, колоть, пилить, строгать ему было в удовольствие. Вбивать гвозди в древесину и слышать, как поет стержень от меткого удара молотка, ему нравилось. Он, вероятно, любил сидеть вечерами у огня и, отпивая маленькими глоточками кислое вино, в одиночестве читать свои книги...
В одиночестве?
Были прелестные вечера, когда здесь царила женщина.
- Ты у меня, - говорила она, - сама нежность...
И он готовил ужин. И завтрак... Господи, неужели это когда-то было?
У нас всегда был запас вина, вероятно, поэтому так ужасны пустые кружки. Я беру ее кружку и рассматриваю дно. Да, остатки вина высохли. Я нюхаю, чтобы удостовериться, что исчез и его запах. Зачем я прислушиваюсь? Чтобы убедиться, что никто ко мне не придет? Да и кто может прийти сюда теперь? С Pией мы были здесь счастливы.
Но мало ли кто может вспомнить о старом заказе? Вдруг кому-то срочно понадобилось копье. Или, скажем, крест. Кресты ведь всегда кому-нибудь да нужны. Я хочу, чтобы хоть кто-то пришел. Если не считать мышки, которая всегда шуршит в кучке соломы - тишина. Как ночью на вершине горы. Я вижу: ее платок на гвозде. Pишка! Я произношу ее имя и прислушиваюсь - шепот нежной любви. Я не кричу, не бегу, спотыкаясь, к выходу, не ищу ее среди запаха трав. Мне не удастся уже зажечь лучину и раздуть снова костер нашей любви. А то бы... А то бы зарево пожара осветило все, что творится в моей душе. Я зашел сюда, чтобы взять свой ножичек, который может еще мне пригодиться: свирели нужны будут всегда. Их звуки, надеюсь, еще будут зазывать стада.
Видимо, я напрасно сижу здесь с босыми ногами на каменном полу с непокрытой платком головой в ожидании кого-нибудь из своих знакомых, отчаявшись разжечь огонь, крохотную лучину, которую можно было бы поднести к сухой стружке в углу и ждать, когда появится первый сизый вьюнок, а затем затрещат сухие опилки, передавая огонь рейкам, что на полу, и скамеечкам, и древку копья, ждать, пока огонь не перекинется к подпоркам крыши и к верстаку и, наконец, не станет лизать жирным красным языком остов креста, подрумянивая его белые бока. Чтобы крест никому не понадобился. Какое-то время платок Рии, висящий в отдалении на стене, будет нетронутым. Но вскоре огонь подкрадется и к платку... Ее запахи сменит сначала запах терпкого злого древесного дыма, а затем и платок вспыхнет маленьким славным пожаром и сгорит в один миг, как сгорает звезда. Свою старую, толстую, мудрую книгу я вынесу из пожара. Она мне еще понадобится. Шлепая босыми ногами по каменному полу, я направляюсь к выходу, оставляя за собой сизый дым пожара, который никогда не вспыхнет, потому, что нет огня, способного превратить в пепел прожитые здесь годы.
Я жду-жду…
Проходят дни…
Я дожидаюсь ночи и спрашиваю луну:
- Рия вернется?
Ведь многие, задрав головы и тараща полные ожидания и надежды очи, спрашивают!
Но в истории жизни людей еще не было случая, чтобы луна кому-то ответила.
Проходят годы...
Я жду…
 

HOMO VAGUS, или ЦЕПИ СОВЕСТИ 
Какая жесть! Опознан пазл.
Смысл оскальпирован и честен.
И вынос мозга в острой фазе
Так обнаженно Неуместен.
Живите. Скидок не просите!
 Ведь в вашем зеркале распятом
Неидеальна Нефертити
И даже радуга горбата…


 
Время от времени в каком-нибудь журнале, газете или, среди теленовостей я натыкаюсь на скудную информацию о Любе. Я жадно жду от него, жду чего-нибудь такого... выдающегося! А он что-то там строит. В Канаде или в Америке... Он напичкал своими биодатчиками какой-то колпак, под которым упрятал какой-то мирок...
Что за работа? Чего он добивается? Он по-прежнему хочет спасти человечество, упрятав его под колпак?
Вот чудак!
Он по-прежнему верит...
Неужели жизнь его ничему не научила?
Что если человечеству оставить всякую надежду поселиться на вершинах гор? Пар, колесо, атом... - все к черту! Праздника покорения вершин не будет, но человечество наверняка выживет.
Любу сорок четыре, и теперь ни одна ночь не проходит без мыслей об этом.
Где-то грохает рок, а рокот грома уже стих.
Лежать с открытыми глазами и смотреть в потолок, едва освещенный мраком городской ночи, Люб уже не в состоянии и уснуть тоже не может. Лет пять-семь назад у него еще был крепкий сон, он мог спать даже днем, а теперь вот - львиная грива во весь потолок. Глаза закроешь, а она не исчезает...
Началось это лет семь назад. Или пять?
Ну какая же это библиотека? Деревянный, выкрашенный в черное, ветхий стеллаж до самого потолка, заваленный книгами подоконник, книги на спинке дивана, на полу... Главным образом словари, справочники... Жизнь Иисуса Христа, Библия, Коран... - вот ближайший круг его чтения.
Чернобыль, Челленджер - это наши оступи на пути к вершине.
Но ведь вершина, думает Люб, - это тупик. С вершины остается только один путь - назад, вниз. А кому же хочется катиться вниз?
Отбросить одеяло, встать, надеть желто-зеленый махровый халат, открыть настежь окно, усесться в кресло (ляжки на подлокотник), чтобы с двенадцатого этажа, попыхивая дымом, глазеть на ночное летнее небо. Где ты там. Боже?
Все еще грохает рок.
Люб славянин, и в этом нет ничего удивительного: папа римский ведь тоже славянин.
Было бы чудом, если бы чай в чашке до сих пор оставался горячим.
«У Авраама родился Исаак: у Исаака родился Иаков; у Иакова родился Иуда и его братья...»
Сегодня, значит, уже суббота. Восемнадцатое июня.
Достаточно полчаса вот так посидеть в кресле, и чувствуется ноющая боль в пояснице, еще через полчаса - заноет под лопаткой, и потом уже - ни о каком Боге или папе римском думать не можешь. Крутишься в кресле, меняя позы, затем встаешь, снимаешь халат и, ухватившись за наличник двери, висишь, склонив голову, сколько выдержат пальцы. Со стороны посмотреть - распятый Иисус Христос. Зато боль в спине стихает.
Почему в снах Люба преследует ощерившаяся пасть гривастого льва, он не знает. Да и кто может знать такое? Разве что Фрейд?
Казалось, вчера еще Люб был уверен, что в природе есть какая-то прекрасная целесообразность, что ее законы вечны и красивы, что человек - венец разума. И вдруг - Чернобыль...
«Итак, всех поколений от Авраама до Давида - четырнадцать поколений; и от пленения Вавилонского до Христа - четырнадцать поколений».
А сколько поколений от рождения Христа до крещения Руси?
А от крещения Руси до наших дней? Если принять, что жизнь одного поколения составляет в среднем тридцать пять лет... Неужели тоже два раза по четырнадцать?
Удовлетворить любопытство проще простого: взять микрокалькулятор и надавить красную клавишу. Затем 988 нужно разделить на тридцать пять... А если на тридцать пять разделить тысячу? От этих подсчетов Люба бросает в пот: итак, от рождения Христа до крещения Руси двадцать восемь поколений: и от крещения Руси до рождения Люба - двадцать восемь поколений. Но и до Чернобыля от крещения Руси двадцать восемь поколений. Роковая арифметика.
Разве Люб верит во всемирный потоп? Ксения, его жена, точно не верит. Она верит только в свое счастье, а ее счастье - это Люб.
Люб где-то читал (кажется, у Лукреция), что афиняне, застигнутые чумой, разжигали на побережье костры и сносили туда трупы умерших. Когда весь берег уже пылал, живые дрались факелами за место в огне своему покойнику. Почему Люб вспомнил об этом сейчас, он не знает. Тит Лукреций Кар ведь мог и приврать. Хотя зачем ему это?
Неужто человечеству предстоит еще и всемирный пожар?
Когда хочется есть, чаем сыт не будешь. Но не будить же, в самом деле, Ксению, только чтобы утолить голод. Будить ее вообще не стоит, так как потом вся ночь пропадет. А куриную ногу, добытую вилкой из рисового супа, можно есть и холодной. А там, смотришь, - и вода закипит. Кухонное окно можно открыть. Уже светает! И рока не слышно. Какая все-таки летом короткая ночь.
Итак, значит, Яхве, Иисус, Матфей, Марк, Лука, Иоанн... Люб может себе представить и Матфея, и Луку, и Павла... Иисус для него - просто брат родной. Но каков из себя Яхве? Вот загадка!
Ах ты, Господи! Неосторожным движением Люб смахивает со стола вилку, которой добывал куриную ногу, и, хотя никакого грохота от падения не слышно, он теперь ждет, что вот-вот войдет Ксения: ведь всем известно, что значит упавшая вилка.
Тишина.
Наверное, уже часа четыре утра: во всяком случае свет можно выключить. Молодой счастливой женщине проснуться в такой ранний час от стука вилки? Да никогда такого не бывало...
Ксении только тридцать, это его третья жена, но все предыдущие живы-здоровы. Люб не какой-то там Синяя Борода.
Чтобы что-нибудь прочесть в этой предрассветной мгле, нужно напрягать зрение, поэтому Люб дергает шнурочек бра: да будет свет! Можно уже не бояться, не ждать ее прихода. Она спит, как ребенок. Разве он боится ее прихода? Эта мысль Люба удивляет.
Вода в чайнике закипела.
Вся мировая литература, думает Люб, просто пестрит героями, действия которых направлены против нравственных заповедей. Герой тот, кто побеждает, выигрывает войну, напропалую прелюбодействует, шпионит... Такой герой любим читателем. Чаще всего - герой - это революционер, вождь, ловелас, шпион, убийца... Ну, нельзя же так категорично, думает Люб. Скажем, Дон Кихот или там Фауст... Но все-таки!
Иисус Христос - герой положительный?
Прошлой весной, когда Люб еще жил в Париже, мыслей о Боге, не было и в помине. Он, правда, бывал в соборе, молился, как все, какое-то время даже постился. Как все.
Зачем только он вернулся в Россию? Чтобы встретить свою Ксению? И чтобы ночи напролет думать о спасении человечества, о Боге?
Белый пар из чайника...
Если мыслящая материя является творением Божьим, а не продуктом эволюции, то как себе представить Бога, созданного лишь воображением этой материи? Получается, что с исчезновением мозга (вдруг вселенский пожар!), пропадет и мысль, воображение, а вместе с ними - и Бог?
Встать, не жалея всыпать в фарфоровый чайник чай, залить булькающим кипятком, и, закутав чайник в махровое полотенце, ждать.
Смотришь - небо над крышами домов уже не серо-фиолетовое, а пурпурное, розовые перья высоких облаков, как шеи фламинго.
Сначала тишина наполняется прекрасными звуками: слышен шелест листвы, воркуют голуби, чирикают воробьи, затем чиркает метлой дворник; вдруг грохот первого трамвая...
Люб идет к себе, в свою книжную келью и, стоя у окна, любуется полетом ласточек. Мысль о том, что он мог бы вот так парить в воздухе, рея над деревьями, над домами, над суетой человечества, не застает его врасплох. Он уже много раз летал. Правда, мысленно. Хотел бы он быть Богом, Люб не знает. А правда: полетать бы и впрямь!
Чтобы не утруждать Дарью мелкими просьбами, Люб просит водителя остановиться у газетного киоска. Ему любопытно узнать, что там делается в Париже. И в Нью-Йорке, и в Лондоне.
- Читал?! Все газеты пестрят...
Дарья встречает его на пороге кабинета, тыча в лицо кипу газет, точь-в-точь таких же, как у него в руках:
- Поздравляю!
Люб целует ее в щеку: «Спасибо, Дарьюшка».
- Нет, правда, ты читал?.. Ты избран членом...
- Это хорошо, - говорит Люб улыбаясь, - просто прекрасно!..
- Звонят с самого утра, - говорит Дарья, - куча телеграмм...
- Из Парижа есть?
- Да. Целых три. Нет, четыре...
Вот и слава пришла...
 
Упасть в ждущее тебя кресло, отключить все телефоны, понаслаждаться собственной славой... Крепкий запах кофе, горьковатый аромат Дарьиных духов, которые он сам выбирал в Сиднее.
- Начинаем ровно в десять.
Это известно, ей не надо об этом напоминать.
Удивительно, но в этом кресле спина, совсем не болит. Надо бы приобрести такое и в свою келью. Удивительно и то, что когда работаешь, никаких болей вообще не ощущаешь. Ни в спине, ни в правом подреберье. Бывает болит бок, ну, - да Бог с ним.
Итак, ab ovo[5].
Нобелевская премия Любу совсем ни к чему, хотя тезисы лекции он обдумал и кое-что уже записал. О Боге - ни слова. Встреча с королем Швеции его не пугает: король как король. Не Бог же.
Готов ли он к встрече с Богом? Этот вопрос Люб еще прячет на задворках сознания.
Трибуна Нобелевского лауреата не хуже трибуны президента, это Люб понимает. Но власть почти всегда перепачкана грязью, и Люб уже давно решил для себя: власть ему не нужна.
Вот и слава пришла, а ведь это только начало...
Работать!
Люб живет на своей планете.
Как всегда что-нибудь да забудешь.
Едва заметное потрескивание в динамике напоминает, что время отдыха закончилось.
- Пятиминутная готовность, - произносит Люб.
Чтобы чувствовать себя в своей тарелке, он снимает пиджак, ослабляет узел галстука, берет из шкафа свой черный рабочий халат, завязав его рукава за спиной так, чтобы получилось подобие фартука. Этой привычке уже лет двадцать. Никаких экспериментальных животных перед ним, конечно, нет. Ни мышек, ни хомячков, ни собак. Перед ним только микрофон да пульт управления.
И слева, и справа экраны дисплеев. На столе - розы в целлофане, которые Дарья, вероятно, забыла поставить в воду. Ну, да ладно.
Это Люб сделает и сам.
Встревоженный голос Дарьи:
- Любомир Александрович, тут целая группа журналистов...
- Гони...
Ему ведь не нужна сейчас демонстрация собственного счастья, освещенная вспышками «юпитеров». Ему требуется одиночество.
- Да, гони, - повторяет Люб, - потом...
Этого «потом» достаточно, чтобы Дарья перенесла встречу с журналистами на вечер. Или на завтра. От встречи он не отказывается, и Дарья это понимает. Но кто-то из самых рьяных, преодолев» барьер, врывается и, суя Любу в зубы микрофон, спрашивает:
- Есть ли у Вас чувство юмора?
В ответ Люб достает носовой платок и сморкается.
Когда до начала эксперимента остается ровно одна минута, вдруг вспыхивают все экраны, и в каждом - улыбающаяся прекрасная рожа:
- Мы тебя поздравляем, Люб Саныч...
И каждый экран подмигивает теперь огромным глазом. Затем слышен знакомый хлопок, и брызги шампанского стелются по всем стенам, и слева, и справа, и прямо перед Любом. На экранах, конечно.
- За тебя, Люб Саныч!
Черти! Ради этого стоит жить, думает Люб.
- Спасибо, - только и произносит он, не зная на какой из экранов смотреть. Он уже давно не чувствовал себя таким растерянным, таким растроганным.
Теперь экраны пусты, просто золотисто-зеленые, значит, минута славы закончилась.
- Работать!
- Начали, - произносит Люб, и всем ясно, что это значит.
Первые полчаса - тишина, затем поехало:
- У меня перехлест...
- Вижу, - говорит Люб.
- У меня насыщение...
- Ахха...
Для Люба все это - музыка жизни. После его приглашения в Париж этим оркестром многие пытались дирижировать. Ничего не вышло. И вот снова... Значит, не зря он сюда вернулся. В Россию.
 
Вот что забыл - позвонить Полю.
***
Поздно вечером, когда они остаются вдвоем, Дарья говорит:
- Этот Фабри такой чудак... Он предложил мне путешествие в Европу, представляешь?
- Куда? - спрашивает Люб, чтобы что-то сказать.
- Лондон, Париж, Рим...
Люб как раз развязывает рукава своего черного халата и какое-то время стоит в раздумье.
- Когда же вы едете?
- Вчера вечером, - говорит Дарья. - Я отказалась. В последнюю минуту...
Что значит «в последнюю минуту». Люб не спрашивает. Он только расшнуровывает туфли.
- Ну, где ты там?
Боль в спине терпимая, но чувствуется с каждым шагом. Принять таблетку? Или горячую ванну? Сердце Люба пока еще не донимает.
Иногда кольнет слева, но рюмки коньяка достаточно, чтобы боль пропала.
При виде роскошного стола всякая боль исчезает, а после нескольких глотков холодного пива. Люб уже твердо знает, что никакая сила его не поднимет со стула: ужасно хочется есть!
- Знаешь, - какое-то время спустя произносит Дарья, - этот Фабри, оказывается, жуткая знаменитость. Он признался мне, что в мире бизнеса...
- Кто, - спрашивает Люб, - кто признался?
- Ну, Фабри...
- Ах, Фабри...
Зачем ему вдруг понадобились очки? Он и без них еще в состоянии прочитать телеграммы, лежащие на журнальном столике. Нужно только дернуть шнурочек торшера: «Я так за тебя рада тчк. Лиля».
Ручные часы его по-прежнему стоят.
Когда шаг за шагом идешь к цели, принося, в жертву годы жизни, и вдруг достигаешь ее, этому, конечно, нельзя не радоваться. Но радуешься не очень. Никакого восторга не испытываешь: знал ведь, во имя чего жертвовал. Что хотел, то и получил. Зато все вокруг рады: «Бесконечно рады успеху тчк Ушков зпт Гербильский».
А вот и еще: «Ида рада, и Наталья...» А Айме?
- Ты как всегда в своих делах...
- Я слушаю тебя, Дарьюшка...
- Ты у меня совсем старенький, - говорит Дарья, улыбаясь, - держи... - и сама водружает Любу на переносицу очки.
- Где они были?
- На полу.
***
За рулем Люб ни о чем другом, кроме дорожных знаков, светофоров и снующих вокруг автомобилей, думать не может. Во всяком случае, мысль о том, что предстоящая поездка в Швецию может красть у него целую неделю жизни, уже несколько раз разрушалась скрежетом и визгом тормозов. Приходится даже оглядываться. А когда на миг отрываешься от преследователей и можешь спокойно представить себе встречу с королевой - вдруг красный.
- Я, пожалуй, заеду к вам, - говорит Дарья, - на минутку. Ты не возражаешь, Любчик?
Люб не возражает. Зря только он не принял таблетку: донимает боль в пояснице.
- Ах, вот вы где?! - Ксения встречает Люба с Дарьей так, будто искала их по всей огромной квартире и, наконец, обнаружила в прихожей. - Я никак не могу дозвониться. Вы отключили телефон? А у нас гости...
Люб удивлен только тем, с какой нежностью относятся друг к другу Ксения и Дарья. При всем, казалось бы, понимании устройства мира, в котором живет, Люб признается себе, что в женщинах до конца разобраться не может.
На минутку он заходит в гостиную, чтобы поздороваться и принять поздравления, а затем исчезает в своей келье. У него просто нет времени развлекать гостей. Он уже не может допустить, чтобы какой-то там Гоген или Ференц Лист к чему-либо его принуждали.
Около 1500 года до нашей эры при извержении вулкана на острове Тира в Эгейском море, вероятно, погибла Атлантида Платона. Может, это Бог только, чиркнул спичкой?
Политические игры Люба не очень-то занимают. Правые, левые, монархисты, коммунисты... Местнические междоусобицы - это ведь так знакомо России. Первые слова с трибуны Верховного Совета о том, что экологический мор навис над страной, встречены аплодисментами. Но когда Люб произносит свое роковое «это же геноцид» и, чуть ли не тыча пальцем, называет виновников приближающегося Апокалипсиса, зал стихает. «Да, - говорит Люб, - повинны в этом и химики, и энергетики... Я приведу только несколько цифр...»
Цифры потрясающи!
Лишь на секунду Люб задумывается в поисках яркого слова и слышит звоночек председателя.
- Послушайте, Русич!..
Люб не слушает. Ему еще надо сказать... Он слышит какой-то шум в ушах, затем раздаются громкие голоса, даже выкрики (свиста еще нет) и вдруг - топот тыщи копыт, точно табун диких лошадей...
Люб разочарован. Он ясно понимает: чтобы человечеству выжить, нужен новый Ной с новым ковчегом. Снова требуется вмешательство Бога. Значит, всемирный потоп? Или пожар!? От этой мысли его редкие русые волосы встают дыбом.
В пятом часу, как обычно, хочется есть. Просыпается Люб не от этого, просто приходит кто-то под утро, где-нибудь пристраивается и заводит с ним беседу. То ему интересно знать, скоро ли «звезда смерти» войдет в «облако Оорта», и Земля будет атакована кометным ливнем, то рассказывай ему о пещерах Кумрана, а то вдруг подавай этому полуночнику историю крестовых походов! От такого каждый бы проснулся. А потом - не так-то легко уснуть с открытыми глазами. Даже в полной темноте. Встаешь и, не включая света, идешь в кухню, и здесь уже ничего не остается, как что-нибудь съесть.
Нобелевская премия уже, так сказать, в кармане. Отчего же не спится по ночам?
Разговаривать с котом, который как только Люб уселся в кресло, умостился у него на коленях. Люб не намерен. Тут мурлычь не мурлычь - из этого ничего не выйдет.
Зачем Люб открыл холодильник? Он стоит в своём полосатом халате босиком на прохладном паркете, задумчиво уставившись на единственное куриное яйцо, с которого, возможно, и началась жизнь на Земле. Но разве для этого он открыл холодильник? Ах, да: пиво! Холодное пиво с холодной куриной ногой - вполне достойное занятие в такую пору. Люб удивляется тому, что до сих пор левой рукой держит кота за холку. Брысь
Повеситься и висеть черным дутым призраком где-нибудь на суку или на сверкающей никелем сушильной трубе... Но ради чего?
Само собой разумеется, что после стольких лет пребывания за границей многое здесь воспринимаешь по-новому, и все, что было когда-то значительным, теперь даже не привлекает внимания. А что привлекает?
Может, попытаться баллотироваться в президенты? Наука наукой, открытие законов или выявление всяких там закономерностей - это ясно. Без современной науки и природу Бога не осилить. Но механизм власти - это ведь тоже природа мироздания. Может быть, чтобы приблизиться к Богу, Любу стать космонавтом? Видимо, все же не следует упускать ни одной из возможностей спасения человечества.
Спасения от кого?
Власть классической причинности закончилась, как только в глубинах материи была открыта вероятностная картина мира. Разве политическая власть не является фрагментом этой картины? Или вероятностного множества случайных нитей? От этого картина мира не менее прекрасна. И не менее ужасна, конечно.
Как жаль людей...
Люб уже давно заметил за собой: стоит только придумать ему во сне что-нибудь стоящее и не записать в свою ночную тетрадь - спросонок все забывается. И сколько потом ни вспоминай, хоть весь день - ничего не вспомнишь. Но уже перед тем, как уснуть следующей ночью, появляется необъяснимое предчувствие новизны, зуд души. Хочется поскорей уснуть, и все, что тебя окружает, становится просто невыносимым. И ничего не может остановить стремление поскорее бухнуться на диван. Лежишь, как дурак, с закрытыми глазами, а уснуть не можешь;
Его книгу «Стратегия выживания», брошюрку объемом в полтора печатных листа, которую не издавали в Москве, недавно издали в Торонто, Париже, Риме. Скоро издадут в Стокгольме. Есть договоренность с издателями Франкфурта-на-Майне, Сиднея, Гонконга, Дели. Кажется, японцы и англичане тоже заинтересованы. Кто-то еще, кого Люб вспомнить не может. Идеи, заложенные в этой книжонке, Люб не считает новыми. Большую часть гонораров он отдает в какие-то фонды. Куда деваются эти деньги, он понятия не имеет. Никто еще ни разу не сказал ему «спасибо».
Понимает ли Люб на самом деле, как выжить, человечеству? Он не знает.
Сколько всяких сведений сидит в голове, которые наверняка не понадобятся? Зачем, например, Любу знать, что эволюционное развитие время от времени дает сильный сбой, никак не согласуясь с тем, насколько это противоречит или соответствует общеизвестному представлению о законах эволюции? Но он это знает, и с этим ничего не попишешь. Это тоже закон - закон человеческой памяти.
Надо признать - грустный закон. Или веселый?
Ни звука за окном, только темнота. Было бы так тихо днем.
Случайно взглянув в зеркало напротив, Люб не видит ничего, кроме светлой полоски, которая является сигаретой, торчащей в углу его рта и ждущей огня. Значит, уже светает.
Ни в какие книги, кроме справочников, Люб не заглядывает, даже Чехова не читает. Разве что Шекспира, томики которого разбросаны по всей квартире, чтобы всегда были под рукой. Два-три любимых сонета, не больше. Он давно их знает наизусть и все-таки открывает томик, чтобы видеть. Надо же включить свет.
Кстати говоря, все, что Люб ни придумает, нового, затем обнаруживается у Шекспира или в Библии. А то и еще где-нибудь.
Ни единой мысли о биодатчиках. Такого Люб за собой не припомнит.
Вероятно, не стоит огорчаться по поводу того, что человечеству некогда взглянуть на себя со стороны.
***
Однажды Любу удается достучаться к маршалу. Разговор заходит о путях спасения человечества от угрозы ядерной войны.
- Я не виноват, что наши предложения не принимаются, а многие даже не выслушиваются, - оправдывается маршал.
Люба не восхищают военная выправка собеседника, красные лампасы на штанах, когда маршал, мягко ступая по белому паркету, руки за спиной, ходит вокруг Люба, сидящего за маршальским белым столом, сверкающим как зеркало. Ну хоть бы одна царапина на полировке! Хочется Любу, когда маршал смотрит в окне, выцарапать какое-нибудь слово, даже вполне приличное, но он довольствуется тем, что ногтем большого пальца царапает ноготь безымянного. К огромному огорчению Люба от маршала не пахнет ни «Тройным одеколоном», ни «Шипром», ни махоркой. На запах пороха - никакого намека. Может быть, есть хоть запах ваксы или гуталина? Нет, пахнет морем. И не меньше, чем Средиземным. «Раris» - это Люб читает и на солнцезащитных очках, которые видит на столе маршала, и на рукоятке зонтика, который висит на стене. Даже на величественной копии Эйфелевой башни, которую Любу тоже хочется царапнуть, он читает: «Раris». Впечатление такое, словно маршал только вчера разгромил самого Наполеона. Люб уже больше месяца знаком с маршалом, который всегда все знает и ни в чем невиноват, но имени которого Люб запомнить не может. Сейчас маршалу недостает только жезла. Но маршальского жеста достаточно, чтобы Люб, покинув жесткий стул рабочего кабинета, очутился в соседней уютной комнате с окнами, выходящими в мир густых, невысоких голубых елей, словно припорошенных налетом инея.
- Прошу, - говорит маршал, указывая глазами на мягкое кожаное кресло у журнального столика, на котором Люб теперь ясно видит две крохотные золоченые рюмки и бутылку с этикеткой, где золотом по черному выписано: «Napoleon».
Пить или не пить - тут и решать нечего. Люб выпивает рюмку не без удовольствия и, чтобы маршал не перешел к воспоминаниям, спрашивает, что же представляют собой эти гуманоиды, - которых видели космонавты на орбите?
- Они все разные, - говорит маршал, - маленькие, - тощие, худые, злые.- А тебе зачем?
Переход на «ты» обнадеживает Люба: вдруг что-то - и услышит новое.
Еще через час, сидя уже в кабинете, Люб спрашивает о механизмах власти.
- Ну, тут машина простая, - говорит маршал. - Вот видишь кнопочки, выбирай: красная, синяя, желтая, белая... Черная - самая большая, видишь?
Не о такой власти Люб спрашивает.
- Власть, она всегда одинаковая. Хочешь проверить?
Люб не понимает вопроса.
- Нажми, - говорит маршал, - какую хочешь. Хочешь - черную.
Что Любу нужно от маршала? Зачем он к нему пришел? Чтобы нажимать кнопочки?
- Я зеленую, - говорит Люб, чтобы хоть в этом ослушаться маршала, но рука сама тянется к черной, и Люб нажимает ее.
В ту же секунду, без единого звука, в стенах, как по команде, отворяются невидимые до сих пор двери, распахиваются враз, как порывом ветра, и не успевает Люб ни удивиться, ни изумиться, ни даже испугаться, как оказывается крепко схваченным крепкими руками каких-то хмурых людей: двое держат его за руки, заломленные за спиной, еще двое стоят наизготовку, в метре от него - два пса, готовые к прыжку, кто-то дышит ему в затылок. Что делается у него за спиной, он может только догадываться, а повернуть голову, честно признаться, просто боится. Он, что же, влип? Вляпался в какое-то злобное дело, раз такие молодчики выламывают ему руки?
Люб ищет глазами маршала. Напуган? Да нет. Он просто не успевает испугаться, а маршал сидит, как ни в чем не бывало, на своем маршальском троне. И тени смущения на лице. Вот так они и смотрят друг другу в глаза какое-то время.
- Промазал, - затем произносит маршал, - наверное, промазал. Говорил зеленую, а нажал черную.
Впечатление такое, словно маршал не меньше Люба поражен случившимся.
- Хорошо, - говорит маршал, и тиски на руках Люба ослабевают, - ладно...
Вероятно, достаточно этих двух слов и, конечно, тона, чтобы через секунду-другую все до единого эти молодчики испарились, двери тихо прикрылись, и воцарилась тишина. Будто ничего и не было. Любу приходится кашлянуть, чтобы увериться, что все это не сон. Нет, не сон.
- У нас ошибаться - нельзя, - произносит ласково маршал, - зеленую так-зеленую... Я ведь не виноват, что ты: нажал черную... Садись!..
Люб никого и не винит.
- Вот и вся механика власти, - говорит маршал, - красная, зеленая, черная...
Здесь нечего сказать: простая механика, думает Люб. Но разве все дело в кнопочках? Все дело в том, кто их нажимает.
В жизни Люба бывают и совсем пустые дни.
Когда они через какое-то время выходят на улицу, где тут же исчезают все запахи, преследовавшие Люба в кабинете, маршал предлагает загородную поездку. Кстати, говорит он, там и пообедаем. Люб не против пообедать с маршалом, но он не для того приехал, чтобы, так сказать, коротать время за маршальским столом Люба, ученого, интересуют гуманоиды. Может быть, они приблизят его к пониманию Бога?
- Ты играешь в гольф?
Такая программа Любу не совсем подходит, но возражать маршалу он не осмеливается.
- Садись, - говорит маршал, и первым влезает на заднее сидение блестящей «Волги». Любу никогда не нравилась эта модель, с капотом, похожим на нос кашалота.
- Садись! - слышит Люб уже из машины. - Едем...
Маршал ведь не знает, что этому «кашалоту» Люб предпочитает свой «Мерседес», стоящий в десяти шагах. А, ладно, решает Люб, едем так едем. Водитель прекрасно ведет машину, но на красный, считает Люб, ехать ведь не обязательно. Таких пустяков маршала не замечает.
- Долготерпение и выдержка, выдержка и самообладание, - поучает Люба маршал, - здесь, как нигде, нужна точность удара... Тонкий расчет...
Угодить мячиком" в лунку с третьего или там пятого удара - этому Любу не научиться и через триста лет. И дело тут не в том, что Люб неспособный ученик, просто он терпеть не может, когда поучают. Это у него с детства - нетерпение к назиданиям.
От удара Люба мячик летит - чуть ли не до середины бассейна и плюхается в голубую воду.
- Да ты не горячись.
Люб ведь не может послать маршала ко всем чертям и вернуться в город пешком.
От крещения Руси до рождения маршала - тоже двадцать восемь поколений. Этот факт перечеркивает все надежды Люба.
Пять часов пополудни.
 
***
 
- Я же не виноват, - говорит маршал, хмуря свои густые, сросшиеся над переносицей брови, - что эти летающие тарелки повадились зависать над нашим объектом. Мы сбили одну лазерной пушкой. Вылез из нее худосочный тип, зеленокожий, круглоглазый... попискивает... И ну царапаться...
- Как так сбили?
- Запросто: ба-бах! Пушкой. Игрок ты никудышный... А плавать хоть умеешь?
Люб с удовольствием бы поплавал, но ему хочется побольше узнать о летающей тарелке. Странно, что он ее еще ни разу не видел. Или не замечал? Наслышан, конечно, читал. Но все эта вскользь. Вне проблемы Бога. Но может быть...
- Эх, была - не была, - выкрикивает голый маршал и плюхается в голубую воду.
Шесть часов пополудни. Прожит еще один пустой день.
***
Люб помнит, что прежде, чем повернуть ключ, его нужно немножечко приподнять, а ручку двери повернуть на себя. Помнить-то он помнит, но уже несколько минут мучается с этим замком. И так каждый раз. О чем же он думает? Ах, розы. Вечером обязательно вернуться домой с цветами.
Щелк! Вот и порядок.
Одноклеточные организмы живут примерно в тех же условиях, что и человек. На них, правда, не сказываются политические страсти, но агрессивность человека они чувствуют прекрасно. Отличают ли они Баха от Моцарта?
Люб выбрался, наконец, за город, не сказав никому ни слова, вовсе не для того, чтобы размышлять о дверных замках.
Снять туфли и шлепать по полу босиком, по кирпичам, заросшим крапивой с обеих сторон, дорожкам, открыть кран, сбросить кофту, облиться холодной водой, фыркая, любуясь маленькой радугой... Слушать лес.
Пора бабочек уже отошла, как и пора клубники. Золотисто-красные стволы корабельных сосен, между ними острые лучи летней солнца, запах хвои, мирное чириканье воробьев, и вдруг - крики двух взбесившихся сорок. В чем дело? Локальный конфликт?
Об этом маленьком тихом тайном домике, вырванном из кипучего людского мира, не знает ни один из знакомых Люба. Даже Дарья не знает. -
«Мерседес» в этом первозданном раю напоминает динозавра.
Итак, аb ovo.
***
Найти спички, раскурить, наконец, трубку, упасть в кресло, стоящее на веранде, и, закрыв глаза, думать: Бог - это законы сохранения устойчивого равновесия, законы созидания. Все божьи заповеди - это ведь тоже законы созидания.
Сейчас в городе просто адская жара. Асфальт под ногами течет. А в сентябре уже могут быть заморозки. Что творится с погодой?
Люб ищет спички? Коробок же в руке!
Вообще-то книжки, папки, тетради, все эти-горы бумаг давно нуждаются в том, чтобы их привели в порядок.
Когда пополудни, лёжа на диване с закрытыми глазами, Люб думает о деяниях Христа, он ясно осознает, что не спит, но словно сквозь сон ясно слышит:
- Идем же... ну!..
Куда идем?
- Со мной...
Снова пришел этот круглоглазый...
- Да иди ты...
Люб не сошел с ума.
 
Еще недавно в одной газете, кажется, в «Gardian», Люб прочитал, что в пустыне Аризоны в замкнутом стеклянном пространстве завершено, наконец, создание искусственной среды, где растут бамбуковые рощи, шумят водопады, теснятся лианы джунглей... Созданы все условия для жизни и деятельности человека, каких-то там рыб, жучков, микроорганизмов... И вот он видит все это на экране телевизора: светлая лаборатория, вьющиеся растения, научная аппаратура... Человек в белом - ученый. Кто бы это мог быть? Маска и очки скрывают лицо и, пока Люб вскакивает с дивана, чтобы повернуть рычажок громкости, камера уже демонстрирует какие-то цветы, заросли травы... А это, конечно, бананы. Больше человек в белом на экране не появляется, а по голосу Люб узнать его не может. Может быть это все-таки Поль? Но Люба больше занимает другое: вот и создан еще один Ноев ковчег. Неужели у человечества нет иного выхода, кроме самоуничтожения? Ковчег уже готов, за Ноем дело не станет, всякой твари по паре... Остается ждать пожара?
Люб не помнит, когда последний раз был в театре. Театрал из него никудышный, но кое-что он бы посмотрел с удовольствием. Что-нибудь, скажем, из Дюрренматта, Бергмана. Или из того же Мольера...
***
- Дай закурить...
 
Внутренним чутьем, еще ни разу не подводившим, Люб понимает, что эти молодчики не пройдут мимо. Весь день он чего-то ждет. Такое с ним и прежде бывало. Три юнца перегородили дорогу. В темноте лиц не видно, но их сутулые силуэты и это сиплое «Дай» не дают повода для сомнения - пацаны. Конечно же, Люба возмущает это, но не проповедовать же им заповеди Христа о том, что грабить человека... Его огромный кулак, давно не бывавший в деле, сражает первым коренастого. Люб знает, что попал в переносицу; от такого еще никому не удавалось устоять на ногах. Правда, искр, сыплющихся из глаз грабителя, Люб не замечает, хотя вокруг, жуткая темнота. Теперь очередь за вторым, с сигаретой в зубах, которая от удара левой превращается в маленький фейерверк. Вот и искры! Теперь третий. Люб еще успевает осознать, что искры, эти веселые светлячки, сыплются у него из собственных глаз... Он приходит в себя под каким-то деревом, с ноющей болью в затылке и приступами тошноты. Чтобы добраться до дома, нужно, по крайней мере, встать на ноги. Люб встает с трудом. Бедная головушка... Дернул его черт прогуляться пешком через парк. В такое-то время, в наши-то дни.
Только дома он обнаруживает, что карманы аккуратно очищены, исчезли бумажник, записная книжка, даже мелочь выскребли, сняты часы, пропали очки... А трубка?! Ну, слава Богу - трубка на месте.
- Опять мальчишник? - сонно спрашивает Ксения из спальни.
Это ее «опять» его оскорбляет.
***
И эта ночь не приносит Любу ясного ответа на вопросы. Он привычно сидит в своем полосатом халате, на столе чай с медом, в руке бублик. У него раскалывается голова, но спать не хочется. После того, как его стукнули по башке, она все чаще стала отказывать: то никак не может вспомнить, о чем думал минуту назад, то вдруг что-то привидится... Вот он стоит в темноте перед зеркалом. Уже собрался идти спать, а зеркало его остановило. Ночь на дворе, в прихожей тьма, а он ясно видит себя в зеркале. Правда, Люб видит только нежно-розовый свет вокруг своей головы, пламенеющую ауру, какая бывает у святых, а все его тело - торс, руки, ноги тоже светятся нежным слабым сиянием, правда, не розовым, а синим. Только ладони ярко-желтые. А глаза - как две яркие лучистые звезды. Халат - не помеха. Люб понимает, что все это только кажется ему, привычная галлюцинация. Закрой он сейчас глаза - и ничего не исчезает. Это его воспаленное воображение рисует мерцающий, ярко-нежный силуэт святого, и Любу хочется, чтобы это видение продлилось еще хоть чуть-чуть. Он не закрывает глаза, стоит перед зеркалом в полной темноте - прекрасное зрелище! Не сон ли это? Затем Люб все-таки закрывает глаза с полной уверенностью, что его зеркальный двойник никуда не исчезнет; от галлюцинаций не так-то легко избавиться. Святой исчезает. Ерунда. Этого не может быть. Люб трет глаза кулаком, открывает и видит себя, святого, сияющего нежно-розово-желто-синим...
Не сойти бы с ума! Люб отводит в сторону левую руку, а святой - правую. Люб качает головой, и святой качает ему в ответ. Спать? Люб не на шутку встревожен: не хватало только попасть в психушку. С закрытыми глазами, наощупь, он добирается до кровати, чтобы не видеть себя в зеркалах спальни.
- Это ты, Русич? - сонно спрашивает Ксения, будто к ней среди ночи может прийти кто-то другой.
До рассвета Люб не смыкает глаз.
Как Люб ни старается чем-нибудь занять мысли, он все чаще ловит себя на том, что думает о заповедях Христа. Верны ли они? Если да, то почему человечество несчастно? Две тысячи лет - вполне достаточный срок, чтобы его осчастливить. Так нет же: бедность, войны, голод... Россия, пуп земли, дикая пустота между Востоком и Западом, государство язычников... Но может быть, здесь соль земли? Христианство ведь тоже родилось в пустыне, хотя вокруг цвели райские сады Рима...
«Умом Россию не понять...».
***
Теперь Люб каждый день с нетерпением ждет ночи, чтобы любоваться собой в зеркале. Это удивительное зрелище - святой Люб. И каждая ночь приносит ему открытия: он уже заметил, что сияющий нимб, форма, ширина этого пояса святости вокруг головы, его насыщенность и цвет зависят от чистоты помыслов, от степени радости или грусти, доброты или злости, гнева... Люб выпьет пива, и аура его уже крива. Мысли о Дарье тоже ее искажают, как, впрочем, и о Ксении. Как только Люб начинает рассуждать о спасении человечества, о заветах - сияние угасает на глазах. Люб становится черным пятном. Просто в зеркале ничего не видно. Почему? Разве мысли о спасении человечества не святы? Люб замечает: работа его мысли, эта игра воображения, куда занятнее, чем возня с персональным компьютером, которая прежде поглощала его целиком
Чтобы открыть себя самому себе, нужно, чтобы кто-то хорошенько шарахнул тебя по голове.
Люб теперь твердо убежден: чтобы спасти человечество, совсем не обязательно идти на крест. Люб примеряет роль Христа? Или Антихриста? Он не ищет ответа на эти вопросы.
Когда Ксения, проснувшись однажды ночью, находит Люба сидящим на корточках перед зеркалом, с окаменевшим лицом, на котором ужасно-жуткое выражение святого блаженства, она долго не может вымолвить ни слова. Так и стоит, держась за стену, вполоборота к Любу, который улыбается ей дурацкой улыбкой, отчего ее вдруг начинает знобить и, когда Люб пытается встать, она вскрикивает, защищаясь от него ладонями, как от удара...
- Все в порядке, - произносит Люб, - не бойся...
От этого «не бойся» ее тельце сжимается в нервный комочек, глаза закрываются, подкашиваются ноги... Она не верит этим словам, не верит. Все в порядке?..
* * *
Сверкающий приборчик, который легко умещается в боковом кармане пиджака, вызывает у Люба чувство досады: махонькая железка, а претендует на роль его головы. К тому же, сокрушается Люб, есть в этом приборчике нечто этакое грязненькое, мелковатое, пошленькое... Он напоминает замочную скважину. Конечно, Люб счастлив, что есть такой прибор, и все же это всевидящее око вызывает чувства досады, смятения и стыда. Давно ли он стал таким стыдливым, таким совестливым? Чтобы заглянуть человеку в душу, Любу уже не требуется никаких внутренних усилий, не надо насиловать свой мозг, концентрировать внимание... Достаточно сунуть руку в карман и нажать кнопочку. Мало того, что этот приборчик высвечивает ауру собеседника, он еще и самого Люба подпитывает живительной энергией. Ее прилив веселит Люба. Он теперь только тем и занят, что нажимает кнопочку. И никакие детекторы лжи ему не нужны.
Он пока не решается высветить ауру Ксении. Вдруг приборчик обнаружит... Нет, Люб на это не решится.
И когда все-таки решается, ему хочется запустить приборчиком в стену - бац! К чертям собачьим! Вранье все это! Люб не верит тестированию. Разве у Ксении может быть такая аура?
- Ксюша, ты как себя чувствуешь?
- Прекрасно. А что? Я так рада, милый...
Чему? Чему рада? Неужели приборчик врет? Или врет Ксения?
Неужто... Бац! О стену... Люб это только представляет. Есть над чем голову поломать.
- Ты, правда, не заболела?
- Нисколько... А ты? Что с тобой?
- Ничего...
 
Не прошло и трех месяцев с тех пор, как Люб впервые опробовал приборчик. Давным-давно навалило снегу, и теперь это правдолюбное сияньице, которое раскрыло Любу глаза на людей, эта аура совсем не видна - все вокруг залито ярким снежно-солнечным светом. Это - не беда. В «Мерседесе» Люб пристроил компактный дисплей и, когда ему не терпится узнать, что собой представляет вон тот бородач в мохнатой шапочке с бубенчиком или эта вот козочка в собольей шубке, он направляет глаз прибора на объект. Теперь нужно нажать голубую кнопочку и - козочка на экране. Теперь навести резкость. А козочка не дурна! Куда же ты? Стоп! Она останавливается. Поворот на носочках красных сапожек, робкий взгляд в сторону «Мерседеса»... Стекла в машине зеркальные, поэтому она, конечно, видеть Люба не может. Чувствует его взгляд? Может быть. Многие оборачиваются на его взгляд. Женщины, Люб это знает, чувствуют его взгляд кожей спины, это проверено. Что такое? Вот она идет к «Мерседесу». Что она собирается делать? Останавливается у голого замерзшего деревца, словно собираясь его отогреть своей шубкой, останавливается, но взгляд от машины не отводит. Наверняка кого-то ждет, а Люб ждет, когда она успокоится. Чем же она так взволнована? Кто-то запаздывает? Счастливчик. Любу тоже нужно взять себя в руки. Как только он торопится, куда-то спешит, эта торопливость тут же передается его подопечным. Даже парамеция, даже несчастная спирохета, и те чувствуют его суетность. Взволнованность каким-то непонятным образом воспринимается объектами его наблюдения, и тогда их аура дает явные сбои: как-то рыжеет или дырявится черными пробоинами, а то и целыми полосами.
Это вездесущее биологическое поле - не какая-то выдумка шарлатанов от науки, не какая-то блажь возбужденного ума, это сущая явь, Люб уверен. Да вот она, пожалуйста! Люб нажимает кнопочку, и его козочка, прекрасная в своем спокойствии, тут же сбрасывает шубку, свои прекрасные сапожки... Она стоит теперь совершенно нагая. Ева, бесстыже оголенная Любом посредством нажатия розовой кнопочки, стоит на двадцатиградусном морозе, не подозревая того, что у Люба на экране она, как на ладошке. Голая! В радужном сиянии собственной ауры. Люб любуется. Бес любопытства вселился в него: ах, какие плечи! Вертя кругляшок тональности, Люб расцвечивает ее ауру веселыми цветами радуги. Как раз в тот момент, когда к козочке кто-то подходит, дарит цветы... Это Люб видит в окуляр телекамеры. Конечно же, он, как всегда, чувствует себя вором. Откуда у него это чувство? Он не вор, он - ученый. А что там на экране? Сияющая радужными цветами аура. Две светлые ауры без единого пятнышка, без единой пробоины... Аура любви...
Сидеть по ночам в своей комнате с прибором, уставившись на экран, и любоваться своей безупречно чистой аурой, обусловленной удивительно чистыми мыслями - это ведь прекрасная возможность побыть наедине и в ладах с собственной совестью. Черные мысли угнетают ауру, а светлые - просветляют. Это уже не открытие для Люба.
- Ксюш, хочешь взглянуть на себя?..
- Послушай, Люб, мне эти твои штучки уже надоели... Переспал бы лучше с женой, чем впадать в маразм...
От таких слов Люб злится. Ни одна женщина не ошарашивала так Люба. Ни одна...
 
- Вит, я тут сделал: приборчик, хочешь взглянуть?..
- Знаешь, Люб, я уезжаю...
- Ладно, приедешь - потом...
- Я не приеду...
- Правда?
- Знаешь, Люб... ты извини... твоя жена, зззнаешь, за-аела...
 
С детства, с самых юных лет нужно учиться не только любить, но и ненавидеть. Ненависть придает силы любви. Не менее упорно, считает Люб, следует учиться распознавать границы совести...
- Люб, Любчик... мы с Фабри решили...
- С кем?.. С кем решили?..
- Перестань, Русич, ты всегда был эгоистом...
- Дарьюшка, хочешь узнать?..
- Нет? Ты бы лучше взглянул на себя в зеркало.
- Постой, Дарьюшка...
- Прощай, Люб...
 
Уехать снова в Париж?
***
Люб живет теперь в «Мерседесе», как Диоген в бочке. Он уже не помнит когда видел Ксенью, Дарьюшку, Вита... Как-то растерял он своих близких... Стал от этого беднее? Люб так не считает. Кто он? Бомж в «Мерседесе»?
Зимой он живет в Крыму, а то и в Сочи, Сухуми. Больше всего любит зимнюю Гагру. Спроси его - почему? - не ответит. У него всегда под рукой толстая тетрадь, шариковая ручка, пишущая машинка, чистые белоснежные листы...
При Любе всегда его приборчик, целехонек. Кто хочет - тут же может увидеть свою совесть: пожалуйста! Конечно же, без всякой платы. Люб не какой-то там хапуга, зарабатывающий на любопытстве других.
Итак, значит, «не убий». Посмотрим, чего стоит в современном мире эта Христова заповедь. Копирка уже совсем бледная... Чтобы не сосало под ложечкой, Люб сует в рот леденец. На всяких зевак, заглядывающих в машину, Люб уже не обращает внимания, стучит себе на машинке. Ну чудик, ну писатель. На юге сейчас таких полно. Всех привлекает, правда, вид Люба-бомжа в «Мерседесе»...
Снова эти бдительные пограничники.
- Привет, дед, снова, сочиняешь?..
- Ахха...
Дед! Это правда.
Когда Любу осточертевает сидеть на заднем сидений и стучать на машинке свои заповеди, он забавляется тем, что по вечерам останавливает свой «Мерседес» где-то вблизи набережной, чтобы легко можно было видеть это летнее праздное пестрое стадо ялтинских паломников, и включает свой луч. Никакого луча, конечно, нет.
Это похоже на люминесценцию бактерий в ультрафиолетовом свете. Но света нет - аура кишащих здесь людей-микробов возбуждается ультразвуковым генератором, встроенным в обычную фару, какие бывают, например, на автомобилях скорой помощи.. Люб сидит на переднем сидении, стекла плотно прикрыты. Здесь, в тени платана, его излюбленное место. Любу доставляет удовольствие, когда люди, высвеченные его невидимым лучом, вдруг пять-семь секунд видят свои загорелые лица, плечи, видят себя и своих близких светящимися, как каких-то там святых или инопланетян...
Включить кондиционер? Чтобы не задохнуться в приступе собственного любопытства. Люба просто в жар бросает от такого: достаточно нажать указательным пальцем на податливую синюю кнопочку, и люди, это пестрое, праздное веселое стадо, шумно шествующее по набережной, вдруг замирает. Что такое? Что за свет? Откуда?..
Люб видит озабоченные лица на экране: что это с нами? Какие мы все прекрасно-славные, нежно-сияющие... Но все-таки, что же это с нами происходит? Каким же это образом?.. Ах, луч! Луч! Это просто диво какое-то, этот убедительный молочно-белый луч пограничников!
Люб намеренно выжидает, чтобы простор черной ночи над черным морем был прорезан этим роскошным бдительным лучом. Как и договорились, они включили свой прожектор ровно в 21:37. А Люб включил свою фару на минуту раньше. Чтобы не было паники: это луч виновник того, что все они так воссияли, луч и ничего более.
А что же еще? Ни у кого, конечно, и в мыслях нет, что это нежное сияньице - не что иное, как свет их совести. Да-да, совести...
В начале лета, был, конечно, ажиотаж. Что творилось! Сейчас, в августе, слухами о каком-то сиянии наполнен весь Крым. Никого это уже не удивляет: светимся - ну и что! Вообще конец столетия как-то заметно оживился всякими чудесами. Светимся? Ну и что? Все светимся... Правда, среди светлых, ярких силуэтов попадаются совсем темные, темно-фиолетовые, с зубастой аурой, просто черные. Люб знает - черные люди. С черными мыслями. Люб просто уверен в этом. Этих черных субъектов - белых ворон, боятся.
Они режут глаза своей колючей аурой, своим резким фиолетовым свечением... От них отворачиваются, от них слезятся глаза... Кто они, эти фиолетовые упыри? Любу ясно - это изгои общества. Любу ясно и другое: чтобы заставить людей жить по совести, нужна диктатура. Диктатура совести.
Не много ли Диктатур выпало на долю человечества, идущего к всеобщему благоденствию? Диктатура матриархата, диктатура кесарей, диктатура инквизиции, диктатура пролетариата... Теперь диктатура совести.
Опять диктатура?!
***
Однажды, далеко заплыв в уже подостывшее октябрьское море, Люб вдруг не обнаруживает желания вернуться на берег. Возвращаться к той жизни, что вяло длится на далеком берегу? Но зачем? Люб не видит, не ощущает нитей, удерживающих его на земле. Надо было бы привести в порядок свои бумаги. Возможно, все его мысли когда-нибудь будут обнаружены. Добавить нечего. Жить дальше? Люб лежит на спине и смотрит в синее небо. Идти ко дну? Как он себе это представляет? Задерживая дыхание на вдохе и едва шевеля ногами. Люб держится на воде, но как только выдыхает и замирает, тело его погружается, вода заливает лицо, становится темно и солоно во рту, мало воздуха, и все эти неприятные ощущения зарождают в нем чувство борьбы. Вот так взять и утопиться? Ну уж нет. Не таким видит Люб свой конец. А каким?
Взмах левой, теперь правой... Могучие гребки... Он мчится к берегу, как дельфин, вдох, выдох. Руки, как весла, вдох, выдох, без передышки, ноги бурлят воду, как винт мощного мотора. Он выходит на берег чуть уставший, запыхавшийся, выжимает бороду: рукой, берет махровое полотенце... Ах, хорошо! Это неожиданное признание самому себе веселит его. Ради этого стоит жить.
Просто с ума сойти можно в этом чертовом аду совести.
Но суд совести - самый верный, самый праведный и справедливый, самый страшный суд для человечества, считает Люб. Да, самый праведный...
- Христом-Богом прошу...
Чтобы увернуться от этого ошалелого прыжка из темноты под колеса, Люб вынужден крутануть баранку влево - встречный поток машин! Затем круто вправо, и его «Мерседес» стоит теперь, как вкопанный, поперек дороги. Скрежет тормозов, рев сирены. Люб слышит отборный русский мат и, когда открывается задняя дверца, он сам, не поворачивая головы и уже ослабив пальцы на баранке, с нескрываемым тихим гневом негромко произносит:
- Ты что же...
Здесь Люб делает шумный глубокий вдох и теперь что есть мочи выплевывает из себя такие слова, такую грязь, что сам потрясен: надо же! Какой же черный запас слов он хранит в своей голове! На черный день? или вот на такой случай?
Он все еще сидит каменный, ошеломленный случившимся, ослепленный жутким светом чьей-то белой фары, слепой от ярости и все еще не верящий в то, что остался жив, что цел-целехонек его «Мерседес», что...
- Христа-ради... прошу Вас...
 
Хлопает дверца, Люб кожей спины чувствует, захватчицу, понимает, что он в плену ее голоса и включает левый поворот. Теперь бы выбраться из этого средоточия слепящих фар, уставившихся со всех сторон. Люб слышит уже вой сирены, видит в зеркале вспышки бело-синей мигалки и переключает на третью. До Москвы еще километров триста, и этого вполне достаточно, чтобы понаслаждаться мощью своего «Мерседеса». Объясняться с автоинспекцией ему не хочется. Слава Богу, все в порядке. Ночь, слава Богу. Единственное, над чем он ломает голову, - ее голос. Он слышит его до сих пор: «Христом-богом прошу...» Как он мог слышать в тот момент, когда она бросилась наперерез машине? Люб понимает, что не мог этого слышать, понимает, что прочел это в ее глазах, возникших внезапно из темноты. Он до сих пор видит ее глаза, ее лицо. Он не ищет ее глаз в зеркальце, он даже не ищет сигарету, ему достаточно того, что реакция все еще в полном порядке.
Шуршание шин...
- У вас прекрасная дикция, - какое-то время спустя произносит она тоном самоуверенного знатока, - и никакого акцента...
Почему у Люба должен быть какой-то акцент? Он, наконец, сует себе в рот долгожданную сигарету, прикуривает и с наслаждением заполняет свои легкие ароматным дымом.
- Да, я немного знаком с искусством оратора, - язвит он, - я полководец.
- Наполеон?
На этот ответный укол Люб лишь включает, дальний свет. Лобовое стекло уверенно отражает атаку жучков, мошек, от которых остаются лишь пятнышки.
- Дайте сигарету...
Это - пожалуйста. Люб щелкает зажигалкой и кладет руку с огоньком на свое левое плечо: прикуривай. Только помалкивай.
- Вы не можете представить себе...
- Хотите беляш? С пепси-колой?
Люб сует ей через плечо целлофановый кулек. Только помалкивай, не жужжи.
- Благодарю. Представляете...
- Есть кофе, хотите?
Теперь Люб сует ей термос.
- О, кофе!..
На часах уже скоро полночь, да и за; стеклами темнота беспросветная. Редкие встречные машины.
Запах кофе...
- Вам налить, мой генерал?
Любу нравится ее игривый тон, и от кофе он не отказывается.
- Дикая страна, просто дикая... Верно? Если бы не вы, представляете, я бы всю ночь стояла у обочины. Такое обращение с женщиной...
Люб наслаждается кофе. Он молчит, он уже не пытается остановить ее новым вопросом и даже прислушивается: что-то в ее словах так созвучно с его внутренним голосом. Он, правда, не уверен, остановился бы он или нет, если бы она не бросилась под колеса. Дикие повадки потихоньку и настойчиво проникают и в его сознание. Сколько же лет он уже в России? Третий год? Или четвертый?
- Скажите, вам не кажется, что...
У Люба нет никакого желания отвечать на ночные вопросы внезапной попутчицы.
- ... не кажется ли вам, что наша Россия просто не нуждается в будущем? С таким величественным прошлым и такой суровой историей, мы, как оказалось, пришли в тупик. Мы уже не развиваемся, не идем вперед, не движемся. Наша история кончилась. Край. Мы стоим в оцепенении, стоим, как кони в стойле, а когда вдруг оказывается, что мы тронулись с места, становится ясно, что телега увязла в старой, заезженной колее. Все это было, было... Реформы, революции, смуты, диктатуры. Мы не знаем своей истории и по-ослиному пренебрегаем ее уроками. Умом Россию не понять? Да черта с два! Россия, как всегда, просто истекает словами. Пушкин, Чаадаев, Герцен, Достоевский, Соловьев, Бердяев... Теперь Солженицын. Кто еще?!
Люб давно уже ждет окончания монолога, чтобы сделать очередной глоток. Он так и сидит с горячим дыханием пластмассовой чашечки у губ, левая рука на руле, едет, не сбавляя скорости и не ускоряя хода своего «Мерседеса». Он ждет: кто же еще? Кого еще назовет его попутчица, ночной философ?
Она никого не называет, а сама делает глоток. Люб видит это в черное зеркальце, как она подносит белый бумажный стаканчик к своим губам...
- Кто же? - не удержавшись, спрашивает он.
- Найдется... - повременив секунду, отвечает она так, словно Толстых и Гоголей в Отечестве хоть пруд пруди. - Появится какой-нибудь умник-спаситель, новый Христос или Антихрист...
Немногим ранее у Люба мелькнула неожиданная мысль: почему среди ночи эта женщина осталась вдруг одна на обочине? А теперь вот он вполне допускает, что такое вполне могло случиться. Почему он так думает, Люб не знает. Он вдруг ловит себя на мысли, что слушает ее, хотя терпеть не может философствующих женщин.
Всю свою сознательную историю Россия, как Буриданов осел, упрямо стояла между славянофилами и западниками, боясь сдвинуться с места. И стоило ей сделать шаг на, запад, как тут же слышался ор: «Стоп! Куда?! Назад! Назад, к святой Руси!» И тут же слышалось: «Вперед! На запад!» Раздираемая, она так и вошла в историю, растопырив ноги, и этот разрушительный ор слышится и поныне... Неужто нельзя слиться с Европой и остаться Россией? Пушкин ведь верно заметил...
Люб про себя отмечает, что войти в историю, стоя, нельзя, но произносит ни слова, делает лишь еще один глоток и, автоматически мигнув левым поворотом, идет на обгон тяжелого грузовика, одиноко тужащегося на подъеме.
- Хотите еще кофе? - ее неожиданный вопрос.
Люб отказывается.
- Продолжайте...
Он отдает ей свой пластмассовый стаканчик и повторяет еще раз:
- Продолжайте...
- Ну что вы... Вся эта болтовня не стоит...
Чтобы не дать ей возможности оправдываться, Люб предлагает сигарету и, когда огонь зажигалки освещает на время ее лицо, он косит глаза, чтобы, наконец, рассмотреть свою собеседницу. Боже мой! Какая у нее короткая стрижка! Смуглая кожа, с горбинкой нос. На какую-то секунду Люб задерживает зажигалку, чтобы прикинуть ее возраст, но она уже, прикурив, благодарит и, откинувшись назад, ускользает в темноту. Любу все-таки удается краем глаза окинуть и ее фигуру. Вполне удовлетворенный, Люб сидит какое-то время, уставившись на дорогу, не гася огонь и ни о чем не думая, затем прикуривает. Через минуту он бросает свой «Мерседес» в погоню за двумя красными огоньками, замаячившими далеко впереди и, стараясь подавить всякую мысль, отдает себя во власть скорости. Ах, как быстро они настигают эти красные глазки. Он все еще слышит грубоватый голос своей попутчицы, видит в зеркальце дрожащий огонек ее сигареты... Бог ты мой! Сколько же он не был с женщиной! Люб швыряет в окошко только что прикуренную сигарету и еще сильнее жмет на газ.
Слышны только ее ровный голос да свист ветра...
Люб ничего не желает слышать, ничего не желает видеть; единственно свое желание он старается заглушить смертельной скоростью. Мешает дорога. Дороги здесь, конечно, отвратительные, то и дело приходится сбавлять газ. С тех пор, как погас темно-сизый вьюнок зажигалки, Люб все еще видит глубокий вырез ее блузки, едва прикрывающей смуглые полные груди... А, черт! Опять приходится тормозить! Ерунда. Никуда не денется этот усиленно стремящийся уйти от погони автомобиль... Вдруг прямо перед глазами - гора песка. «Ремонт дороги» - читает Люб и давит на тормозную педаль.
- ... и пока какая-нибудь социальная идея успеет осуществиться, - слышит Люб, - неугомонный русский ум вдруг изобретает другую, как ему кажется, более совершенную. Все беды России от ее духовного богатства, горе от ума...
Теперь Люб дает волю своей страсти. Он настигает неосторожную «Волгу» в два прыжка, бесшумно-тихо вырываясь вперед и оторвавшись от нее на добрых полмили, вдруг сворачивает на обочину, останавливается и ждет. Чего, собственно?
Бесконечно долгие две или три минуты нужны «Волге», чтобы преодолеть эти полмили, Люб ждет, и, когда она, побежденная «Мерседесом», проносится мимо, смеясь шуршанием шин, Люб все еще ждет, обхватив руль руками, лежа на нем грудью, как на подушке. Глаза закрыты.
- ... мы каждую секунду кичимся правами человека, правовым государством, общечеловеческими ценностями, а на деле - идем назад, к дикости, варварству...
«Как созвучны эти слова с моими мыслями», - думает Люб и, повернув рукой рычажок, давит на спинку сидения до тех пор, пока она не ложится горизонтально. Ночь вокруг, двигатель выключен, и она притихла. Вдруг вспыхивает огонек сигареты, которую Люб наощупь берет своими толстокожими пальцами и швыряет в окно. Теперь тишина. Слышно только, как Люб, перекошенный злой силой инстинкта, перебирается на заднее сиденье, затем слышится шорох одежд, уничтожаемых его руками...
 
Какие все-таки неудобные эти «Мерседесы» - низкая крыша, мягкие сиденья...
- Я сама...
Этими словами заканчивается ее монолог о величии ума и духа России.
«Волгу» они настигают еще раз, уже на въезде в Москву, но обогнать не успевают, так как постовой ГАИ решительно тычет своим полосатым жезлом на обочину. Через несколько минут «Волга» снова, вильнув задом, вырывается вперед, а Люб ждет, не выходя из машины. Когда постовой подходит к ним. Люб скучно произносит что-то по-английски, на что блюститель порядка просит, к удивлению Люба, тоже на чистом английском, предъявить документы.
Паспорт, водительское удостоверение? Борода, конечно, портит все дело. Любу приходится прикрыть глаза от света фонарика.
- Ай-яй-яй, господин Русич... нарушать правила...
На это Люб улыбается, молча бросает возвращенные документы на сиденье и смотрит в зеркальце - свободен ли путь. В зеркальце темнота ночи.
Люб примерно представляет себе рамки солидности и не спорит с представителем власти.
И снова красные огоньки «Волги» нервно маячат впереди, но уже светятся и огни Москвы, поэтому «Волгу» Люб великодушно оставляет в покое.
- Так вы и есть тот самый Русич?..
- Тот самый...
Ее «вы» Люба не удивляет. Он раздосадован лишь тем, что узнан, опознан, так сказать. Хотя это и не имеет значения.
- А я - Екатерина, - произносит она, - Катя...
Катя так Катя. Они стоят у ее дома, и Люб ждет, когда она наконец, выберется из машины. Куда он сейчас поедет, Люб еще не знает. Когда хлопает дверь и Катя приглашает его к себе, он тут же соглашается.
Стоя перед зеркалом старинного черного шкафа, Люб узнает только свои глаза и нос. Плечи, руки, ноги, конечно, тоже его... Стоит босиком на холодном. паркете, в одних трусах. Ах, как же он зарос! Что еще поражает его - множество картин. На полу, на стенах... Одна из комнат просто завалена ими. Что-то жуткое есть в этом доме, что-то холодящее душу... Что?
- Глаза! Да, глаза! Совершенно одинаковые, будто бы это одни большие глаза. Множество лиц смотрят на Люба, выглядывают из-за углов, подсматривают из-за рам, пронизывают насквозь. Они смотрят на Люба насмешливо, свысока, множество таких разных лиц, молодых к старых, грустных и веселых, безрадостно уродливых и безукоризненно прекрасных, смотрят на него, заросшего бродягу, как на самого Иисуса, и беззвучно твердят: спаси, спаси, спаси...
От чего спасать?!
 
Ровно неделя уходит на то, чтобы убедиться в полном бессилии всех издательств, взявшихся за публикацию его книги. Тысячи причин, отказ за отказом... Люб не удивлен и даже не огорчен: у него теперь будет время обстоятельно все продумать, подчистить. Рано утром, во вторник, он уже берет курс на юг, еще не зная, где проживет до осени. Как всегда перед отъездом, он петляет по городу и вдруг обнаруживает свой «Мерседес» на Светлогорской. Катерина?
С ним такое бывало и прежде: задумаешься, о чем-то, а «Мерседес», как верный конь, сам привезет, куда надо. Надо ли? Люб тормозит у подъезда.
Он не останавливает двигатель, сидит, чего-то ждет, затем включает первую. Теперь разворот. Нет, Екатерина не входит пока в его планы.
В Крым!
Снова в Крым, решает он, работать.
***
К концу осени жизнь заметно замирает, а Люб вдруг обнаруживает у себя прилив жизненных сил. Он вполне сформулировал для себя смысл собственного существования, так сказать, задачу жизни, и готов объяснить ее всем. Для каждого у него припасена формула счастья: «Живи по совести!» Что может быть проще. Люб понимает, что счастье - это что-то такое, чего нельзя пощупать руками... С этим пониманием Люб и пытается еще раз пробиться к президенту. Президент занят. Он издает указы, уточняет границы президентской власти, встречает гостей... А как же! Проходит неделя. Президенту не до Люба, какого-то чудика-бородача, лезущего со своей диктатурой совести.
Диктатура не пройдет!
Ошибка Люба, конечно, в том, что он произнес это грубое слово. Кто же сейчас будет терпеть диктатуру? В среду, сразу же после праздников, Люб делает очередную попытку, но ему бесцеремонно указывают на дверь. По всему видно, что здесь не любят бородачей. Не брить же бороду ради этого краснощекого типа, впряженного в новенькую военную форму?
Люб не отчаивается, как полгода назад, а лишь укрепляется в вере: нужно писать. Ходить и проповедовать свои истины, как Иисус, Люб не собирается. Писать и издавать свой сверхновый завет миллионными тиражами - единственный выход, считает Люб. Задача в том, чтобы эти истины мог осилить каждый, даже самый отпетый дикарь. Люб теперь уже не торопится жить. Оставшихся дней, которые Бог отпустил ему на земле, вполне достаточно, считает Люб, чтобы выполнить земную миссию.
Приходит долгожданный день отъезда из Москвы, а Люб не спешит. Уже битый час в сутолоке машин и огней разъезжает он по городу, словно прощаясь, раздумывая, все ли сделано, ничего ли не забыто. Он спрашивает себя, что еще удерживает его в Москве? Затем, попетляв напоследок по окраине, решает: пора. Сегодня же, в ночь. Ему ведь один черт - что день, что ночь. Ночью даже привычнее, да и дорога не забита машинами. Итак, пора, решает Люб, и останавливается у какого-то гастронома. Думая о своем, он машинально извлекает из сумки записную книжку и зачем-то листает. Будучи в городе целых две недели, он так никому и не позвонил. Ни Ксении, ни Дарье. А как там Вит? Уехал он в свой Израиль или нет? Позвонить Иде? «Привет». - «Как ты там?» - «Да так, знаешь...» Мысленно переговорив со всеми, кого припомнил, Люб ловит себя на том, что уставился на свежую цифру, небрежно записанную поперек чистого листа зеленым фломастером и не может вспомнить, чей же это телефон. Мало ли!.. И вот он уже набирает номер. Длинные гудки. Ида тоже не отвечает. Катерина!
Вот чей это зеленый телефон. Он тут же вспоминает свою попутчицу, философствующую поработительницу его судового схимничества. Он видит квартиру, простреленную жуткими ледяными взглядами холодных глаз, следящих за каждым движением со всех стен, он помнит ту ночь... Да, помнит. Позвонить ей? Что он ей скажет? Что снова собрался в Крым и, если она любит ночные поездки, может предложить ей... Ну нет! Снова видеть кого-то рядом, пожирающего твое время, слышать чей-то голос, ощущать чьи-то запахи, потакать капризам... Нет! Уж лучше самому стирать рубашки.
Его указательный палец застрял в диске на последней цифре стоит диск отпустить...
Люб медлит. Может быть, ее тоже нет дома?
- Да, я слушаю... говорите!
- Это я, Кать, привет...
- Люб?..
И Люб понимает, что ему не отвертеться. Не бросать же трубку
на рычаг. Она уже что-то тараторит, не делая пауз даже между предложениями. Ее низкий голос звучит мерно, Люб не слушает, о чем она говорит, а слышит только этот приятный басок. Люб не уверен, доставляет ли этот басок ему удовольствие и слушает, слушает, отведя трубку чуть в сторону и глядя на наушник. Он не повесит трубку, в этом-то он уверен.
- Видишь ли, - говорит он потом, - я снова уезжаю, на юг, в Крым...
- Мне больше нравится юг Франции, - говорит она.- Прошлым летом...
Люб понимает, что этот разговор может длиться долго и, чтобы закончить его, призывает всю свою решительность.
- Поехали, - предлагает он с полной уверенностью в ее отказе.
Не может она тут же оставить все свои дела?
- Пока ты приедешь, я соберусь, - говорит она.- Ты где?
Молчание.
- Люб, ты где сейчас?..
Молчание.
Вот так просто взять и повесить трубку на рычаг Люб, конечно, не отважится. Значит, путешествие вдвоем? Готов ли Люб к такому повороту дел? Но разве ему было невмоготу ее общество?
Совсем нет. Той ночью она ведь от него ничего не требовала, даже внимания к себе, звучал лишь ее неторопливый басок, и право выбора было только за Любом: слушать или не слушать. Он слушал только то, что хотел, а она не требовала ответов или участия, не задавала вопросов, чем Люб был особенно доволен.
- Минут тридцать, - говорит Люб, секунду повременив, - у тебя есть.
Он не сразу находит ее дом, блуждает по узким безликим улочкам окраины. Затем ищет знакомую станцию метро и только после этого узнает дорогу, универсам, овощной магазин и, наконец, ее дом. Когда он переступает порог ее квартиры, за окнами уже сгущаются сумерки. Приходится включать свет.
Она встречает его молча, стоит и только дергает за шнурочек выключателя, но света нет. В чем дело? Люб берет ее руку, и теперь они вместе дергают за неукротимый шнурочек до тех пор, пока в комнате не звонит телефон. Лишь на секунду они прислушиваются, замерев, стоя в темноте друг перед другом, не решаясь расплести узор своих рук. Поцелуй? Какая же встреча без поцелуя? Целуя ее, Люб чувствует, как пробуждается в нем нежный хмель желания, но все еще уверен, что сети этого желания не задержат его здесь надолго. Нет, твердо решает он, все еще с наслаждением целуя ее, затем с не меньшим наслаждением уминает еще горячее жаркое (как давно он не ел домашнего мяса!), не отказывает себе и в рюмке коньяку.
- Кофе, чай?..
Любу все равно.
К вечеру следующего дня перед отъездом он все-таки решает отремонтировать выключатель, который раздражает его еще с прошлого раза. И коль скоро никого не нашлось, кто бы мог его починить, он сделает это в два счета. Катерина удивлена? Нисколечко.
Нашелся-таки мужчина в доме.
- Готово, - радостно провозглашает Люб, дергая за шнурочек, и теперь видит ее блестящие глаза, ее ежик, плечи...
Такой сияюще-светлый взгляд ее прекрасно-черных глаз Люб впервые видит так ясно, так близко.
- Готово! - произносит Люб еще раз, дергая шнурочек, и свет снова гаснет, и теперь уже пропадает на всю ночь, чтобы не соперничать с сиянием ее глаз.
Потом выясняется, что не только холодильник барахлит, но и настенные часы с боем. А скрип дверцы старинного комода легко устраняется двумя-тремя поворотами шляпки шурупа. Жаль, только нет отвертки, но и ножа вполне достаточно: не бежать же к соседям. Люб точно знает, что отвертка есть в багажнике, но идти к машине, вот уже третий день сиротливо припаркованной у самого подъезда, не хочется. Зато он с удивлением обнаруживает в себе искусного столяра: его подрамники просто восхищают Катерину, которая в восторге и от запеченного Любом гуся с яблоками, и от его острот.
Что же, поездка в Крым откладывается? Они просто не готовы к поездке, они все еще готовятся, ни слова, конечно, не произнося на этот счет. Разве не ясно?
Две недели спустя, как-то после вечернего чая, Катерина вдруг произносит фразу, которая потрясает Люба. Она просит его не входить в мастерскую (комнату, где черт ногу сломит) и не беспокоить ее часа два-три. Пожалуйста! Он с удовольствием почитает. После полуночи Люб включает телевизор. У нее горит свет. Часа за два ночи, следуя на кухню мимо ее мастерской, кашляет, шаркая штиблетами, даже что-то напевает. Чтобы обратить на себя внимание. Никакого внимания... Это потрясает его еще больше. Люб впервые встречает женщину, которая вот уже около пяти часов обходится без него. Она в нем не нуждается! Это - потрясение.
- Катька...
Никакого ответа. Он пытается приоткрыть дверь. Дверь заперта.
- Я скоро, - слышит он, и это ее «скоро» длится еще битый час. Больше!
Привыкший работать по ночам, Люб ничего не может делать, ожидая ее. Пытается думать о своем, но мысли сводятся к одному: что случилось?
Невероятным открытием для Люба является и осознание того, что за эти две недели он ни разу не подумал о своих биодатчиках, своих женах, заповедях, ни разу не позабавился детектором совести.
Это открытие просто ошарашивает его: надо же работать! Этого мало: к нему приходит понимание того, что общество этой женщины ему не в тягость. Он чувствует себя вполне свободным и не нуждается в уединении, а если таковое вдруг требуется - он его получает. При этом Катя может быть рядом. Что случилось? За последние годы он не припомнит случая, чтобы женщина способна была поработить его внимание ну хотя бы на один вечер. А тут целых две недели его внимание занято только Катериной. Ему не нужно жить Диогеном в своем «Мерседесе», ему не нужен Крым, даже церквушка близ Фороса, его отшельнический скит, теперь ему не нужна. Что же случилось?
- Люб, - вдруг слышит он, - Люб, зайди...
Он встает, медлит, долго ищет наощупь свои штиблеты, затем достает сигарету, прикуривает. Притвориться спящим и дождаться, пока она сама придет?
- Люб, где ты там?..
- Ахха, - произносит Люб, - иду...
- Вот, - говорит Катя, когда он входит в комнату, - взгляни-ка...
Она стоит у мольберта, закусив нижнюю губу, в правой руке кисть, а указательный палец левой уперся в висок, как дуло револьвера, который только и ждет своего часа, чтобы свести счеты с уже ненужной жизнью, ведь дело сделано: картина закончена.
Люб любуется Катериной какое-то мгновение, затем переводит взгляд на картину. Что это? Чьи же это глаза? Чьи же это глазищи смотрят на него, что это за лицо с полуулыбкой Моны Лизы, светлые волосы, светлый лоб?..
Только секунду, какое-то мгновение длится недоумение. Да это же он, Люб! Это его глаза, его губы, лоб, нос... Это жуткое чувство перевоплощения в женщину, в бабу, будит в Любе что-то дикое.
Непонятное смущение наполняет его, и он переводит полный презрения взгляд на Катю.
- Что с тобой? - она прикрывается от этого взгляда рукой, как от удара. - Ты что. Люб?..
Никогда в жизни Люб не испытывал еще такого чувства ненависти. В чем дело? Она распознала его? Раскусила? Вывернула наизнанку? Она обнаружила в нем женщину!
Единственное, что спасает Люба от взрыва ярости, - ее испуг.
Именно это приводит его в себя.
Ненароком и совсем неожиданно для себя, нет-нет да и сделает Люб попытку шагнуть в сторону, сбиться, так сказать с пути, просто-напросто улизнуть... Куда там! Что такое?! Прикован! Люб совсем забыл - он прикован. Как раб к веслу. Крепко держат его теперь узы долга, цепи совести... Цепи совести! Господи, это - судьба?
Куда только мчится его галера? - вот вопрос.
***
Живя беззаботно-просто, обременяемый теперь лишь текучкой быта, Люб не замечает, как тают дни. Суровая зима, превратившая его автомобиль в огромный белый сугроб, прожита в тепле, поэтому серой действительности Люб просто не видит, Люб ослеп? Ну да! Слепой от счастья, он многого не замечает, и этот царящий серый хаос ему уже не кажется адом. Счастливчик, чем же он занят? Его вдруг утихомирила монотонность бытия. Разве он счастлив? Над этим Люб не задумывался. Ему кажется, что он наконец упорядочил свою жизнь, и теперь никто уже не может помешать ему довести дело до конца. Непросто было идти к этой простоте, и вот он пришел. Что дальше? Катерина, кастрюли, свечечки?.. Любу нравится мыть посуду, ему нравится, как она сверкает, чистая, во влажных пальцах. Мыть посуду своими большими руками, крепкими пальцами - это ведь осколок его профессии. Каждый вечер теперь они вдвоем с Катериной жгут свечи. Да, свечи! Они устраивают себе праздники: каждый новый день - праздник. Каждое утро - праздник. Каждая ночь - конечно, праздник. Праздники будней. Они вдвоем превратили рутину бытия в праздник повседневности, возвели в святыню ценность обесцененного бытом мгновения...
Однажды в марте, когда солнце обласкало землю, Люб, выйдя на улицу, гладит рукой обиженную морду своего «Мерседеса», высунувшуюся из-под снега как из-под одеяла. Привет, дружище! Он сметает рукавом брезентовой куртки тающий снег с крыши и открывает дверцу. Сколько же он не сидел за рулем? Целую зиму.
Жив ли его молчаливый верный конь? Он включает двигатель. Жив! Конечно же, Люб рад этому, он сидит, уставившись бессмысленным взором на ожившую приборную панель, и слушает мерный говор своего друга. Он забыл его, и это грустно. Люб размышляет, что же могло случиться. Что? Конечно, что-то произошло в его жизни. В ту ночь! Просто забавно, как незаметно мы меняемся вдруг, спохватившись, находим себя новыми, и удивляемся, что во что произошло, произошло именно с нами, и принимаем себя таковыми, какими мы стали. Удобно устроившись в кресле, Люб размышляет, покуривая. Эка, куда его занесло, как его жизнь скрутила: любовью... Он все еще не признается себе в этом. Смешно, когда какая-то там любовь вдруг вырывает тебя из глубокой прямой колеи и бросает на светлую обочину, в райские кущи. Просто смешно. Чудо какое-то: Катя... Все это видится Любу прекрасным сном. Ласковой сказкой, нежным чудом. В этом, наверное, что-то есть. Сняв куртку и переключив рычажок скоростей на первую, Люб привычно смотрит в зеркальце, включает левый поворот и только теперь понимает, что ехать никуда не надо. Он шел за хлебом, в магазин напротив... Никуда ехать не надо? Не то чтобы Люб растерян или удивлен, ему любопытно. Он вспоминает, зачем вышел из дому. Взяв куртку. Люб вдруг замечает толстую тетрадь, одиноко лежащую на сидении, оставленную здесь с осени. Берет ее, листает... Его заповеди. Бог ты мой, его светлые заповеди... Почитать их Катерине? Его - ауромер, датчик совести - цел-целехонек. Работает? Люб щелкает тумблером и любуется голубым экраном. Испытать Катьку? На совесть. От этой мысли Любу становится не по себе. Но он все-таки тащит прибор в дом, захватив и дневник, и термос.
- Что это? - спрашивает Екатерина.
Люб загадочно молчит.
- Люб, что это?
- Термос, - говорит Люб, - держи...
А свое детище, датчик совести, черный кейс с блестящими уголками, Люб кладет на старинный шкаф и, не сказав Кате больше ни слова, идет к двери.
- Ты куда?
- За хлебом...
- Разве ты не купил?.. Где же ты был?
Ясно где: в машине.
- Чайку завари, а? Я быстро...
Вечером, едва дождавшись, - когда Катя ушла в гости. Люб впервые за все время, забравшись с ногами в кресло, открывает свои записи. «Диктатура совести...» Как давно это было. Сегодня Люб вдруг снова признается себе, что судьба человечества ему не безразлична. Ему не чужды и мысли о том, куда идет Россия. Почему вдруг, почему сегодня? Осознание какой-то трещинки бытия, он теперь ясно это понимает, пришло к нему в хлебном магазине. Что же его так потрясло? Очередь за хлебом, которую он привычно победил, высыпав продавцу горсть монет? Какие бы вопросы он себе ни задавал. Люб прекрасно понимает, что теперь может снова заняться человечеством. Пора уж. Но он изо дня в день, не переставая ни на секунду, только этим и занимается. Только теперь Люб понимает, что любовь способна утвердить в человеке живую совесть. Он помнит ауру, святое сияние, на своей собственной любви? Вдруг найдется какая-то щербинка в ауре. Он кладет на горячую сковородку ломтик белого хлеба и ждет, читая что-то стоя, чашка с чаем в левой руке, в правой - нож. Перевернув страницу, он переворачивает гренок на другой бок и, чуть повременив, тут же съедает его, запивая чаем.
- Меня знакомые подвезли, - говорит Катя, - окно открой...
Разве Люба интересует, как она добиралась домой? Она ведь не заводит знакомых среди тех мужчин, которые ездят в общественном транспорте. К тому же всегда найдется, кому подвезти красивую женщину.
- Тебе поджарить? - спрашивает Люб, отрезая очередной ломтик, - есть будешь?
Она сыта. Мы поужинали, говорит Катя, и вообще неплохо провели время. Кофе она выпьет с удовольствием. Когда возвращается в кухню в своем любимом бордовом халате, Люб уже сидит на скамеечке у приоткрытого окна за маленьким узким столиком, давно требующим заслуженного отдыха. Он-то уж повидал на своем веку. И графов, и князей. За этим вот столиком, как-то поведала Катя, ее дед написал свой первый рассказ.
- А ты чем занимался? - спрашивает она, открывая дверцу не менее ветхого кухонного шкафчика.
- Да так, - отвечает Люб, - работал...
Что он называет работой? Шлифовку своих заповедей? Она, конечно, давно посвящена в его святое дело. Окурки в розовой чашечке, последней чистой чашечке, которую она нашла на окне, просто убивают ее. Но ведь Люб не виноват, что именно эта чашечка оказалась под рукой, когда он курил. Не бросать же окурки на паркет или в раковину, которая и без того доверху завалена грязной посудой. Вот он сейчас курит, и как раз тянется рукой к этой чистой чашечке, чтобы сбросить пепел с сигареты.
- Да, - говорит Люб, - думал... Тебе налить?
Он берет золотистый кофейничек и держит его на весу, уставившись в свою книжку, затем, мельком взглянув на стол и не увидев ни стакана, ни чашки, ставит кофейник на подложку.
- Послушай, - говорит Люб, - ты не видела мой кисет?
Он не может слышать ее ответа, так как на его вопрос слышится только грохот посуды в раковине. Катя ищет свою любимую чашечку для кофе. Не может же она пить кофе из стакана! Или из кофейника.
- Ай! - вскрикивает она и отскакивает от воды, которая струей ударив из крана, вероятно, попала на ложку и теперь веером, как из маленькой поливальной машины, льется на паркет.
Люб любуется Катей. Какое-то мгновение она стоит без движенья с высоко поднятой чашечкой в левой руке, словно защищая ее от воды, затем, встав на цыпочки, вытягивается, грациозно выгнув спину и выпятив грудь и, дотянувшись своими художественными, пальчиками свободной руки до крана, перекрывает воду.
- Что, - спрашивает она, - что ты сказал?
Она стряхивает капли воды с халата, моет, наконец, свою чашечку и подает Любу: налей, пожалуйста. Паркет она вытирает ловко подбоченившись, одной рукой, а другой придерживает полы халата, затем, также молча моет руки и подходит, держа полотенце.
- Что ты сказал? - переспрашивает она.
Люб как раз наливает кофе в вымытую чашку.
- Знаешь, - говорит Катя, усевшись напротив и прикрыв окно, - я не зря побывала в театре. Эти англичане ничего, конечно, нового не придумали. «То bе оr not to be» - это все интересно, но вот что удивительно: в одной из сцен среди средневековой бутафории вдруг появляется этакий современный хлыщ в джинсовом костюме с миникомпьютером в руке, в зубах сигарета... Все это даже скучно... Перепевы. Но вот что пришло мне в голову...
Люб уже знает, что после кофе ей понадобится сигарета. Пожалуйста. А после сигареты? Пока он только чиркает спичкой, когда она наклоняется к нему за огнем, сочувствует халату, который не в состоянии сдержать напор ее бюста.
- Я окно закрою, - говорит Катя, - холодная ночь...
Поскольку теперь они курят вдвоем, становится очень дымно, она не выносит прокуренных помещений, поэтому створку окна снова приходится приоткрыть. Люб ждет, когда же появится в ее рассказе этот средневековый хлыщ со своим персональным компьютером.
- Мне никто не звонил? - спрашивает Катя. - Карэн?
Ни Карэн, ни Резо, ни Стив, ни Пауль не звонили. Звонил только дверной звонок, но Люб дверь не открыл.
Струйка свежего воздуха оживила занавеску, она взволновалась, что-то прошептала газете, лежащей на подоконнике, и та, зашуршав, что-то ответила.
О чем это они тайно шепчутся? Любу это любопытно. Он удивлен - и тем, что впервые видит в этом доме газету, свежую газету. Кто ее принес? Катя? Он берет газету и пытается у нее выпытать тайну шепота.
- А, - произносит Катя, - прочти... вот это.
Поскольку Катя совсем забыла о хлыще в джинсовом костюме, Люб интересуется его сигарой: гаванская? Или просто английская?
- Ах, да, - произносит Катя, - слушай... Мне, правда, никто не звонил?
Разве Люб когда-нибудь ее обманывает?
- Прости, - говорит Катя, - ты прочитал?
Люб не знает, что он должен читать. Вот это?
Ему нужны очки? Или просто слабый свет?
- При очках и в своей бороде ты похож на какого-то грека, говорит Катя, когда они сидят уже на диване, в комнате, - представляешь, а без очков совсем не похож. Вот удивительно...
Сейчас эти энэлотики Люба мало интересуют.
Бой настенных часов. Три часа ночи.
Версия о том, что энэлотики воскресили Христа и забрали с собой Любу тоже известна, поэтому он с таким интересом рассматривает стилизованный под натуру интерьер: книжная полка из не струганых досок, корень дерева, сухие цветы... Впервые в очках.
Бог ты мой, какой кавардак! Немые взгляды жутких глаз с чужих жутких лиц. Шкура на полу.
- Возможно, они уже вернули его на землю, - говорит Катя, - в виде этакого супермена, вооруженного современными знаниями и компьютерами, хлыща в джинсах, а? Ты ведь не будешь возражать, что христианство исчерпало себя. Его догмы уже не могут спорить с атомом, генами...
- С этим не поспоришь, - соглашается Люб, снимая очки.
Новая сигарета уже приютилась в уголке ее сочных губ и давно ждет огня. Люб слушает. Не слишком ли много она курит, думает он, и видит, как Катя встает и неосторожным движением руки смахивает с журнального столика какой-то заскорузлый сук, который со старческим треском падает на белый паркет. Ах! Катя нежно берет этот сук и бережно водружает на место. Чтобы художественный кавардак, вдохновитель ее творчества, так усердно-бесшабашно созданный в ее квартире, был восстановлен. Люб сразу принял этот образ жизни и с явным наслаждением стал хозяином этого отголоска, тихого эха некогда благоухающей жизни. И не удивительно: он и сам-то не пролетарий с камнем в руке. Русичи от Рюриковичей не отделены ведь каменной стеной. От своего княжеского происхождения не так-то легко отмахнуться. Впрочем, Люб и не пытался.
- Люб, ты что спишь? Эй!
- Мне кажется, что христианство... - говорит Люб и развивает концепцию второго пришествия.
Он, правда, не знает, откуда этот новый Христос (хлыщ в джинсах) должен прийти, с какого неба. Но твердо знает, что он не может быть в лохмотьях и не должен требовать распять себя во имя людей. Спасение через жертву себя изжило, считает Люб. Ведь жить на земле так здорово, так прекрасно!
- Мой заказчик, - говорит Катя, - Карэн из Штатов, подарил мне Коран, там сказано...
Коран Карэна Люб уже успел полистать.
- Да ты меня совсем не слышишь.
- Я слушаю, - говорит Люб.
- Так вот...
С этими словами она выходит из комнаты, и целых десять минут Люб лежит в одиночестве. Он ждет, и быть свободным от этого ожидания ему не удается. Он признается ей, как ждал ее из театра и с каким усилием выдавил из себя равнодушное «работал» в ответ на ее вопрос. Он соврал ей: ждал ее и работать не мог. Вот и теперь ждет.
- Так вот, - произносит она, входя с какой-то увесистой книгой, - слушай...
Бой настенных часов, половина четвертого.
- Слушай же, - повторяет Катя, выждав паузу, - Вавилонская башня...
В позе жрицы искусств, держа на весу тяжелую мудрую книгу, Катя рассказывает Любу - артистка! - известную истину о том, как Яхве смешал языки людей, попытавшихся было приблизиться к нему, строя Вавилонскую башню до самого неба. Люб не понимает, зачем ему об этом напоминают. Ребенку ясно, что человек должен жить на своей земле. Зачем ему небо? Разве мало места?
- ... люди-то и на одном языке не могут понять друг друга...
Это ясно, что дальше? '
- Так вот, - объясняет Екатерина, подойдя к Любу и тыча ему указательным пальцем в лоб, - вот что я открыла...
Люб стоит не шелохнувшись, упираясь своим огромным лбом в ее хрупкий пальчик: ну-ка, что ты еще могла открыть миру?
Молчание.
- Слушая этого английского датского принца, - говорит затем Катя, захлопнув книгу и садясь на диван, - я вдруг почувствовала его душу, понимаешь? Дело даже не в том, что я знаю фабулу пьесы, даже не в том, что он говорил это по-английски. Я вдруг поняла, что смогла бы это почувствовать и на любом другом языке, на китайском или армянском, на любом наречии...
- Ну и что, - не выдерживает Люб, - ну и?..
- Ну как же ты не понимаешь, - сокрушается Катя, - какой же ты... Слово!
Люб действительно не понимает.
- Русич, какой ты тупой! Восприятие слова - вот рецептор веры человека, понимаешь?
Люб не сразу принимает это ее открытие: ведь каждый знает, что в начале было слово. Лишь секунду спустя эта истина для него наполняется смыслом.
- Ты не видела мою трубку?
Пора, наконец, осознать себя во Вселенной!..
Карэна Люб уже успел полистать. Накануне отъезда в деревню, в свой бревенчатый черный домик, так давно словно упавший с неба, Люб еще раз просматривает дневники, записи. Ничего бы не забыть. Не забыть трубку, кисет. Люб давно уже заметил, что без трубки, сладкого аромата махорки и сизых колечек дыма, мысли его зреют тяжело, а стоит только пыхнуть легкими облачками, прищурить глаза...
- Не забудь кисти, - говорит Люб, - а то мне снова придется щипать гусей.
Однажды она уже забыла свою любимую кисточку, и гусиные перья, конечно, ее не смогли заменить.
Есть клочки бумаги, где всего только одно слово: «Нострадамус». Люба давно интересует феномен пророчества. Прорицатели - это ведь какое-то особенное устройство мозга, это ясно. Почему наука молчит на этот счет? Или тайна пророчества неподвластна науке?
Этот бревенчатый черный домик, где так светло думается и живется, Катя подарила Любу еще весной. Иногда Люб все еще нуждается в одиночестве, но уже не может представить себе, как бы он жил без нее. Ее работа тоже требует раздумий, и так уж служилось, что они немо соглашаются: одиночество вдвоем. Так уж в их жизни случилось - они должны чувствовать друг друга, должны знать, что кто-то из них всегда рядом.
- Люб, - говорит Катя, - мы еще должны заехать в салон.
А верно ведь сказано, думает Люб, что каждое мгновение жизни - мы должны заполнять чем-то вечным, быть на свету, слышать голоса близких.
- Не сердись, - говорит Катя, - но я хочу еще раз напомнить тебе о твоей пояснице.
Радоваться траве, спелой вишне, смеху, держаться света - вот сила жизни - значит верно прожить свою жизнь.
Спасение от радикулита Люб давно уже нашел - стриженая заячья шкурка. Летом, правда, жарко, зато какое это спасение! Спасти человечество куда труднее. А ведь всего-то и нужно - познать радости. Люб не какой-то там заскорузлый эпикуреец, но толк в маленьких радостях понимает.
- Как жаль, что так мало вина.
- Можно заехать к Карэну, - предлагает Катя.
Катя - не наркоманка, не алкоголичка, хотя курит и пьет, и пьет - с радостью, с чертиками в глазах. Люб любит ее, по-настоящему любит, при этом ей не признаваясь. Но ей и не требуется признаний, ей достаточно видеть. Ах, какая очаровательная женщина! Это открытие его не потрясает. Единственное, что вызывает у него досаду - та мысль, случайно пришедшая ему месяц тому назад. Месяц или два... Мысль о том, чтобы тайком взглянуть с помощью своего приборчика на Катину ауру, повергает его в жуткий стыд. Любу по-настоящему стыдно. Значит, он погрешил против совести? Как же он может сомневаться в чистой совести Кати?! Да как такое вообще могло прийти в голову?
- Ты единственная женщина на всем белом свете, - произносит Люб, подойдя к Кате и взяв ее за плечи.- Единственная, ты знаешь какая!..
- Какая?..
С закрытыми от счастья глазами - Люб привычным движением дергает кончик пояса ее халата, находит ее кожу, сея поцелуи, как зерна вечного блаженства, целует ее, целует, и вот она уже, увлеченная той вспышкой близости, идет навстречу его желанию.
Тайна рождения желания все еще остается одной из тайн человечества. Вполне вероятно, что для его спасения нужно раскрыть эту тайну.
Только час спустя навьюченному, как верблюду, Любу удается, наконец, выбраться на улицу. Еще какое-то время уходит на то, чтобы забить «Мерседес» вьюками, и теперь вот можно закурить. Люб сидит за рулем, курит и, не торопясь, обдумывает план действий. Три часа дня. План простой: пора, наконец, осознать себя во Вселенной. Программа спасения человечества уже вызрела в его мыслях, остается только перенести их на бумагу. Самая большая сложность - в простоте. Люб ведь не поэт, не сказочник, и его казенный сухой научный язык не пригоден для спасения человечества. Люб твердо знает только одно: он должен это делать один. Никаких учеников, никакой школы, никаких апостолов, ни Нафанаилов, ни Иуд. Любу становится не по себе, когда он слышит голос Христа: «Не думайте, что я пришел принести мир на землю: не мир пришел я принести, но меч. Я пришел разделить сына с отцом и дочь с матерью...» Довольно революционеров и революций, считает Люб, покуривая сигарету, довольно...
- Любчик, нам нужно обязательно заскочить в салон...
Катя усаживается рядом и хлопает дверцей.
- Довольно революций, - произносит Люб, думая о своем, и включает двигатель.
- Конечно, - говорит Катя, - сколько можно... Ты не забыл свою трубку?
Катя уже знает привычку Люба работать по ночам. Карандаш, лист белой бумаги и светлая голова, свободная от забот быта, - больше Любу ничего не нужно. Когда Любу на два-три часа требуется полное одиночество, Катя его охотно предоставляет. Нельзя сказать, что все двадцать четыре часа в сутки они неразлучны, но разлука длиной в два-три дня вызывает у каждого из них тревогу.
- Знаешь, - говорит Катя, когда они останавливаются у светофора, - у меня до сих пор кружится голова...
О ней еще будут слагать легенды, думает Люб и улыбается.
- Давай родим кого-нибудь, а, Люб?
- Давай...
В салон она заскакивает на каких-нибудь пять-семь минут и, когда бежит по ступенькам к машине, смеющаяся, с сияющими глазами, Люб понимает, что ее поездка в Америку, намеченная на осень, не откладывается.
- Все в порядке, - радостно звенит она, - выставка в октябре...
***
Вот видишь, я же говорил!
Еще минут сорок уходит на блуждания по узким улочкам, ожидания у светофора. Люб избрал именно этот путь, он просто влюблен в тихие улочки. Здесь не нужно быть настороженно-внимательным, и под тихий говорок Кати (Люб не помнит ее молчащей) можно спокойно думать о своем. При этом можно невпопад отвечать на ее вопросы. Здесь Люб входит, так сказать, в проблему. И только вырвавшись из Москвы на светлый прямой простор шоссе, он целиком может отдаться своим мыслям.
Теперь они ждут у железнодорожного переезда.
- К двенадцати будем на месте, - говорит Люб и трогает с места, все еще провожая глазами последний вагон. А нетерпеливые, вечно куда-то спешащие и суетливые автомобили уже воют сиренами и сзади, и спереди. Куда, собственно, спешат?
Еще светло, хотя скоро восемь. Бывает, что голое Кати проникает в сознание Люба, тогда он прислушивается:
- ... и ничего в этом нет удивительного, правда?
Люб кивает. Но если бы он не кивнул головой, все равно бы услышал:
- Я понимаю, что это будет не просто, но я так давно думаю об этом... А, Люб?
Люб не знает, что ей ответить, и говорит, как обычно:
- Ты так считаешь?
- Твои мысли, как всегда, заняты твоим человечеством, меня ты не слышишь.
- Прости...
Люб резко тормозит, чтобы его «прости» выглядело убедительнее, а правым колесом точно находит выбоину, большую выбоину в асфальте, чтобы и Катю хорошенько встряхнуло, и ее подозрения насчет человечества поскорее рассеялись. До взаимных упреков у них еще не дошло.
- Прости, - говорит Люб, - еще раз. Что ты сказала?
Она родит ему сына!
- Можно... Это можно.
Встречные машины уже зажигают подфарники, а Любу кажется что еще достаточно светло. Он даже очки не надевает, закурив сигарету, просит у Кати глоточек кофе.
- Ты не забыл батарейки?
Люб остается доволен Христом, этими девятью заповедями блаженства. Здесь Любу просто нечего добавить, и он этим не огорчается.
Осторожно, чтобы машину не повело в сторону, Люб сбавляет скорость, объезжает прицеп, брошенный посреди дороги и, когда машина по инерции плавно плывет вдоль обочины, в наступившей тишине Люб слышит: Катя поет. Люб впервые слышит такое и, поскольку подпевать не умеет, щелкает зажигалкой. Он не спрашивает, с чего бы вдруг Катя запела, но твердо знает, что она счастлива. Он знает, что ни одна из его прежних жен счастлива с ним не была. И вот- Катя. Тихая песенка, негрустный мотив. Святая простота.
Его сигарета по-прежнему вяло дымит. Катя умолкает на время, а затем произносит:
- Со всех сторон устрашаемый врагами, угнетаемый изнутри, наш народ выстоял, выжил и скопил в себе столько энергии... И все это не на волне прогресса, а в стадии распада, полной убогости, мрачной нищеты. Но какая при этом нищета духа! И величие этой нищеты в том, что... Ты ведь знаешь в чем, Русич?
- Да, - говорит Люб, - знаю, - и сбивает пепел в пепельницу.
* * *
Как ни старается Люб подавить в себе неприятное отношение к3 маршалу, ему это почти не удается. У Люба руки чешутся запустить что-нибудь в эту сытую, самодовольную харю с осоловевшими свиными глазками, поблескивающими в лучах заходящего солнца. Люб ясно понимает, что ненавидит маршала, он бы просто убил его за его... за то, что... Он все еще не может четко сформулировать для себя причину своей ненависти. За что, собственно? Что сделал этот сытый, седой старик, сидящий перед ним в модном спортивном костюме, мирно потягивающий свой коньяк? Еще ни разу в жизни Люб за собой такого не замечал. Он до сих пор не может понять, как попал сюда маршал? Какого черта он сидит здесь, в этом святом ските, о котором никто на свете не знает? Как он сюда попал? И что ему здесь нужно? Ведь - такая глухомань вокруг, лес, дорога не езженная...
Любу едва удалось проехать сюда. Он только расположился за столом со своими заповедями, только-только навел порядок в домике, вытер со стола вековую пыль, приготовился думать с трубкой в зубах, вдруг стук. Не то, чтобы вопрошающий стук в дверь, стук палкой по перилам крылечка. От неожиданности он вскочил, застыл в ожидании.
- Что, испугался? - это были первые слова маршала, ввалившегося с палкой в левой руке, с пистолетом в правой. - Руки вверх!
В теплой спортивной куртке, в спортивных брюках, шапочка с бубенчиком на голове, с красным от восторга лицом... Люб не сразу узнал его. Тут каждый бы испугался: черный, следящий за тобой, острый зрачок дула. Маршал шутит? Сидит перед Любом, потягивая свой коньяк.
- Эх, была - не была, - в сотый раз говорит он.
Люб уже давно не отвечает на вопросы маршала, которому достаточно вместо ответа и кивка головы. Возражать маршалу нет смысла, Люб еще не может понять, что маршалу от него нужно.
- Мы, вообще, каждого шизика держим под присмотром, - говорит маршал, - у нас все на крючке...
Это Люб тысячу раз знает.
- А в принципе, мы простые, обычные солдаты Отечества. Без нас бы... Ну, понимаешь? Мы всегда нужны... Всем.
Почему, ну почему Люб должен терпеть его?! Люб слушает, кивает, предлагает еще коньяку.
- Давай, - говорит маршал, - наливай... Ты что это сделал со своим лицом? Надо бороду сбрить, обязательно сбрить. Должен быть порядок...
Люб уже давно ждет, вот-вот зазвонит телефон, который сто лет молчал. Люб очень редко пользовался аппаратом. Он даже не уверен, работает ли он вообще. Наверняка отключили.
- Ты не думай, что мы взяли тебя в осаду, - говорит маршал, - я пришел один. Никто и не подозревает, где я. А зачем ты снова приехал?
- Да так, поработать...
- И это ты называешь работой? Я читал твои книжки...
Это неожиданное признание маршала пугает Люба. Он не думает, что маршалу интересно читать его «Стратегию выживания» или другие книжки, Люб не уверен, что маршал вообще читает по-английски. Ведь на русском не издана, ни одна его книжка. Успели перевести?
- Ты, в принципе, - говорит маршал, - во многом прав. Твое «сущее» может спасти человечество от гибели, но ему, стаду, нужен вожак, нужна сила, власть. Без этого все бараны...
Маршал отодвигает в сторону опустевшую рюмку, кладет сильные, крепкие руки на стол, пальцы в кулаки, а сам широкой грудью ложится на стол, при этом пристально смотрит на Люба свиными глазками и повторяет:
- Баррраны. Понял?
Люб выдерживает вдруг освирепевший взгляд, сидит, не шевелясь, как под прицелом.
- Да ты не бойся меня, - говорит маршал, откидывается на спинку стула и зачем-то берет пистолет, - Я все про тебя знаю, все. Ты, в принципе, преступник. И таких, как ты, таких вольнодумцев, шизиков, - сквозь зубы цедит маршал, - я убивал бы на месте, собственной рукой. Вы разваливаете государство, великую державу, понял? Вы расшатываете многолетние устои...
Люб, конечно, выслушивает все это, но глаза его следят только за руками маршала, прикованы к толстым, с рыжими волосами куцым пальцам, поглаживающим вороненую сталь.
Люб не может взять в толк, зачем маршал все это ему рассказывает, но прекрасно понимает, что такая откровенность не сулит ничего хорошего. Но не пришел же сюда этот вояка, чтобы сводить счеты? Да и какие счеты?
- ... ты слышишь, ты понимаешь меня?
- Да, конечно, - совсем просто произносит Люб, кивнув в очередной раз и стараясь голосом не выдать свою встревоженность.
- ... и они предложили мне отставку... Ха-ха!
Этот смех дает передышку всем мышцам Люба. Он, наконец, берет спички и, не отрывая взгляда от рук маршала, раскуривает свою трубку.
- Покури, покури, - произносит маршал, произносит так, точно дает Любу последнюю возможность насладиться дымом.
Что-то нужно делать! Люб уже давно чует неладное и вот выжидает момент. Одного он только понять не может: его пришли убить?
Но за что? Ерунда все это.
- Ха-ха, - выплевывает из себя маршал.
Но ни одна морщинка восковой маски его лица не расправляется навстречу улыбке. С того момента, как маршал вошел, Люб силится вспомнить его имя. Иван Федорович? Нет. Степан Никитич? Нет. Ничего не приходит на ум такого, чтобы тут же прилипнуть к маршалу.
- Товарищ маршал, - произносит Люб и выжидательно смотрит на маршала, который и ухом не ведет на торжественное обращение. Он просто молчит, по-прежнему холя своими пальцами сверкающую холодную сталь. Затем поднимает свиные суровые глазки и ест Люба взглядом.
- Никакой я не маршал, - произносит он, и глаза его теплеют, а мог бы быть. Я уже почти был маршалом, - сокрушительно говорит он, - но вот... А простой генерал...
Почему же Люб всегда считал его маршалом?
- ... но они просчитались, они, в принципе, ошиблись. Они еще не знают, чем им это грозит, не знают тайны власти, не знают, где она спрятана. А ключик от сокрушающей силы власти - у меня. Вот он, здесь...
И маршал-генерал куцым указательным пальцем стучит по голому черепу. Кожа лба при этом пытается собраться в умную складку, но лоб настолько узок, что там нет места для складки.
- И президент твой, в принципе, допустил ошибку, произошла осечка, - говорит генерал, - он все еще не верит своим приспешникам, своим лизоблюдам. И тебя он любит, - добавляет генерал. - Твоего «сущего», он, в принципе, не понимает, не всем оно ясно, но все говорят об этом. Что они в нем нашли? А меня перестали слушать...
Люб впервые слышит о своем «сущем». Что случилось? Разве (уже весна, разве лед тронулся? И ему вдруг становится ясно, зачем здесь генерал.
- Ты повернул всю мою жизнь. К тебе прислушиваются...
С трубкой в зубах Люб все еще сидит, ясно зная теперь, с чем пожаловал генерал. Убить Люба. Что это, месть? Но его смерть уже не спасет генерала. Если лед тронулся, если только лед тронулся... Но вот так взять и ни за грош умереть от руки дурака-генерала! А его заповеди?.. Рассеянным взором Люб смотрит в сторону, но когда сосредоточивает взгляд на генерале, видит только один-единственный глаз пистолета, черный его зрачок. Это конец? Люб успевает только прикрыть веки от блеска пламени, а грохот выстрела просто оглушает. Вот и все... Неужели это последняя мысль?
- Да ты не бойся, - слышит он и открывает глаза. Языком ощущает что-то соленое и острое. Его зубы. А куда подевалась трубка? Трубка пропала, искрошив зубы, кусочки которых Люб просто выплевывает на пол.
- Ты не бойся, - говорит генерал, довольно улыбаясь, - я в трубку стрельнул. Попал! - радостно добавляет он. Таким тоном, будто бы поймал щуку.
Люб не знает, что предпринять, сидит каменный, понимая, что жив, но жить ему осталось не долго. Броситься в окно? Но он не успеет даже привстать. Генерал приходит ему на помощь:
- Ладно, - мирно произносит он, - знаешь...
Этого тона, этой примирительной паузы Любу вполне достаточно, чтобы оказаться на столе и пяткой грохнуть генерала по черепу. Хорошо, что кеды не зашнурованы. Пяткой правой ноги, как искусный каратист, Люб наносит и третий удар, и четвертый по уже обмякшей голове. Короткие, сильные, четкие удары. Люб не удивляется, откуда в нем столько смелой молодой прыти. Это - рефлекс. Он успевает соскочить со стола и подхватить сползающее со стула тело. Тянет его, захватив под мышки, тянет во двор, по ступенькам крыльца, по желтым листьям золотой осени и оставляет лежать на земле. Он даже не смотрит в лицо генералу. Возвращается в дом, поднимает с пола пистолет и садится на стул. Он ни о чем не думает, он дает себе минуту отдыха. Закурить бы трубку. Люб прикладывается к бутылке, делает несколько глотков и встает. Ни на йоту не сомневаясь в правильности своего поступка, идет к генералу и стреляет. Стреляет в упор, в переносицу, чтобы ни у кого не осталось никакой надежды на воскрешение генерала. Одного выстрела вполне достаточно, считает Люб, и больше не прикасается к курку. Он не щупает пульс, чтобы удостовериться, верно ли сделано дело, не прикладывается ухом к груди. Он так и стоит в одних носках, глядя, как медленно наполняются глазницы генерала густой кровью, маленькие лужицы...
Темнеет уже. Через несколько минут Люб заходит в дом и набирает номер милиции. Телефон работает. Кате он не звонит. Зачем ей слышать его тревожный голос? Через пару часов он будет дома и все ей расскажет.
***
- Тебе звонили, - говорит Катя, - когда он переступает порог дома, - из милиции. Что-нибудь случилось?
Люб и сам удивлен: не знаю. А что могло случиться?
Он ничего ей не рассказывает. Зачем ей знать об этом? Люб ведь - не обманывает ее и совесть его чиста. Да, чиста! А то как же! И все эти «не убий» гроша ломаного не стоят. Попробуй тут не убий: так и прихлопнут.
Люб знает, что консервов до приезда Кати не хватит и придется самому обращаться к Карэну. Или таскаться по очередям. Люб не любит Карэна, не любит зависимости от него.
Чтобы не ехать к Карэну, Люб чистит картошку: успел-таки выкопать до холодов. Очистки и другие съедобные отходы он отдает леснику, у которого приусадебное хозяйство, куры, гуси, поросенок... Счастье заключается в том, что он почти каждый день, бывая у лесника, видит Надю. Случается, и она заходит к нему...
Когда же Катя вернется из своей Америки? Люб волнуется: лететь беременной через океан - на это может решиться только она. Запасов, в общем-то, достаточно в доме: крупы, маринованные кабачки, гора картошки, лук, чеснок, грибов - море, морошковое варенье, и малиновое, и земляничное... Мало только мясных консервов. Есть, правда, сардины, даже две банки шпрот. Особенно Люб любит парное молоко с медом и свежим белым хлебом.
Красива ли Надя, Люб не знает. Ему достаточно того, что она время от времени посещает его временно опустевшую келью, и ломать голову относительно ее красоты Любу не хочется. Красота - это ведь так относительно... Хороши ли Катины портреты с их жуткими глазами - об этом скажут американцы. Уже две недели Люб без Кати. Это мучительно долго. И почему Надя не в Москве (ведь, уже середина октября), Люб тоже не знает.
Что если поднатужиться и все-таки передвинуть книжный шкаф поближе к столу? Каждый раз, когда вдруг нужна какая-нибудь книжка, приходится выбираться из пледа, вставать...
Скоро шесть часов, а все еще темно за окнами. Как сладко спит Надя на его диване, даже дыхания не слышно. Неужели лесник и его жена ни о чем не догадываются? Пора ее будить. Это всегда для Люба мука. Но он готов нести ее сонную на руках, лишь бы старики ничего не узнали. Катя не узнает? Люб и представить себе не может, что случится, если обо всем этом узнает Катя.
Но в чем его вина?
Итак, значит, красота. Ну что ж, красиво жить не запретишь!
Потрескивание в камине.
Зачем Любу понадобилось самому сложить этот камин, когда есть печка? Замечательно и то, что удалось до начала зимы починить крышу над сенцами.
Красота жизни - это когда стоишь и любуешься сладко спящей Надей, любуешься нежными бликами огня на ее нежной коже, на лице, шее, обнаженном плече, любуешься ее русыми, распущенными волосами... Грех здесь только в том и состоит, что ее приходится будить.
А уже слышны первые петухи.
Лесник и его жена, конечно, знают, где Надя. Ведь это не первая ночь вне дома, и они ведь не разыскивают ее. Они по-прежнему приветливы к Любу, и он прямо смотрит им в глаза. А разве есть от чего прятать глаза?
- Вставай, - шепчет Люб, - пора...
Когда Люб возвращается домой, камин уже совсем угас, угли уснули, и Люб укладывается в еще теплую постель: пора спать. Человек, думает Люб, должен жить красиво. Широко, смело, весело...
Но перед кем этот долг?
Платить кому бы то ни было долги всегда было докучливым делом для человечества.
Люб уснуть уже не может. Все равно через минуту проснешься, почувствовав голод. Он встает, прикрыв стеганным одеялом тепло постели и идет в кухню. Это летом было ужасно плохо без холодильника, а теперь стоит лишь приоткрыть дверь в сенцы - и ты в морозилке. Молодое, свежее утро рвется уже в окна, солнце золотит редкую листву берез, ели в дымке...
Что бы он съел с наслаждением - куриную, ногу. Даже холодную. Впрочем, тушеная говядина тоже сгодится. Нет хлеба, зато есть пирожки с капустой, которые вчера принесла Надя. Хорошо, что нет зеркала. С пледом на плечах, голые ноги, кеды на босу ногу - черт в преисподней. Или все-таки Бог? Люб уже привык к своей тени, привык к ночи, тишине и сам себя давно не пугается.
К тому же совсем рассвело.
Без чаю с вареньем что за еда? Включив электрический чайник, Люб сладко жует холодное мясо. Хрустит луковица, один за другим исчезают пирожки... Время от времени Люб ловит себя на том, что думает о застреленном генерале. Он нисколько не мучается от угрызений совести, и это его пугает. Верно ли он поступил, сделай так? Не застрели он этого маньяка, мог бы нелепо погибнуть, и тогда его заповеди, наставления человечеству... Люб отмахивается от этих мыслей, раз и навсегда решив, что другого исхода быть не могло. Решительно не могло! Но сколько таких генералов! Всех стрелять?
После чая - сигарета в постели. Это - восхитительно! Кто может отказать себе в таком блаженстве?
День приносит свои заботы - снова приходит Надя.
- Я вам молока принесла...
- Ах, Наденька!.. Мне, знаешь, нужно поработать.
Надя ставит кувшин и уходит.
К вечеру она снова приходит, Люб уже успел переписать начисто свои пять ежедневных страниц и теперь с удовольствием ест пирожки. Глядя на жующего Люба, Надя сияет.
- И что вы все пишете и пишите... Давайте я наведу здесь порядок.
Люб пугается ее слов. Этот кавардак в его комнате и есть самый строгий порядок, к которому он так долго шел, наверное, всю жизнь, и отдать его в одночасье в ее прелестные руки было бы безумием. От этого, на ее взгляд беспорядка, так зависит порядок в его голове, главный, так сказать, порядок.
- Ты лучше кофе свари, Наденька...
А ей что бы ни делать, лишь бы не сидеть молча.
Дневные дела - это и расшатавшиеся перильца крыльца, и колодезная цепь, и не заклеенные окна. Каким теплым выдался октябрь, а две недели назад казалось, что дожди никогда не кончатся.
Сверкающий «Мерседес» на подворье, как соринка в глазу. Какого черта занесло его в этот звонкий мир золотой осени?
- Знаете, - говорит Надя, когда Люб снова возвращается в дом, - я наблюдала за вами... Со своей бородой, с длинными прядями волос, пледом на плечах вы, как Бог. Ходите по земле, как Бог, думаете, только вот курите... Вы верите в Бога? Давайте я вас подстригу, хотите?
Люб не собирается в монастырь, ему нравится земная жизнь.
- Так вы верите в Бога или нет? Кофе нести?
С недавних пор у Люба с Богом получается разлад.
- ... вы не поверите, - говорит Надя, наливая кофе, - но все это было на самом деле. Вы мне верите?
- Конечно, тебе конечно...
- Может быть, вы хотите с молоком? Хотите?
У Люба другое желание.
Он смотрит на раскрасневшиеся щеки Нади, на ее еще по-детски пухлые губу, окунается в удивительные большие серые глаза.
- Вы хотите, чтобы я уехала?
Этого-то как раз Люб и не хочет.
После кофе Надя говорит, что не хотела бы мешать, и Люб ее не удерживает. Она могла бы прийти ночью. Люб согласно кивает. Этому он не может противиться. Весь день Люб проводит за столом и к ночи чувствует усталость.
Дверь отворяется, и на пороге появляется Катя.
- Привет, Люб, здравствуй...
- Катя, ты?!!
Ах, как Люб счастлив, наконец-то!
- Когда же ты приехала? Как добралась?
Люб кружит ее, как всегда после долгой разлуки, и, когда на пороге появляется Надя, не замирает от ужаса, бережно опускает Катю в кресло и радостно сообщает:
- А вот и Катя, заходи, Надюша, входи...
И это несмотря на то, что скоро полночь.
- А мы тут заждались тебя. Правда, Надя? Скучали...
- Правда...
- Как же ты добралась? - спрашивает Люб Катю.
- На такси, - говорит она, - как же еще. А я тебе подарок привезла, - говорит она Наде, - ну-ка, примерь...
- Ах!
Когда Надя входит через минуту в новом платье, обворожительно-прекрасная, у Люба не находится слов, чтобы выразить свой восторг. В восторге и Катя:
- Ты чудо, - говорит она Наде, - ты просто чудо...
И Люб соглашается: это - чудо.
***
В преогромном городе, пожалуй, самом большом в Европе, можно просто сойти с ума. Но сидеть и корить себя за то, что ни на йоту не меняется жизнь к лучшему тоже ведь не дело. Что же делать? Сколько предшественников задавали себе этот вопрос. Ответа нет. Люб в самом деле растерян. Он заказывает еще одну кружку пива и листает свежие газеты. Снова мир перестраивают, жгут наркотики, берут заложниками детей, где-то идут ливни, встречаются президенты... Каждый день газеты пишут разное, жизнь продолжается и, видно, конца этому не будет. Что же мучает Люба? Он выпил уже не одну рюмку водки, а к нему никто не подсел. Разве он ищет собеседника? Почему так долго не несут пиво?! Люб встает и идет нетвердой походкой к автомату-проигрывателю. Черный вечерний костюм, черные, начищенные до блеска легкие туфли, бабочка...
Артист! Видела бы его Катя. Почему нет музыки? Дарья укатила со своим Фабри, ну да черт с ней. Позвонить Иде? Она приедет, Люб не знает, какого достоинства монету следует сунуть в щелочку. Он сыплет из кошелька на ладошку все, что там есть. Звенят монеты, и он сует до тех пор, пока не раздается оглушительный грохот, которым Люб остается доволен. «Во! - говорит он, подняв палец к небу, - музыка!» И любуется собой в зеркале. Артист! Нобелевский лауреат, может быть, мессия. А что? Борода успела отрасти, и ее приходится отвернуть в сторону, чтобы видеть треугольничек - как дыра насквозь.
Боже мой, какой грохот! Люб нажимает какие-то кнопки, чтобы этот рев прекратился, но автомат - это автомат: коль скоро ты его запустил - слушай теперь. Грохнуть кулаком? Ни души вокруг. Где веселые люди, завсегдатаи этого милого ночного кабачка? В ответ - грохот рока.
Позвонить Ксении?
Без крыши над головой в родном городе - конечно, это любого заденет за живое.
Наконец музыка стихает, и он снова чувствует себя свободным.
Прекрасно!
К утру, выспавшись в «Мерседесе» и совершенно протрезвев. Люб понимает, что оставаться дольше в машине невозможно. Надо куда-то ехать, привести себя в порядок, по крайней мере, вычистить зубы, умыться... Что-то ведь нужно делать! Ему становится грустно. Люб включает зажигание. А вот и солнце! Он откупоривает банку пива и жадно утоляет жажду. Мурлычет двигатель. Ну что ж, вперед! Всю зиму и начало весны он пробыл в Москве, сидел дома, не считая вылазок за хлебом, мясом, вином... Он даже посуду мыл сам. И стирал! Кате, с ее пузом, таскать авоськи запрещено. У них будет сын. Этого Люб ждет - не дождется. Когда же наступит июнь!
Люб едет по весенней Москве, по сухому асфальту, хотя на тротуарах лежат еще кучки неубранного грязного снега. Дворники уже ни к чему, стекла сухие. Люба удивляет только такой ранний дождь. Мартовский. Что-то творится неладное с погодой. Но кому это поставишь в вину?
- Люб, - слышит он, - Люб...
Тихий, совсем тихий голос, неуверенно-вопрошающий. Почудилось? С ним это бывает, с тех пор, как огрели по голове. Давно, правда, не приходил во сне этот круглоглазый. Люб и думать уже забыл о нем, и вот вдруг припомнилось. Он сидит без движения, прислушиваясь к себе. Почудилось, слава Богу.
- Люб...
Теперь он явно слышит этот голос и поворачивает голову.
- Дарья?!!
Дарья сидит за рулем перламутрового автомобиля и смотрит на Люба своими радостными глазами.
- Ты...- говорит она и улыбается.
Ревут сирены, зеленый, нужно ехать. Дарья вырывается вперед, и Люб видит ее левую руку над крышей машины, она призывно зовет за собой. Затем Люб видит, как мигает правый поворот, и автомобиль останавливается у тротуара.
Дарья просто бросается на шею и целует его, целует, радуется, как дитя...
- Любчик, родной... Как же я тебя узнала?!
Люб ее сразу узнал. Дарья уже столько лет не меняется.
- Любчик, мы сейчас же едем ко мне.
- Едем. Я только Кате позвоню.
- Как она? Как она там?
- Беременна...
Дарья немеет, затем радуется. Разве она знает Катю?
- Любчик, я тоже хочу, Любчик...
- Да это можно, - говорит Люб улыбаясь, - это - пожалуйста...
Люб сообщает Кате, что он задерживается и будет, вероятно, через пару часов. Катя в порядке. Она не спрашивает, где это Люб провел целую ночь, не спрашивает, почему не позвонил. Ей достаточно слышать Люба, его ровный голос, и два часа она еще подождет. И три, и день, и год. Чего, собственно, ждать? Ей достаточно и того, что она ждет сына.
Дарья лихо ведет свой автомобиль. Люб едва поспевает за ней. Куда она его везет? Сколько лет он уже в Москве, а этого района совершенно не знает. К тому же, жмут его новые туфли, а надеть кроссовки Люб на ходу не решается. Но можно ведь ехать и в носках. И вот перед ними разъезжаются в стороны массивные ворота, они заезжают во двор. Двухэтажный особняк среди высоких сосен, сугробы еще не тронутого теплом снега, тишина и запах хвои. И все это в центре Москвы?
- Ну, не совсем в центре, - говорит Дарья, - вот... Здесь я живу.
Только теперь Люб рассматривает ее, такую же стройную, джинсы, свитер. Знакомые глаза, губы... Строже стала прическа, а улыбка милее. Появилась, правда, морщинка на шее, которую Люб заметил еще полчаса назад.
- Какая у тебя борода, новая...
- Да, - говорит Люб, - и шнурки.
Он стоит перед нею в смокинге и в кроссовках с развязанными шнурками, старик, так и не изменивший своим привычкам.
- Да, это ты, Русич, ты все такой же...
- Хэх, - говорит Люб, - ну да...
Они какое-то время просто сидят за легким завтраком, рассказывая друг другу о своих впечатлениях от жизни. Сколько прошло времени, но ничего не изменилось. Новостей хватает всего лишь на полчаса. Затем следуют паузы, поскольку им просто нечего добавить к сказанному, Люб курит сигарету, а Дарья все еще не может поверить, что они снова вдвоем. Она старалась забыть его, жила за границей, Франция, Рим, Штаты... Этот Фабри, как оказалось, - жуткая знаменитость.
- Знаешь, - говорит Дарья, - мы в Африке встретили твоего Дейла, я его сразу узнала. Он собирался в Россию... Не был он, у тебя?
- Нет, не был...
- Чем же ты занимаешься. Люб?
Люб только курит. Если бы на этот вопрос можно было легко ответить. Люб молчит. Хотя Дарье достаточно и этого молчания. Даже ей Люб не смог бы сформулировать то, чем сейчас в жизни занят. Было бы слишком самонадеянно и, пожалуй, смешно называть себя мессией.
Затем Люб узнает ее губы, ее кожу, которую, конечно, помнит.
Россыпь родинок под ключицей. Лира, небесный знак. Такое не забывается.
Любопытная вещь: Люб любит. Эта мысль не поражает, но она достаточно любопытна. Чувство ликования не может быть вечным. Время меняет нас, и эти перемены нужны нам, как воздух. Только Богу известно, где начинается новая любовь. И он готов покарать каждого, кто осмелится лицемерить перед собственной совестью.
Насладившись кофе, Люб курит, глядя в окно. День уже разгорелся, золотятся теплые стволы стройных редких сосен. Люб думает о Дейле. Как он там в своей Канаде? Или он все еще в Аризоне? Люб всегда считал эту затею с микромиром под колпаком в пустыне зряшной затеей. Дейлу затея нравилась: спрятаться от мира под стеклянную крышу и попытаться жить независимо. В этом спасения нет, считает Люб. Человечество ведь не спрячешь под колпак. Можно, правда, обосноваться и жить на Луне. Или на Марсе. Но разве это выход? Можно поднять трубку и заказать Торонто: «Неllо, Daely!». Чтобы сбить пепел, Любу приходится тянуться к пепельнице. Он наклоняется над Дарьей, и она открывает глаза.
- Люб, Любчик...
Она тянет к нему руки, целует его, и сигарету приходится бросить наугад, на узорный серебряный поднос с пустыми чашечками из-под кофе.
Около шести Любу удается выбраться на улицу, Дарья провожает его. Сидя в машине, он обещает звонить, не зная, впрочем, ее телефона. Она на недельку уедет в Париж, а потом будет ждать его, Люба, может быть, даже заедет к ним.
- Запиши телефон...
Люб записывает.
- Ты меня хоть немножко любишь, Люб?
- Ахха, еще как, - произносит он и поворачивает ключ зажигания.
Только один-единственный раз Люба пригласили на Петровку. Он рассказал все как было: да, он убил генерала, он защищался, самооборона налицо. Они что же, так сразу и поверили? Больше не тронут?
***
Целых две недели уходит на то, чтобы разобраться в записях, найти нужные клочки с обрывками фраз, сделать пометки на закладках. Все подоконники и две скамейки завалены книгами, журналами, отдельными листиками. Кнопками к бревенчатым стенам пришпилены салфетки, пустые коробки из-под сигарет, а то и этикетки с бутылок, где может быть только одно слово.
Это уже привычка, стиль жизни - усеянный бумагами пол. Люб аккуратно ступает по ним босыми ногами, рискуя напороться на кнопку. Пятый или седьмой раз он перекладывает с места на место то вырезки из газет, то картонки, то какие-то фотографии. С чего начать? Белый лист лежал среди стола, так и лежит, чистый, без единого слова. Начало не так-то просто, считает Люб, поэтому-то так тщательно и выискивает эту простоту среди сора истрепанных фраз. И все последующие слова нужно класть как кирпич в кладку. Храм новой жизни должен быть прочным. Раз уж иначе нельзя и человечество взывает о помощи, раз уж на то пошло... Любу, видно, уже не отвертеться. Судьба! Итак, требуется начало, ничего больше. Все полки у левой стены - буддизм, справа - ислам, все остальное - христианство, справочники, словари. Достаточно сквознячку пройтись по комнате (Катя принесла чай), и православные уже перемешаны с католиками, евреи с греками, а индусы с индейцами или неграми. Вавилонское столпотворение. Люб просто не успел приколоть свои выписки к полу. К тому же он давно считает, что большой разницы между ними нет. И, возможно, достаточно лишь сквознячка, чтобы люди различных религиозных убеждений пришлись друг другу по вкусу. На недовольство Люба, вызванное тем, что все религии снова придется пришпиливать к своим мессиям, как иконы, по углам комнаты, Катя произносит примирительное «тебе с медом?», и Люб соглашается с нею в том, что человечеству нужна одна религия. Бог ведь один-одинешенек, один на всех, и это просто абсурд какой-то, что Земля окутана таким множеством вероисповеданий, считает Катя. Не желает ли Люб бутерброд с маслом? На это Люб упрямо тычет в стену уже третью кнопку, чтобы вознесшийся было Иисус со своим красным крестом не свалился Любу на стол. Репродукция Дали, считает Люб, всегда должна быть перед глазами, как предупреждение. Вопрос Кати, как же быть теперь с Аллахом, не настолько все-таки нелеп, чтобы швырять Коран на пол. Он и сам не очень-то знает, как с ним поступить. Иисус, Мухаммед, Будда... Ничего страшного. Да Господи, Боже мой, нет ничего страшного в том, что кто-то из них взял на себя роль главного, так сказать, мессии. Важно, чтобы их мессианские дела спасли человечество. Видимо, чего-то в их учениях недостает. Чего?
Катя находит, что ее дедуля, родственничек в пятом колене, не хуже Будды или Заратустры придумал, как жить на земле. Он то же знал, что делать. Знал не хуже Люба, которому она об этой, конечно, не говорит. Ее интересует лишь такой вопрос: Иисус что же, за все свои тридцать три земных года не знал ни одной женщины?
Мужчина он или не мужчина? Это просто-таки безбожно, возмущается она.
- Как думаешь, Люб?
Что до Христа, то Люб никак не может смириться с его «А я говорю вам...». Кому может понравиться такой тон! Зачем столько самоуверенной власти? И кто может снести все время повторяемое, кичащееся своим упрямством, кричащее иго: «А я говорю вам...».
- Да-да-да, - отвечает Люб, - это правда. Без женщин нет жизни, это святая правда.
Он швыряет последнюю кнопку в открытое окно и приклеивает летящего Иисуса липкой лентой.
- Нет, - добавляет он, подходит к Кате и целует ей руку, - спасибо за чай.
Апостолы шли в мир по двое, почему же их было двенадцать, если всего только четыре стороны света? Четыре, а не шесть. Может быть потому, что их вела шестиугольная звезда?
- Я, пожалуй, тоже поработаю, - говорит Катя.
Люб никак не может найти ножницы. Куда он их задевал? Удивляясь тому, что так быстро стемнело, он не может теперь найти и свои очки.
- Так я ухожу?
Катя приносит чай, она стоит у двери и выжидательно смотрит на Люба, на беспомощного спасателя человечества, застывшего на месте в поисках своих очков.
- Ты, случайно, не видела ножниц?
- Они у тебя в руке.
- Ах, правда? Ну да... А где же очки? Включи, пожалуйста, свет, Люб начинает злиться, но сдерживает себя даже от перемены тона. Чтобы Катя ничего не заподозрила. Не хватало только ссоры перед тем, как найти новое слово. Начало должно быть светлым, считает Люб, и никакие душевные встряски не должны его омрачить. Чего она ждет, стоя у двери? Люб вдруг думает о том, что семейная ссорка, этакая классическая сценка, о которой он и думать забыл, вот-вот вызреет. Люб знает, что в ее присутствии он не в состоянии сосредоточиться на своих заповедях. А откладывать уже некуда. Чего же она ждет?
- Кать, - говорит он, - ты не видела мои очки?
Катя как раз щелкает выключателем.
- На лбу, - произносит Катя, - они у тебя на лбу, Люб, ты становишься рассеянным.
- Ах, - говорит Люб, - прости, пожалуйста...
Будто бы в этом есть какая-то его вина. Он одевает очки, видит улыбающуюся Катю и теперь улыбается сам. Душевное равновесие восстановлено, и он тут же вспоминает, зачем понадобились ножницы: сделать вырезку из какого-то журнала. Куда же он его задевал?
Уже через десять минут после ухода Кати он кричит:
- Кать, а Кать!..
Он просто не может без нее жить.
Чай совсем остыл.
Сидя в кресле у потемневшего окна, Люб посасывает трубку. Он сидит в темноте уже битый час и любуется острыми вершинами черных елей на фоне сизо-синего неба. Золотистый челнок молодого месяца. Новое пришествие, думает Люб, не какой-то там божий замысел, даже не ухищрение церкви. Это продукт эволюции ума. Эти семена совести, семена спасения человечества вот уже две тысячи лет носятся в воздухе. Люб, ученый, пытавшийся спасти человечество от рака, затем своими биодатчиками от грязи земной, а теперь вот через спасение духа, через заповеди Христа... Люб - новый Христос? «Новую заповедь даю вам - живите по совести». Значит - русианство? Но почему нет! И не ожидание какого-то там страшного суда, а каждодневный суд собственной совести. Мы - веселые узники совести, счастливые ее дети...
Люб выбирается из кресла, осторожно ступая босыми ногами по бумагам, разбросанным на полу, включает настольную лампу. Белый лист, как лежал посреди груды книг, так и лежит. Карандаши, ручки, кнопки, скрепки, клей... Зачем снова берет ножницы? Он ведь нашел тот журнал, сделал вырезки, приклеил на какой-то плакат.
Будто бы от этого адвентисты способны примириться с исламом.
Теперь найти очки. Казалось бы, все готово, чтобы приступить к созданию Вавилонской башни. Люб придвигает к себе белый лист, наклоняется над ним и усердно, как школьник, выводит только одно слово: «совесть». Борода, его борода, вот что шуршит по листу. Вот что мешает ему сосредоточиться - борода. Он давно принял решение сбрить ее, но всегда что-то мешало. Он много раз поднимался из-за стола, чтобы избавиться от нее, но на глаза попадалась какая-нибудь книжка, которую он открывал на закладке, и борода оставалась жива. Теперь-то ей несдобровать, к тому же и слово написано. Так вот зачем он держит в руках ножницы! Пальцами левой руки он собирает свою рыжую бороду в снов и, не раздумывая, одним движением отсекает ее ножницами чуть ниже подбородка..
Надоела!
- Кать, - орет теперь Люб, - Катюха, - смотри, я нашел!
Когда Катя появляется на пороге и включает свет, Люб встает, берет лист и, подойдя, тычет его Кате в лицо: «Вот, смотри...». Будто бы «совесть», выведенная детским заглавным шрифтом, является для Кати полной неожиданностью.
Она только улыбается:
- Ты что сотворил, что ты сделал со своей бородой?
 
На удивление легко принял следователь версию о покушении генерала на жизнь Люба. Несколько формальных вопросов, уточнение кое-каких деталей и никакого следственного эксперимента. Люб предполагал, что все так и будет, что доказать свою невиновность будет легко: он защищался, какая же тут вина? Доказывать невиновность просто нелепо, ведь все так ясно. Люб предполагал, что все будет так просто, но чтобы настолько...
***
Прежде Любу казалось, что он уже точно знает, как положить слово в начало. А вот как написать, как завладеть вниманием убогих крикунов и вялых, словно осенняя муха, скептиков? Как поразить этой совестью преуспевающих и слепых, сильных и несмелых, тупых?
Когда Люб сегодня с утра пораньше взялся за косу, чтобы потом можно было поваляться на сеновале, солнце еще не взошло. Было даже холодно, а теперь вот жара. Люб, взмок, да и косоворотка влажная. У него, правда, есть небольшой литературный опыт, он писал что-то, но когда это было! Описать свою жизнь? Но что в ней интересного?
Сидя на все еще холодном валуне, Люб покусывает травинку, любуется луговыми цветами, лесом. С первым лучом появились бабочки, опушку захлестнули голоса птиц. Лето истомилось в деревенской неге, пропахло дымом костра. За эти дни Люб натаскал целые горы сушняка и теперь разжег маленький костер, пламени которого на свету почти не видно. Только запах дыма. Голова забита всякой ерундой: знаешь, из чего состоят эти травинки, как живут муравьи и пчелы, почему наступает осень. Да и мало ли чего еще знаешь! А вот как пропитать людей совестью? В небольшой речечке, что течет в десяти шагах, нет ни одной рыбешки, хотя вода кажется чистой. Или Люб разучился ловить? А что, если все священные книги, Коран, Библию, Веды, если свести их в одну? По сути они ведь повторяют друг друга. Во всяком случае, каждая обещает сделать человека счастливым. Люб удивляется, почему это до сих пор не сделано. Удивительно еще и то, что в течение почти всей ночи Люб лежал с открытыми глазами, и уснул только с вялым рассветом, когда уже вырисовывались контуры окна. И тут же проснулся. Достаточно теперь вздремнуть минут семь-десять и снова можно работать. Голова светлая, ясная. Чувствуешь себя выспавшимся, свежим, как жаворонок. И Любу кажется, что жизнь еще и не начиналась. Но разве у Люба не было светлых дней? Дети, жены, женщины, работа... Теперь вот Катя, новые заповеди. Да и просто коса в руках, запах дыма...
Воспоминания на валуне, на теплом солнышке - это старость? Люб все еще не может представить себе последний час. Что это будет, радость или мука?
Уйти в мир с проповедями своего завета?
Люб уже чувствует, как холод валуна проникает в поясницу, встанет и снова берется за косу. Итак, значит, не убий. Лишить человека жизни, даже если он сам убил кого-то, не имеет права никто. Если кого-то и нужно казнить, то только так, чтобы обреченный казнился совестью. Вопрос только в том, как это сделать. Это - целая наука, и, вероятно, нужны поколения...
Коса, кажется, притупилась, но есть же оселок.
Как прекрасна жизнь!
Живя подолгу в деревне (скоро уже две недели будет с тех пор, как он не был в Москве), Люб не может, конечно, не заходить в местный магазинчик. Раз в неделю завозят хлеб, сахар, какие-то консервы. Есть, конечно, соль, иногда бывает крупа. Люб ходит в магазинчик пешком. Даже когда идет дождь, Люб не садится в автомобиль, к тому же, в дождь по местным дорогам далеко не уедешь. Но «Мерседес» всегда наготове. А мог бы Люб прожить без него? Об этом он не думает. Любу пока еще нужен запах бензина, шуршание шин, суета дворников под дождем. Без этого он не может думать о заповедях, которыми оклеен внутри весь кузов. Даже на ветровом стекле висят кусочки бумаги, салфетки, фольга из-под шоколада, а то и шелковые тесемки, на которых виднеются каракули Люба. Время от времени Люб сдирает эти письмена, заталкивает в коробок из-под сигарет и нумерует. А на случай, если не будет под рукой никакой бумажки, оставляет лишь золотистую фольгу, которая легко правится ногтем на стекле.
Без «Мерседеса» Люб не проживет и дня.
У него еще уйма денег, он не живет на содержании у Кати, он не какой-то там альфонс. Хорошим подспорьем служит рыба, которую Люб ловит в озере. Грибы, ягоды... Брусничный чай с морошковым вареньем - ничего вкуснее Люб в своей жизни не пил. Вопрос о том, мог ли бы он прожить вот так, с косой в руке, дыша изумрудным воздухом леса, питаясь рыбой и ягодами, мог ли бы он прожить так остаток жизни, застает Люба врасплох. Человек в состоянии жить практически в любых условиях. Его животный инстинкт самосохранения еще прекрасно работает, но ум требует изменения, улучшения среды обитания. Ему подавай колесо, пар, атом... Без теплого клозета человек чувствует себя несостоятельным, даже - униженным. И он покоряет, упрямо покоряет природу, хотя мог бы жить с нею в согласии.
Бредя с косой на плечах. Люб думает о том, что голод невозможно победить. Хороший кус кроля в сметане - прекрасная награда за труд. Развести кроликов? Трава здесь по пояс, сочная, сытая, а папоротники в низине, у реки, достигают человеческого роста. По утрам уже ходят туманы, а сегодня, как никогда, день начинается ясно. Почти каждую ночь видны звезды. Люб ведь не отказывается взять себе в проводники учение Христа, но при этом он должен быть твердо уверен, что это тот путь, который приведет человечество к счастью. Шагая по траве, он все-таки надеется выйти на дорогу. Куда это он забрел? И зачем ему коса? Не собирается же он здесь косить. Какое-то тревожное чувство поселилось в душе Люба. Заблудиться он здесь не может и уж наверняка не встретит медведя.
Наконец, тропа. Бородач в косоворотке с косой на плече, в синих спортивных штанах. Люб, конечно же, выглядит потешно и совсем не вызывает подозрения у солдата, который стоит в малиннике.
Увидев Люба, предупредительно выставляет вперед ладонь: сюда нельзя.
Люб любопытствует - почему?
На это солдат поправляет автомат за спиной, и не отвечает ничего, поскольку - рот забит малиной. Он жует, проглатывает и произносит:
- Ракеты...
Произносит так, словно продает бублики, которые никто уже не покупает.
- Ракеты, - повторяет он, - здесь, понимаешь, дед, зона...
И засыпает в рот новую порцию ягод.
Люб уже заметил колючую проволоку, бетонные столбики, тонкие проволочки системы сигнализации и теперь понимает, что попал в охранную зону.
- Давай, дед, валяй отсюда, - мирно говорит солдат, - а то задержу.
Люб спрашивает, как ему выйти в деревню.
- А как зашел, гак и выйдешь, - говорит солдат.- Ты что, неместный?
- Ладно, - говорит Люб, - выйду...
Он покидает тропу, которую так долго искал и уходит в лес с мыслями о том, что пока существуют вот такие, скрытые от глаз человека, запретные зоны, ни о какой, совести и речи не может быть.
Ну что им до совести, до заповедей, до Бога? Мозги их заняты исполнением приказа, а рты набиты малиной. Они молятся своему Богу - ракетам. Пока, говорят, без них обойтись невозможно. Как, только от них избавишься, тут же рискуешь попасть в рабство. Всегда найдется в твоем окружении тот, кто захочет быть властителем.
Или мир уже готов жить по совести?
Ягоды малины уже перезрели, но чувство голода утолить можно.
Коса на плече, конечно, не самое подходящее снаряжение для сбора малины. Ну, а продираться с нею сквозь лесную чащобу - удовольствие тоже не большое. Люб не делает культа из еды, он не гурман, не какой-то там диетик, считающий калории, ест что попало и от порции хорошего жирного жареного мяса его невозможно отговорить. Его не пугает и голод. Люб прекрасно понимает, что мерой всему является удовольствие, сытое удовлетворение плоти. Нужно, чтобы плоть не давала о себе знать, считает Люб, чтобы ее как бы не существовало. Тогда только и можно почувствовать себя бестелесным, узнать, что такое дух. Жизнь духа с удовлетворенной плотью - это и есть рай. Но ум человека набрасывает на него узду ограничений: не пей, ни кури, женщин не люби, не убий... да, Господи Боже мой! Какой же ты человек?
Люб садится на сваленное дерево, чтобы поправить сбившийся носок, и тут же приходится отбивать комариную атаку. Сколько же их тут! Никакие отмашки не помогут, нужно вставать и идти. А коса? Чуть было не забыл. Вообще человек, думает Люб, может прожить лет сто пятьдесят. Нужно только уметь радоваться жизни, а не бороться с путами цивилизации. Нужна мудрость. За какие-то - семьдесят лет, конечно, невозможно стать мудрым. Только уразумеешь, что стал умнее, разберешься что к чему, приобретаешь зерна разума и приходится помирать. Не остается времени быть учителем. И все дело в том, что ограничиваешь себя. Вроде бережешь, а на самом деле разрушаешь. А ведь жизнь прекрасна здесь, на земле. За гробом жизни нет, считает Люб. Вот она жизнь: комары, пот на лбу, звон косы за спиной... Очень хочется есть, и это - жизнь.
- Эй, дед, ты снова лезешь со своей косой на ракеты.
Солдат вырастает перед глазами Люба, как гриб. Люб заблудился. Это с ним случается. Не час и не два он уже блуждает по этой местности.
- Извини, - говорит Люб, - я действительно заблудился.
- Ты что, дед, не местный? Может, ты шпион?
На это Люб улыбается. Улыбается в ответ и солдат.
- Извини... - повторяет Люб и молчит.
Часам к двенадцати Люб, наконец, переступает порог своего домика. Катя ждет его, она спрашивает:
- Хочешь новость?
Еще жаркий от быстрой ходьбы, разгоряченный. Люб проходит, обнимает ее, целует.
- Давай свою новость...
- Я, кажется, беременна...
Люб поднимает ее на руки и кружит, кружит по всей комнате, по всем своим бумажкам, по всем религиям мира... Затем вдруг замирает, опускает на пол и заглядывает в глаза:
- Кажется или беременна?
Он больно сжимает ее плечи.
- Точно, - говорит она, - ага!
И снова религиям мира приходится испытывать всесокрушающую радость Люба.
 
Все эти дни, проведенные с Катериной, все эти дни и ночи, в эти месяцы Люб ни разу не задавался вопросом: счастлив ли он с ней? В этом, видимо, не было нужды. Никогда ведь не думаешь о том, чего вдосталь. Да, счастлив. Конечно, счастлив. Просто преступно счастлив.
***
Ни в Ветхом завете, ни в Евангелиях Люб ни разу не обнаружил слова «совесть».
Может быть, просто не замечал? Или евангелисты остро чувствовали истинное учение Христа? И это у них на совести...
 
Люб стоит перед очищенным от газетных вырезок черным зеркалом, стоит совсем голый. Ночь. В темноте видны лишь нежно-розовые контуры тела. Люб любуется своей аурой, свободной теперь от груза заповедей. Глаза - звезды. И особенно мощное сияние обнаруживается вокруг головы. Корона. Корона некоронованного короля.
Новый мессия? Иисус? Иисус умер. Так что же: да здравствует Люб?
Сияние своего вдруг взбудоражившегося фаллоса Люб не в состоянии погасить, даже взяв его обеими руками, не в состоянии укротить его гневный зов даже своими крепкими руками. Где же его Катерина?
Так он и стоит, держа сияющий фаллос, как древо флага, призывно реющего на крутом ветру. Знаменосец! Где же его Катерина? Точно угрожая кому-то, Люб потрясает фаллосом, как мечом. Да никакой. Люб твердо уверен, никакой плодоносный луч не сравним вот с этим инструментом страсти, ключом власти над женской плотью. Разве не так? Разве Люб сомневается в том, что вот этот мощный, улыбающийся, полнокровный господин, сеятель его генов, бездонный кладезь счастья, этот присосавшийся к жизни эпикуреец, разве он не мудрее и естественнее эфемерных духовных пут евангельских заповедей, этой гильотины земных радостей? Да нисколечко! Разметая свой страстный жар среди живущих в убогом отречении, разве Люб не делает их счастливыми? Или веселое пламя крови не согревает унылые души его любовных жертв? Ну, какие же они жертвы? Счастливицы! Вырванные любовью Люба из глухих, тяжелых и ленивых оков морали и права, свободные от надуманных обетов и евангельских риз, вкушающие языческую радость, и сдергивающие любовь с небес и высей сюда, на землю, в грозный мир бытия, где задыхается и умирает от злобы все человечество. Умирает в клетке Христа...
Так вот он, вот его плодоносный меч, которым Люб рассечет ненавистные миру цепи совести. Кто, кто может упрекнуть его за это? Какие чистоплюи, ханжи, лицемеры, какие мудрецы морали?
Где же его Катерина?!!
***
Этот год выдался не совсем удачным. Даже для грибов лето слишком сырое. А уж теперь, когда сентябрь захлестнул всю округу дождями, на приусадебный участок нечего и соваться. Это Катя настояла вырастить картофель, посадить деревья. До парников, конечно, дело не дошло. Любу не хватает только построить курятник или развести свиней. Хотя кроликов можно. В Крым бы сейчас! Но не оставлять же урожай в земле. Не вызрели и помидоры. Зато работается хорошо. Вдруг все пошло, как по маслу. Вот уже третью ночь он пишет до рассвета, слушая, как уныло барабанит черный ночной дождь, навевая светлые мысли о счастье человечества. Что это, очередная утопия? Люб так не думает.
Довольно. Утопиями мы сыты по горло. Платон, Мор, Кампанелла. Или там Маркс, а то и Ицхак Муса аль Хусейн...
Зачем Люб подошел к книжному шкафу? Ведь не для того, чтобы почесать свой затылок. Ему вдруг понадобилась Библия, которой почему-то на столе не оказалось. Он все еще стоит, почесывая затылок, а сам думает о том, что все утопии терпят крах лишь потому, что до сих пор не раскрыта тайна человека. Ведь даже в тех богемных райских оазисах Земли душа человека, его дух не знает покоя. Почему? Да потому что дух неисчерпаем. Нужно только, чтобы этот дух, при сытой плоти (и это условие обязательно), вечно двигался к истине, к своему Богу и был неистощим в желании достижения совершенного блаженства. Иначе - конец, крах. Человек станет Богом, всевластным Богом, и скука, ярая скука одолеет его. Богу ведь невесело живется, это правда. Люб это прекрасно понимает. И Любу в общем-то не трудно стать Богом, но так хочется быть человеком. Человекобог - это все выдумки умников. Человек и Бог - не сиамские близнецы.
Зачем же он все-таки подошел к шкафу? Люб удивлен еще и тем, что его настольной книги, Библии, не оказалось под рукой. С каким наслаждением он бы съел сейчас свою любимую куриную ножку. А приходится довольствоваться лишь почесыванием затылка. Порывы ветра стихают, и барабанная дробь прекращается. Дрожь охватывает Люба. Зря он не захватил свой плед из кресла, вот и продрог. Что же он забыл в шкафу? Люб не помнит. Он удивляется, что ему не пришло в голову собрать хоть немного дождевой воды. Вода из колодца очень жесткая, а из реки ведь не натаскаешься. За лето он хотел сложить баньку, но успел только бревен наносить. Подкатил несколько валунов, сделал даже широкий лежак. Жаль только картошку. Неужели сгниет в земле? Бабье лето кончилось, стеной дожди. Но ведь не может быть, чтобы не засветило солнце. Не в тропиках живем, не в Индонезии. Сезон дождей у нас недолог.
Не Библия ему нужна, а Коран. Он помнит, что в эту книгу, которую Кате подарил Карэн, он вложил вырезку из газет о кибуцах. Вот она, эта вырезка!
Итак, значит, кибуц.
При таком свете даже в очках невозможно читать мелкий газетный шрифт. Конечно, Любу здесь не хватает Дарьи. Все эти вырезки и салфеточки лежали бы в полном порядке. Как она там в Париже со своим Фабри? Люб снова усаживается в кресло, закутывается в плед, но есть от этого хочется не меньше. Итак, значит, кибуц. Что, собственно, нового хочет прочитать Люб? Он прекрасно понимает, что утопия прекрасна только как остров. Как архипелаг она, вероятно, страшна. Чудо ведь не может тиражироваться. Другое дело - утопические мотивы Библии. Генисаретское озеро, склоны Вифлеема, берега Иордана - все это тоже остров, но вот христианство растиражировалось по свету. Тем не менее, мир не стал архипелагом счастья. Чего еще желать миру? Может быть, ему и не хватало-то совести? Жить в клетке Христа - на это ведь не каждый способен.
Новый порыв ветра, и дождь снова стучит в окно. Хорошо, что хоть здесь не течет крыша. А в сенцах, наверное, полно воды. Люба удручает, что Катя до сих пор в Москве. Одиночество прекрасно, но Любу больше нравится одиночество вдвоем. Это уже вошло в привычку - чувствовать Катю рядом. Завтра, только завтра к вечеру он поедет встречать ее к электричке.
Чувство голода можно утихомирить трубкой. Две-три затяжки, и под ложечкой уже не так сосет. Без холодильника невероятно трудно живется, уха не выдерживает и суток. Не опускать же ее в кастрюльке в колодец, где Люб хранит банку с молоком. Мясные консервы кончились еще на прошлой неделе, и Люб теперь ждет вестей из Москвы. Если Катя договорилась, придется ехать в столицу.
А Люб не уверен, сможет ли завтра по размытой дороге добраться до полустанка. Ни бетона, ни асфальта. Суглинок. Не ждать же морозов. Трубка набита, осталось найти спички. К счастью в коробке завалялась одна спичка. Люб раскуривает трубку, придвигает поближе лампу. Ничего нового он из этой газеты не почерпнет. Ясно, что кибуц - это только остров. Люб пытается понять, почему была утеряна невинная древняя жизнь без роскоши. Ведь золотой век уже существовал, жили счастливые люди, которых мы называем примитивными, жили без зависти, ревности, лицемерия, вражды. Утопия ведь тоже была. Так нет же, гордость человеческая вдруг восстала: нет концепции более скучной и бесцветной, чем вечное блаженство. А ведь блаженны нищие... Люб в этом ни на йоту не сомневается.
А разве чай с морошковым вареньем, с сухариками не сможет заглушить это настойчивое чувство голода? Так не хочется расставаться с теплым пледом. Затопить печку? Если дрова в сенцах не отсырели. К счастью, у печки лежит несколько сухих поленьев.
Когда вот так сидишь сутками в просыревшем от дождя доме, чувствуешь себя узником собственной несостоятельности. Разве нельзя было еще до дождей натаскать в дом дров, запастись едой?
Сырость проникает под плед, и даже трубка не спасает от кашля. Ничего не случится с его заповедями от того, что они будут закончены не во вторник, а в среду. Днем раньше, днем позже. Человечество ведь не станет счастливым в один день. Разрушить, наконец, этот плен пледа, набросить поверх свитера штормовку, впрыгнуть в спортивные штаны, а на ноги натянуть шерстяные носки, - и становится теплее. Теперь надрать березовой коры, настругать лучинок и щеп покрупнее, аккуратненько положить друг на дружку, но так, чтобы огню было где разгуляться, чиркнуть спичкой. Сизый вьюнок тут же лизнет кору, она весело затрещит, займется щепа... Не может такого быть, чтобы в доме не осталось ни одной спички. Зажигалка - у Кати, Люб точно помнит. Как добыть огонь? Люба просто бесит, просто в жар бросает от мысли, что вот так обстоятельствами жизни он отброшен на сотни тысяч лет назад, поставлен в условия первобытного человека, размышляющего над тем, как зажечь лучину. На рубеже веков. Хоть бы молния шарахнула! Но грозы сбежали до новой весны. Бензин-то есть, но при чем тут бензин? Надежды на электроплитку тоже никакой, ведь спираль замурована в металл, и бумага будет только дымиться, часами дымиться, так и не вспыхнув. Напряжение в сети низкое, чтобы закипел чайник, требуется не меньше часа. Любу уже жарко, но огнедобывающая идея уже завладела всем его существом, он не замечает жары и забывает, зачем ему нужен огонь. Да неужто в доме нет ни одной спички? Как видно - нет. Ветер стих, а дождь все еще шумит, и в окна уже пробивается тугая чернильная синь. Светает. До рассвета еще далеко, можно сбегать за спичками к кому-нибудь, к тому же леснику. Наверняка, он уже на ногах. Жена его - продавщица из магазинчика, и спички наверняка у них есть. Дожидаться рассвета? Посидеть над заповедями? К черту, к черту эти чертовы заповеди. Люб набрасывает штормовку, а ноги сует в сапоги - вперед! Да уже совсем рассвело. Небо все в тучах, дождик, дышится привольно. Люб забыл выключить электроплитку и хорошо сделал. К его возвращению и кипяток будет готов. Он идет по обочине дороги, по мокрой траве и радуется жизни. Иногда так хочется жить, идти под дождем по траве, по лужам, когда все только-только просыпается: или, может быть, даже еще спит. У лесника нет собаки. Люб знает. Нет и света в окнах. А дверь заперта? Люб тихонечко толкает наружную дверь, и она поддается, Люб входит. Он тихонечко, чтобы не испугать кого, окликает: «Ефимыч». Тишина. Он тихонечко приотворяет дверь в комнату, и снова зовет. Тишина. Нет никого? Люб входит. Нежные теплые запахи трав. Где же хозяева? «Ефимыч» - чуть громче зовет Люб, глядя на приоткрытую дверь в другую комнату. Наверняка, они еще спят. Дверь молчит в ответ, и Люб стоит в нерешительности. Он уже видит спички, аккуратненько сложенные коробочки на полочке. И на плите лежат, даже на подоконнике. Взять коробок и уйти? Так негоже. Чтобы не наследить. Люб стаскивает сапоги и идет в одних носках, приотворяет дверь и снова зовет хозяина. Нет ответа. Он входит. Он бывал в этом доме много раз: то хлеб нужен, то соль, теперь вот понадобились спички... В чужой спальне чувствуешь себя не очень-то ловко. Люб стоит у двери, затем снова зовет.
- Кто это?
Он знает этот голос, голос дочери лесника.
- Это вы? - испуганный голос Нади.
- Я, не бойся...
- Я так испугалась... Мама с папой рано уехали в город... Вам что-нибудь нужно?
Она так и сидит у стены в копне своих волос и теперь уже улыбается своей милой улыбкой. Они давно знают друг друга, все лето знают, но никогда еще Люб не видел ее роскошных распущенных волос.
- Мне спички, - произносит Люб, - спички...
- Возьмите, - говорит она, - там на полочке...
Люб все еще любуется ее волосами, ее приклоненной к обнаженному плечу головкой и сам, не зная почему, выдавливает из себя совсем уж дурацкий вопрос:
- Где?
Зачем, зачем она встает? Она ищет своей ногой тапочку, затем встает и, накинув на плечи халатик, идет к Любу.
Там, - говорит она, подходит к Любу, чтобы выйти в кухню, а он берет ее, берет своими большими крепкими руками, берет ее лицо в ладони и целует, как капельку росы, пьет ее губы, усеивая поцелуями ее глаза, лоб, шею, несет в теплую постель, не боясь увлажнить ее своей мокрой штормовкой, которую сдергивает с себя вместе со свитером, в один миг, как солдат, срывая и с нее ее одежды, и свои одежды, срывая до тех пор, пока кожа их тел... пока они не обрастают одной кожей, их страстных горячих тел.
 
Когда он возвращается домой, с мокрыми спичками, зажатыми в руке, чайник уже кипит. Теперь чай! Это такое блаженство! Спички? Они ни к чему. Он просто швыряет их на печку, а сам заваривает чай, с травами и наслаждается чаем со своим любимым морошковым вареньем. Затем спит. И когда просыпается, видит зайчиков, солнечных зайчиков на стене. Не может быть! Ветер утих, и дождь прошел!
Сколько же он спал? Люб не может найти расписание движения электричек: столько всяких бумажек вокруг! Вот оно! В запасе у него целый час. Дорога не настолько размыта, чтобы нельзя было ехать, а его «Мерседес» еще ни разу его не подвел. Солнце, столько солнца сразу!
Вместе с Катей приезжают лесник и его жена, которых Катя приглашает подвезти, и теперь они едут по лесной дороге, между высоких корабельных сосен, навстречу сияющему солнцу.
Уже когда они входят в дом, Катя спрашивает:
- Ты скучал без меня?
- Очень!
- Знаешь, Люб, я так тебя люблю.
- И я, - признается Люб, - я чуть с ума не сошел, дожидаясь тебя...
- Чем ты занимался?
- Косил, работал...
- Косил в дождь?
- Да. И работал...
- А я привезла тебе пива. В городе тебя ждет целый ящик.
К ночи Катя предлагает растопить печку: так сыро, влажная постель. Разве Люб возражает?
- У нас есть спички? - спрашивает Катя.
- Да, вот, - говорит Люб, - только сырые, совсем мокрые. Они были в штормовке, когда я колол дрова.
Катя улыбается, берет коробок и, поскольку спички совсем отсырели, приходится воспользоваться зажигалкой.
Стен его комнаты уже не хватает, и теперь натиск журнальных вырезок и газетных лоскутков, а то и целых книжных страниц принимает кухня. К потолку ведь не будешь клеить. Пол тоже не вполне подходящее место. Зеркало старинного шкафа сплошь заклеено и, чтобы взглянуть на себя, иной раз приходится приподнимать нижний край листа и придерживать его рукой. Смотришь затем, как в дыру мировой скорби: кто там за этими умными вырезками? Новый мессия? Люб уже не помнит, когда стоял перед зеркалом и любовался собственной аурой. Он настолько уверен в ее непогрешимости? В чистоте своей совести?
В феврале или в начале марта перед вырезками встает новый вопрос: куда теперь? Кухня покорена, что дальше? Катина мастерская - святое место. Еще одна маленькая комната - склад Катиных неудачных картин, которые изрядно припылились. Но не выбрасывать же их. Остается большая комната с медвежьей шкурой, со стеклянными взорами портретов. Люб уже не ощущает холода этих картинных глаз, жуть ушла. Или тепло Катиных глаз победило этот холод? Да, точно, нашествие началось восьмого марта, когда Люб подарил Кате розы, корзину роз и маленький голубой лоскуток, бледно-небесный чек. Катя давно мечтала о собственной машине, но вот уже кончается май, а чек все еще так и висит небесным облачком на сухой декоративной ветке, стоящей на журнальном столике. Кате не до автомобиля, она готовится стать матерью, зато Любу легко удалось пришпилить еще множество, на его взгляд, весомых бумажек. «Богатство не определяет человеческого достоинства..., но в душах надо укрепить творческую заботу об изобилии, свободу от зависти, щедрость...».
Чек положил начало нашествию, и Катя отнеслась к этому спокойно.
Творческая забота об изобилии - вот основа основ существования человечества, считает Люб. Когда изобилие достигается творчеством, плоть удовлетворяется работой духа, никакая зависть не способна поразить человека. И щедрость просто льется из его души - пожалуйста! Профессиональное мастерство в достижении изобилия превращается в искусство, а искусство ведь безгранично: сколько угодно пищи для ума. И, сказать по совести, совесть при этом чиста, иначе смерть творчеству и, конечно же, труба изобилию. Просто труба.
Но вот еще один вопрос, который Люб не решается произнести вслух: готов ли он снова стать отцом? Когда Люб с Катей встречаются в прихожей, ему приходится просто распластываться по стене, чтобы Катя со своим огромным пузом могла пройти. Люб нежно гладит ее по животу, и они улыбаются.
Люб в жизни своей не знал пеленок, и это, считает он, невосполнимая потеря. Или все-таки восполнимая? Любу кажется, что он спокойно относится к будущим заботам о новорожденном, спокойно, но и с любопытством. Отцовство словно с неба свалилось на Люба, это впервые волнует, волнует не меньше его заповедей.
Почему Ксения назвала их сына Георгием? Он так поразительно похож на Сашку? Вот уже третий месяц Люб ходит под впечатлением встречи. Какие же они теперь чужие. Сколько же воды утекло! Почему Гоша не остался погостить? Представить военным своего сына - это, конечно, удар для Люба. Это его жизненный промах. Да, промах. Есть люди, которые зря живут на земле, считает Люб, среди них - военные. И вернуть сына к человеческому существованию уже нельзя. Это - жизнь, считает Люб, жизнь, которая начиналась без оглядки на совесть.
Были и просчеты, ну что ж.
 
Письменный стол свободен от груза папок и книг, сверкает полировкой... Настольная лампа, чистый лист бумаги, ручка. Только в левом углу на краю стола теснятся исписанные его скоростной тайнописью тонкие листы. Целая стопка. Густые тексты заповедей, заветы сегодняшнего дня, ждут своих редакторов, издателей... Ждут своих учеников. Апостолов! Вот она, новая эпоха человечества, эра совести, придавленная пока что глиняным бюстом лысого вождя в рабочей кепке. Люб волен теперь поступать с этой новой эрой, как ему заблагорассудится, да и с вождем тоже. Очень удобным прессом оказался этот маленький бюстик.
Люб порядком осунулся за последнее время. На нем теперь все домашнее хозяйство, он даже успел полюбить очереди. Катя на сносях, передвигается павой, и Люб не смеет ей ни в чем отказать. За всю зиму он не сделал попытки разыскать Надю в Москве. И после той случайной встречи с Дарьей, ни разу ей не позвонил. Ему нет теперь никакого дела до зова собственной плоти, хотя он иногда и мечтает побывать в своем домике. Мед, парное молоко, свежий деревенский хлеб... И Надя, конечно же, приедет на каникулы домой, придет в гости. Люб представляет себе первую встречу с ней после длительной разлуки. Отказаться от этого, значило бы предать себя. В жизни ведь всегда нужна внутренняя честность с самим собою. И это отступление от праведности не подавляет в человеке его человеческой сути, считает Люб, не заглушает в нем голос совести. Но такая свобода совести не делает человека вольным от совести. Свободным от совести быть нельзя. Значит, диктатура? Значит, все-таки диктатура совести?
Еще и еще раз Люб задается этим вопросом. Не то, чтобы он не был уверен в ответе, нет. Он только еще и еще раз выверяет собственную совесть. Не несет ли свобода его совести крутую перемену в мир бытия, не полнится ли мир злом?
Не полнится...
А то вдруг появится какой-нибудь Великий инквизитор из средневековья: «Кто тут Христос Второй?! Какого черта вернулся? Ступай себе с Богом»…
Да, собственно, Люб и не настаивает на роли нового Христа. Все это Катина выдумка. Счастье, что Люб об этом ничего никому не сказал. Не произнес вслух. Но и отречься от этой роли уже не может. Вот чудо! Выйти за пределы роли, с которой сжился и духом, плотью, оказывается нельзя. Только кажется, что живешь в той роли, а на самом деле роли давно уже нет, просто живешь как живешь, по своим заповедям... выверенным жизнью, по совести, и считаешь себя не хуже Бога.
Жизнь дана для того, чтобы в конце пришло совершенство, равное Богу, и каждый в меру своего ума и сил, любя себя и почитая, должен приблизиться к пониманию этого. А иначе, зачем ум? Спрашиваешь себя, чтобы не слыть дураком в собственных глазах. Хочется, чтобы и человечество это понимало. Отсюда - рукописи заповедей под статуэткой вождя. Не дай Бог пожар! Срочно, нужно срочно все размножить, растыкать по разным углам, разным местам, концам города. Переводчики, Люб уверен, сами найдутся. Было бы глупо вдруг попасть под трамвай или врезаться на «Мерседесе» в грузовик.
Принуждать человечество жить по своим заповедям (диктатура совести!) Люб не собирается. И все-таки есть какой-то страх: вдруг все зря? А как проверить? Ведь прийти через пару тысяч лет на эту землю так же нельзя, как невозможно войти в одну и ту же реку. Так вот зачем понадобился Катин живот! Сын - вот остановленное время. И судья его земных дел. Значит, во имя отца и сына - и святого духа...
А что там творится за окном? Лето. Июнь прохладный, не жаркий, Катин июнь. Люб сидит у окна, ноги на подоконнике, жаль, что курить нельзя. Утро. Иногда прямо-таки тоскует по деревне, по парному молоку, особенно тоска заедает по утрам, когда раздается стук в стенку, и Люб ждет глухого окрика. «Борода, эй, Борода...» Словно из преисподней, этот угрюмый и настырный голос: «Эй, Борода»... Это сосед, который преследует Люба вот уже больше года, надо же было как-то весной встретить его в пивнушке. Пили пиво, болтали, оказалось - соседи. С тех пор раза два на дню сосед стуком и своим окликом приглашает Люба к себе. Иногда он рвется в запертую дверь и, чтобы уберечь от его настойчивого общества Катю, Любу приходится идти к нему в гости, пить пиво по утрам и слушать рассказы о жизни. Прежде это даже нравилось Любу. Ему нравилось втолковывать неугомонному соседу свои заповеди, которые тот, веселый спорщик, с умным видом выслушивал, находил в них, как ему казалось, множество изъянов и затем, пользуясь одному ему подвластной логикой, разносил эти заповеди в пух и прах. Сначала Люб с улыбкой слушал соседа, потом приходилось терпеть, и вот терпению настал конец. При всем своем огромном желании полюбить соседа, Люб возненавидел его. Люб не мог подавить в себе эту ненависть, хотя внешне казался спокойным и, казалось, с радостью встречался с соседом. Но по утрам, ровно в шесть ждал стука в стенку и его зычного: «Эй, Борода...» И, если стука не раздавалось, Люб досадовал: как же так, что случилось?
Сегодня тоже стука не было. Люб сидит в своей излюбленной позе с заячьей шкуркой на пояснице, любуется утром. Трубку бы! За что же он ненавидит соседа? Неужели только за то, что тот стучит в стенку? Сказать по совести, Люб точно знает, за что он не терпит соседа: тот не признает его заповеди. У него тысячи аргументов против, и Люб ясно видит промахи соседа. Надо надеяться, что Люб что-нибудь придумает.
- Эй, Борода!..
Наконец-то! Почему с таким опозданием?
Теперь можно не ожидать, можно, наконец, чем-нибудь заняться. Нужно только ответить соседу.
Люб берет с подоконника бутылку, откупоривает и пьет пиво в одиночестве. Трубку бы! Окно открыто, и можно бы закурить, но Люб дал слово. Глоток пива - это пожалуйста. Пора, дорогой мой, обратиться к повседневности. Сначала влажная уборка всех комнат. Это и есть утренняя зарядка. Дверь приоткрыта, и легкий сквознячок вяло колышет приклеенные вырезки на зеркале, они приятно шелестят. Скоро можно будет очистить от них стены, двери, зеркало.
Пора, наконец! До рождения сына нужно успеть все-таки родить свой завет. Итак, значит, утренняя зарядка. Где же швабра? Катя еще спит. Сегодня уже десятое. Или двенадцатое? Встреча с редактором тринадцатого. Значит, завтра? Люб не волнуется, все готово. Осталась последняя страничка, так сказать, Апокалипсис, которую он уже давно обдумал. Он знает, что ждет человечество: никакой это будет не Апокалипсис, а рай, земной рай. Нужно только убедить таких, как Тима. Ну, да ладно...
С вечера у Кати начинаются схватки, «Мерседес» готов. В четыре утра Катя рожает девочку. Все в порядке - нормальные роды, хороший вес, все, так сказать, о’кей, и Любу нечего волноваться. Он едет домой и, счастливый, засыпает. А ровно в шесть раздается стук.
- Эй, Борода! Ты слышишь меня?
Люб не может не слышать, он орет:
- Иду!
И грохает, грохает кулаком в стену, грохает так, что сосед немеет. Тима не понимает причину этого ора и, когда слышит удары в дверь, пугается.
- Тима, открывай!
Тима открывает и видит радостного босоногого Люба с бутылкой шампанского в одной руке, с фужерами в другой.
- Тима, - орет Люб, - у меня дочка!
- Ага! Ну, что?! - говорит Тима.- Я же говорил, а ты мне: сын да сын... Заходи! Зачем ты притащил фужеры?..
***
Ты, как гнус, как ржа... Как какая-то там зараза, ты сидишь на вые жизни и уже расползаешься по лицу планеты, тесня жизнь и марая ее своей сажей, безобразя своими безумными, худогрудыми идеями, роя кротьи ходы, штольни и штреки, гудя гудом своих металлургических монстров, дымящих трубами.
Ты как горе...
Тонкая, совсем невидимая с высоты, ничтожная и жалкая пленка плесени на лице планеты.
Ты как болезнь, как чума...
Застилая ясные взоры жизни жуткой катарактой своих побед, черным бельмом своего бездумья, вырывая с корнями буйную шевелюру лесов, травя луга и пашни, утверждая власть пустыни, ты преуспело и в нечеловеческих пытках: ты сдираешь живую кожу с лица планеты, угрожаешь пустотой, голой пустотой угрожая миру, оставляя только струпья проказы...
Ты, как стригущий лишай...
У тебя трещины на губах, а в уголках рта - заеды. И зубы - как жернова, грязно-бурые жернова, крушащие, но и крошащиеся... И все это черное, мертвечинное дело тебе по зубам. А пасть у тебя - осклабившаяся. В угрюмо-уныло-убогой ухмылке. Но рот твой, черный твой рот не затягивается паутиной, хотя ты - как паук.
Ты как раковая опухоль...
Прыщи твоих нефтяных вышек, тяжесть гор твоих терриконов, оспины твоих карьеров, вялые ноздри забоев, бородавки свалок, язвы помоек, мокнущая экзема болот...
Ты как сифилитический шанкр...
Где твои веснушки? Где блеск твоих очей, запах вымытой кожи, где чистые ее поры? Где твой смех, где твои песни?..
Провал твоего рта, запавшие щеки, опавшие плечи и обвисший фалл... Разве ты можешь кого-нибудь оплодотворить, вдохнуть новую жизнь, одухотворить кого-то?.. А твои обвислые мохнатые уши, разве способны они расслышать симфонию утра?
В твоей груди уже не слышно гула горячего сердца, и не бьется
уже на твоем виске ниточка живого пульса, а дыхание твое зловонно. Ты настолько дико и глупо, что удовлетворение любопытства повседневности для тебя гораздо важнее осознания бессмысленности собственного существования. И знаешь, конца этому не видно...
Беременное идеей самоспасения, ты еще надеешься на что-то. На что, собственно? Разве не ясно, что человек создан лишь для того, чтобы изо дня в день настойчиво и твердо идти вперед и, не щадя жизни, тупо развивать какое-нибудь тупиковое направление? А едва находится какой-нибудь умник, какой-нибудь там Сократ или Иисус, Джордано Бруно или, скажем, Моцарт, и ты готово тут же отравить его, распять на кресте или сжечь дотла: нечего высовываться!
Ты, человечество, непобедимо в бедности своего ума...
 
Люб курит, думая... Четвертый час ночи. Попить чайку? Люб встает, идет в кухню... Ему больше не хочется шушукаться с человечеством наедине. К тому же у Люба для него давно наготове плеть.
Плеть или петля? Может, новая клеть?
Или, все-таки, совесть?
***
Часы с боем, которые Люб недавно отремонтировал, снова, остановились, а Любу кажется, что остановилось время, что ничего в жизни не меняется, и так было всегда.
Он просто уверен в этом: жизнь не имеет смысла. И все попытки образумить человечество, которое как плесень облепило планету, не стоят и ломаного гроша. Ему просто лень шевельнуть пальцем, сделать махонький шаг, шажок в сторону собственного счастья...
Попытка выбраться из клетки Христа, выйти за пределы его морали, вооружившись какими-то границами совести, о которой никто не имеет ни малейшего представления, эта попытка чревата, крахом. Мир-таки полнится злобой, злом... Это Люб теперь знает точно. Из собственного опыта, о котором он помалкивает.
Он теперь понимает, что зря все это затеял, зря. Поучать человечество?!! Да кто он такой?
Слава Богу, что не сошел с ума, что пришло понимание...
Слава Богу...
И хотя время, кажется, остановилось, проходят годы, и теперь Люб с радостью занимается тем, что вместе с Катей и Дашей жгут костры. Дашеньке нравится, она просто бесконечно счастлива, когда видит сизые вьюнки пламени, которые вспыхивают как звезды, когда она своими крохотными ручонками листик за листиком подбрасывает в жар камина заповеди Люба...
И Люб, любуясь этим зрелищем, тоже бесконечно счастлив...

ОХОТА НА МОТЫЛЬКА 
Я без тебя совсем.
Я без тебя вообще..
Нет у меня проблем,
Есть миллион вещей
Есть миллионы дел
За день решаю все
Я без тебя - совсем...
Я без тебя - вообще..
Я без тебя не здесь.
Я без тебя не та.
Крови тугая смесь
Сердце частит не в такт
Жизнь заставляя петь,
Гну бытиё в дугу..
Я без тебя не здесь.
Я от себя бегу.
Мир без тебя бледней.
Жжет мне ступни стерня.
Мне без тебя не петь.
Я без тебя - не я...
 
 
... И, конечно же, рокот грома среди зимы. Снег, морозище лютый, ночь - и вдруг гром, гроза... Быть беде? Сама по себе гроза не страшна, страшен ее предупреждающий знак, ее крик среди сонной зимы. Мы не слышим этого грозного знака неба, куда там - мы счастливы. От счастья мы просто слепнем, глухие ко всему...
- Я еще хочу, еще... - терзает меня моя Настенька, ластясь и прижимаясь ко мне всем своим цепким тельцем, своей ласковой кожей, - ну же, Андрей... Господи, как я ее люблю!
- Слышишь - гроза, - произношу я. - Зимний гром - это предвестник...
- Да ну ее, Андрей... Андрей...
Она просто истязает меня своим нетерпением. Но я ведь... я же не отказываюсь, я ведь сколько угодно... Я так люблю свою Настеньку, я готов.
- Настенька, - шепчу я, тут же забыв о грозе, - ах, Настенька... Ты у меня такая, ты... знаешь...
Мои губы, едва касаясь ее маленького ушка, шепчут какие-то теплые слова, а кончики пальцев, пальцев слепого, уже читают трепет ее кожи, ее бедер, пупырышки желания...
Мне следовало бы ей сказать, что только работа, работа до изнеможения, может длить вечно наше счастье, только работа... Мне бы сказать ей, что этот гром...
Не сейчас же!
Потом мы спим до светла, до тех пор, пока не звонят в дверь. Скоро полдень, и нас приглашают на лыжную прогулку. В лес, где корабельные сосны и ели в снегу... А мы еще не успели позавтракать. Я наспех готовлю яичницу, варю кофе, который несу Настеньке в постель, и, когда она с удовольствием опустошает и тарелочку с золотой каемочкой, и керамическую чашечку (Настенька без ума от кофе), мы решаем: а ну ее, эту лыжную прогулку!
- Мы остаемся! - ору я, когда в дверь снова звонят, и мы остаемся в постели. К черту лыжные прогулки! Я так люблю свою Настеньку, милую Настеньку, я просто не представляю себе жизни без нее. Я бы просто умер без нее...
- Ты никого никогда так не любил?
- Никогда... никого...
Мне ведь никто не нужен. И вообще: все, что я делаю - я делаю для тебя, живу для тебя, работаю... Все мои рассказы, и повесть, и пьеска, и стихи... И последний cвой роман я посвящу тебе. Я до сих пор не знаю, о ком буду писать, еще не решил, я ищу героя. Я знаю, что он будет грубым, неотесанным, злым, просто диким. С дикими инстинктами, дикими ухватками, как вышедший из джунглей Тарзан. Таких любит читатель, такие пользуются спросом. Их ждет успех. Это значит, что успех ждет и нас с Настенькой.
- Ты, правда, никого так не любил? - спрашивает Настенька еще раз, придя в себя, лежа с закрытыми глазами и улыбаясь. - Скажи?
- Вот тебе крест...
К вечеру, ошалев от любви и уже просто выбившись из сил, я беру себя в руки: нужно работать. Две-три странички хорошего текста, остроумный диалог, сверкнувшая блестка юмора - это такой тяжелый труд. Это не то, что обтесать какое-нибудь полено или положить кирпич в кладку. Хотя работа лесоруба не менее увлекательна и прекрасна...
- Настенька, я поработаю?
Она как раз приподнимается на локте, открывает глаза.
- Ты сам сказал - гром... Знаешь, я заметила: как только ты берешься не за свое дело, Бог подает тебе сигнал. Ты написал рассказ - и случился пожар, ты написал какую-то пьеску - и сломал себе руку. Теперь ты взялся за роман - и вот тебе зимняя гроза. Когда ты его закончишь - ждать землетрясения? Или потопа? Ты мне сам говорил, что упрямство - это признак...
- Тупости, - произношу я, - ты права, Настенька.
Этим меня не оскорбишь, не проймешь, я знаю себе цену.
Она склоняет мне на грудь свою умную головку, ее короткая стрижка щекочет мне губы, а она продолжает:
 - Зачем тебе, хорошему врачу, эта писательская затея? Ну, правда, Андрей, зачем? В клинике у тебя любимая работа, ты пользуешься успехом, тебе неплохо платят...
- Настенька...
- У тебя светлый, маленький дом, какой ни есть, а свой, ты можешь позволить себе...
- Настенька...
- Ну что "Настенька", разве я не права? Ты бы лучше...
Это поразительно: все мои друзья лезут с советами, подсовывают мне какие-то нелепые идеи... "Ты бы лучше..." Да откуда им знать, что для меня лучше, что хуже?
- Ты права, - мирно произношу я. - Но ты ведь знаешь меня...
- Ладно, - говорит Настенька, легко принимая мое решение, - иди в свой кабинет, но помни: гром уже грянул...
- Что ты имеешь в виду?
- Не знаю, Андрей...
И я ухожу в маленькую, тихую комнатку, чтобы писать свой великий роман.
Мне нужна слава? Нисколечко. Но я не могу не испытать себя, не попытать счастья и на писательской ниве. Сказать правду - мне до чертиков надоели ноющие, ойкающие больные с их грыжами, сколиозами, вывихами и прострелами. Я уже по горло сыт их крипторхизмами, геморроями и ректальными свищами. Хватит! Пора произнести себе вслух это "хватит"! И себе, и всем.
- Хватит! - произношу я, захлопнув за собой дверь и прислушиваясь. Как это решительно и прекрасно звучит!
А Настенька уходит в гости, где нас уже давно ждут. Через часик-другой, обещаю я, приду и я тоже, а пока мне нужно с чего-то начать.
Я усаживаюсь поудобнее, беру в левую руку исписанный листок, в правую - чашечку кофе, и снова прислушиваюсь: тишина. Прекрасно! Далекие звуки гулко грохающего барабана и ничего больше. Может быть, мне мешает яркий свет? Но это дело поправимое. Нужно слегка повернуть настольную лампу... Очки! Где же мои очки? Очки - на месте. Наконец, я читаю первый лист своего первого романа. Затем ставлю чашечку на блюдце и рву лист пополам. Складываю половинки и снова рву. Не годится. Мне нужно слово, первое слово, первая строчка. Мне нужно что-то жгучее, интригующее. Первый абзац. Первый абзац - это половина дела, начало успеха. A good beginning is half the battle. Нужно что-то такое... Злое, острое, терпкое...
"- Соль подай..." - пишу я.
- Соль подай...
Я произношу это вслух и встаю. Беру чашку и, отпив глоток кофе, снова произношу эту первую фразу. Пробую ее на слух. Неплохо. Звучит прекрасно. И сколько власти! Ослушаться нельзя, неповиновение невозможно. Вот она, первая фраза, вот он, стержень романа. Я комкаю и этот черновой лист и не записываю больше ни строчки. Сегодня мне уже ничего не нужно, и я могу идти к друзьям, к своей Настеньке. Я уже не забуду эту фразу.
Когда мы поздно ночью, шумные, веселые, пьяные и еще не уставшие от счастья, вваливаемся домой, я срываю со своей Настеньки лисью шапку, сдергиваю с ее тельца лисью шубку, беру Настеньку на руки...
- Я так счастлива, Андрей...
Я несу ее в нашу спаленку.
- Слушай, Андрей, давай выпьем.
- Потом...
- Нет-нет, - она соскальзывает с рук, - нет, сейчас.
Ах, Настенька...
В кухне мы сидим и пьем горячее вино, потом нам вдруг захотелось мяса, мы едим его с хреном, с горчицей, горькой до слез...
- Соль подай...
Я бросаю эту грубую, властную, диктаторскую фразу между всплесками смеха, тихо, невзначай, ни тоном, ни жестом не нарушая праздника. Мне не нужно ничего слышать, я даже не поднимаю глаза, а всем своим внутренним чутьем ощущаю, как разрушена радость. Защитившись куском мяса от ее взгляда, поднимаю глаза и, все еще дурацки улыбаясь, смотрю на Настеньку. О, Господи! Ее глаза - словно детский крик. Затем слезы.. Что, собственно, случилось, что произошло? Я этого не произношу, но всем своим видом спрашиваю: в чем дело? Я предвидел, я ожидал, я знал, что за этим моим "Соль подай..." последует ее растерянность, но чтобы слезы...
- Настенька... - я выражаю искреннее удивление.
Теперь она плачет громко, надрывно, просто взахлеб, давая волю слезам. Я заботливо, с чувственным участием подхожу к ней, беру ее хрупкие, дрожащие плечи, стараясь утешить, а с ней приключается истерика...
Вечер пропал.
Я старательно и как только умею нежно и ласково пытаюсь искупить вину в постели, и это мне удается, но заноза моих соленых слов засела у нее в сердце, я знаю. Нет никакого резона лезть к ней в душу с извинениями, глупо звучат и мои примирительные шуточки... Единственное утешение для меня, единственная светлая радость - я нашел верную фразу. Ведь Настенька так чувствительна к грубости, лжи, фальши. Ее не проведешь, не обманешь...
Не выдать бы только своей радости.
Одолев наконец тихие слезы, которые хрустальными озерцами нет-нет и появляются в ее глазах, Настенька, все еще всхлипывая, произносит:
- Никогда, слышишь, Андрей, никогда не говори со мной таким тоном.
- Да, родная моя, да, моя нежная, никогда...
Я все еще вынужден утешать ее.
- Обещаешь?
Я обещаю. Я обещаю, даю слово, даже клянусь и, когда она наконец засыпает, выхожу из нашей спаленки. Иду к себе и включаю настольную лампу. Свежий, просторный лист бумаги, карандаш, ластик под рукой...
Итак, первая фраза готова. Я не пишу ее, я помню. Целый час я сижу, думаю, чешу затылок и мучаю ластик, а листок по-прежнему остается чистым. Я до сих пор не могу представить себе своего героя. Грузчик, лесоруб, горновой... Кто он? Я знаю только одно: он должен быть сильным, крутым, соленым, злым... Еще битый час я сижу со своими мыслями в кухне, ем заливную рыбу, пью терпкий чай и иду спать. Иду к Настеньке, так ничего и не придумав. Оказывается, выдумать героя для большого романа не так-то просто. Гораздо проще забраться к Настеньке под теплое одеяло, прижаться к ней всем телом и, замерев, слушать, как она, что-то капризно буркнув во сне, мирно дышит. Что может быть прекраснее, чего еще желать? На кой мне сдался этот роман, этот злополучный герой? С этими мыслями я и засыпаю.
 
Как и все радости мира, наша рождественская лесная сказка кончается быстро, пора домой. Тяжелый быт большого города, убогие будни врача. Настеньке тоже несладко. Ей уже двадцать три, и все эти пять лет нашего знакомства так и не внесли ясности в наши отношения. Жениться на ней? Но у меня еще нет крепкого дома, где она могла бы быть полновластной хозяйкой, нет и положения в обществе, а моя зарплата... Мне надоело жить на эти взятки, презенты, на эти подачки. Мои друзья приспособились, и, кажется, даже счастливы, а я не могу. Жениться на ней, чтобы потом каждый день выслушивать ее упреки, видеть ее грустные глаза, ее слезы? Нет уж! Женщины в этом все одинаковы: они терпеть не могу бедных мужчин. Это правда. А я не беден, я просто нищ. И вот мой роман, мой спасительный роман... На него я делаю ставку. Единственная надежда - мой талант. Я верю, да, верю...
Февраль уже на исходе, веет теплом, и я ощущаю нехватку времени. Вдруг оказывается, что завтра выходной, а то и праздник какой-нибудь. Или обнаруживается, что замшевые перчатки, которые я только вчера купил Настеньке, уже сегодня не модны. Не радует и новое назначение, новая служебная ступень. Я много работаю, работаю до чертиков в глазах, твердо зная, что занимаюсь не своим делом.
Все эти зимние дни и ночи я вынашиваю сюжет в голове, как вынашивают единственного ребенка. Мой плод зреет. Я представляю себе героя этаким здоровенным детиной, мысленно рисую его образ и все время примеряю к своим знакомым. Среди них я ищу для него тело, наделяю его их привычками... Потом я нахожу, что все мои усилия - чепуха. Никто из моих знакомых не годится на роль героя. И я ищу его снова и снова...
А Настенька уже распахнула свою душу весне, ее милый носик покрылся веснушками. Ах, Настенька...
Я тороплюсь, мучаю себя, не даю себе продыху. Тщетно. И вот я уже пью в одиночестве. Облюбовал дальний столик в углу, и официант легко и непринужденно говорит мне "ты".
- Слушай-ка, плюнь ты...
- Ага, - произношу я и наполняю рюмку.
Я, как всегда, выпиваю свой графинчик, ужинаю и последним ухожу домой. О, горькое вино творческих мук! Настеньке очень не нравятся эти мои попойки. Она не переносит запаха водки.
- Знаешь ли, так можно докатиться...
- Но...
- Никаких "но"! - решительно восклицает Настенька, - мне не нужен в доме выдающийся писатель-алкоголик, я не собираюсь терпеть...
И я снова ищу общества официанта.
 
Половина восьмого вечера - это странное время суток, когда маешься бездельем. Спать еще рано, а что-либо начинать уже не хочется. Слоняешься из угла в угол, затем берешь в руки какую-то книгу и пытаешься читать. Зачем-то включаешь телевизор и, убрав звук, смотришь, как неуклюже открываются рты у поющих. О чем они поют? Ответа не ищешь, одеваешься и идешь куда-нибудь.
Какой-то чудак уселся-таки за мой отдаленный столик, уселся на мой стул. Я с порога замечаю его, но сейчас не нуждаюсь в собеседниках. Пока я к нему иду, официант, распинаясь в извинениях, что-то щебечет о своем бессилии, вот-де пришел этот хромой, уселся за твой столик, на твое место, и ничего с ним не поделаешь... Сидит уже целый час, как пень, и даже ухом не ведет на мои просьбы.
- Ладно, - говорю я, - оставь его...
Мне любопытно, что это за птица.
- Ты извини...
- Принеси графинчик... И мяса.
Я подхожу и, ни слова не произнося, усаживаюсь на соседний стул. Боже, какие у него огромные руки! Они первыми бросаются мне в глаза, его руки, крепкие длинные пальцы с кустиками черных волос, змеи крупных вен, длинные ногти, небрежно стриженные, с белыми полулуниями у оснований... Руки кузнеца, но и ваятеля. Такие созидательные пальцы. Левая рука уверенно-спокойно, словно отдыхая, лежит на столе, в правой - пивная кружка. Он делает вид, что не замечает меня, потягивая свое пиво, уставившись в окно. Я тоже помалкиваю, наблюдая за ним исподтишка. Может быть, он станет прототипом моего героя? Эта мысль приходит мне в голову каждый раз, когда я встречаю что-то неординарное в человеке, ну хоть какой-нибудь намек на оригинальность. Я вижу его тяжелую на вид, причудливо изломанную, с красивой белой ручкой черную палку, мешковатый свитер, копну давно не знавших расчески волос, бородатое лицо, и уже нутром чую, что это он, мой герой. Я не знаю, откуда такая уверенность.
Даже громкая музыка, которой я бы с наслаждением заткнул рот, меня не злит..
Я хотел бы увидеть глаза, но взгляд его по-прежнему устремлен в окно, за которым давно сгустились сумерки. В ожидании официанта у меня есть возможность понаблюдать за соседом, и я все больше утверждаюсь в мысли, что это тот, кого я искал.
- Пиво ничего?
Я решаюсь на вопрос, чтобы услышать его голос. Он только кивает в ответ, не отрывая глаз от окна. И внешний вид, и манера держаться, и то, как лежит его левая рука на скатерти, словно отдыхая, свидетельствуют об окончании моих душевных мытарств. Неужели я снова обрету прежнюю уверенность и вожделенный покой?
Я хочу слышать его голос.
- Вы не возражаете, если я закурю?
Не отрывая кружки ото рта, он равнодушно дергает плечом: кури сколько угодно. Мне нравится его угрюмая неразговорчивость. Примерно таким я его и представлял. Он просто весь вылеплен из теста моих мыслей, соткан из жил жизни точно таким, какой может, наконец, удовлетворить мое воображение. Роясь в карманах в поисках сигарет, я все еще любуюсь его руками, широкой костью запястий, полнокровным бугром Венеры. Меня так и тянет взять его руку и изучить на ней линию жизни. Линию ума, линию сердца... И хотя к хиромантии я отношусь снисходительно, я наверняка знаю, что его ладонь исчерчена не линиями, а просто бороздами, бороздами ума, силы, таланта, честолюбия... Жизнь распахала ладони глубоко и верно, предопределив его судьбу, и вот он в расцвете сил, в середине собственной жизни сидит передо мной с кружкой пива в руке. Как же он зарос! Черные густые вьющиеся волосы, рыжая борода с ниточками проседи. А вдруг я ошибаюсь? Вдруг я только рисую его себе таким, а он окажется совсем заурядным, этаким любителем пива с незатейливым прошлым и безо всякого будущего? Я пугаюсь этой мысли, а он берет щепотку соли и бросает ее в рот. Из зарослей усов показываются ровные белые зубы, крупные, как у коня. И пахнет от него конем, конюшней. Может быть, он цыган? Конокрад? Он допивает пиво и лениво облизывает усы розовым языком. Теперь я ищу свою зажигалку, а к нам уже спешит официант. Он приносит графин с вином, мясо с картошкой, два огромных ломтя мяса, на которых еще пузырится горячий жир и от одного вида которых текут слюнки. Я смотрю на соседа и вижу, как он пожирает глазами мое мясо. Затем закрывает их и, дернув кадыком, который импульсивно шевельнулся под воротом свитера, прикрытого бородой, берет кружку. Я не могу видеть его кадык, я просто знаю физиологию голода. Голодные рефлексы у всех одинаковы. Значит, не цыган. Цыгане не терпят голода.
Когда официант уходит, я предлагаю:
- Хотите вина?
Видимо, его больше интересует мясо, но он молчит, ничем не выражая к нему своего отношения, ставит наконец пустую кружку на стол и встает. Мать честная! Какая громада!
Он сдергивает со спинки стула жупан, надевает, долго роясь в карманах, добывает измятые бумажки, жалкие рубли, кладет их на скатерть и, прихватив свою увесистую палку, идет к выходу. Я не догоняю его, не боюсь упустить: еще увидимся. Откуда такая уверенность, я не знаю. Круто припадая на правую ногу и опираясь на палку, он, громадный, идет между столиками, качаясь, как огромный маятник... Хромой! Такой герой не входил в мои планы. Он не оглядывается, не приостанавливается у зеркала. Прохромав мимо, решительно дергает дверь и пропадает в темноте. Он ни разу не посмотрел мне в глаза, ни о чем не спросил... Да и с какой стати? Я для него случайный сосед по столику, предложивший выпить вина. Таких - пруд пруди...
Моя сигарета заждалась огня, и официант уже тут как тут
- Как это тебе удалось?
Что он имеет в виду?
Я прикуриваю, а он, сунув зажигалку в карман, наполняет фужер розовым вином.
- Выдворить его так быстро.
- Я предложил ему вина.
- Да, - произносит официант тоном знатока, - гордецы чаще живут впроголодь. Я часто вижу таких, гордых...
Небрежным движением руки он отодвигает в сторону измятые рубли, сметает салфеткой несуществующие крошки и добавляет:
- Гордыня - глупость, смех просто, не правда ли? К тому же - грех.
Мне хочется побыть одному, поэтому я не поддерживаю разговор, а он, психолог, ни слова больше не произнося, накрывает ладонью скомканные рубли, сгребает их в кулак и, сунув кулак в карман, уходит.
Только теперь я ощущаю настоящий голод, кладу сигарету в пепельницу и пью вино. Затем набрасываюсь на подостывшее мясо. Единственный раз на долю секунды мы встретились глазами с моим хромым, а я все еще чувствую этот взгляд. Я не могу объяснить, что в нем такого особенного, но и забыть не могу.
Придя домой, я рассказываю Настеньке о своей удаче. Наконец-то мне повезло! Знаешь, говорю я, он удивительный тип, этот хромой. С виду он кажется грубым и неотесанным, и все же глаза его выдают: в них светится какой-то загадочный ум. В них нет суетливости, нет даже любопытства, мир для них ясен, как день. И ты бы видела его руки...
- Я просила тебя не приходить домой пьяным...
- Мы посидели в кафе... У него взгляд беса, пронизывающий насквозь. Знаешь...
- Брось, Андрей. Зачем ты мне о нем рассказываешь? Ты бы лучше...
Опять она за свое. Это невероятно, но мысли о хромом приходят мне в голову даже когда я целую ее и - удивительно! - даже в момент божественного наслаждения, которое я испытываю, купаясь со своей Настенькой в ласках любви.
О том, что я могу его больше никогда не увидеть, я не думаю. В новую встречу я безусловно верю. А как же! Но на сегодня достаточно впечатлений, да и время позднее.
Моя Настенька лежит рядом, дыша как ребенок. Я вижу красивую шею с большой родинкой, ее милое плечико, модно стриженный затылок. Устала, бедняжка... Я тоже притворяюсь спящим, лежу без движений...
- Андрей...
Она поворачивается ко мне лицом и, напрягая свое тугое тельце, вытягивается дугой, и секунду-другую лежит, замерев, как пантера перед прыжком (я знаю эти ее штучки). Я - мертв. Я делаю вид, что сплю, но только делаю вид, готовый ко всему, ко всем ее милым выходкам, ее капризам, ее желанию...
И вот пантера прыгает!
- Андрей!..
Она вскакивает и тут же обрушивается на меня, точно лавина, нежная лавинка, ласково впиваясь в мою кожу перламутровыми ноготками.
- Андрей!..
Господи, сколько же в ней жизни... Я - сплю.
- Я знаю, что ты не спишь, знаю...
Попробуй тут уснуть. Я ведь догадываюсь, чего она сейчас потребует. Настенька распаляет себя, терзает мою кожу, и вот я уже слышу:
- Я еще хочу, Андрей, еще, еще...
Ах, Настенька... Я открываю глаза.
- Я не могу уже...
- Можешь, можешь, можешь, можешь...
Она царапает мне кожу, кусает губы... Больно же!
 - Можешь, можешь, - шепчет она, - я знаю, знаю...
 Затем, стеная и неистовствуя, она истязает мое тело, мою вновь ожившую и лопающуюся от желания плоть, лихая наездница, сущий порох... Ах ты, моя ненасытница...
Она просто вышибает из головы все мысли о герое, опустошая память, сатанея в беспамятстве, как в пляске святого Витта и, наконец, истомившись и насытившись, замирает. Бешеная ее кошачья стихия стихает.
И тут оживаю я...
- Не дыши мне в затылок, мне жарко...
Она сбрасывает с себя простыню и отодвигается... Затем мы лежим какое-то время в тишине, счастливые, просто преступно счастливые, моя Настенька засыпает, а я тихонечко рассказываю ей сказку о каком-то хромом, тихую сказку, которую дарю ей на ночь, рисуя своего героя светлыми добрыми красками...
- Слушай, - едва слышно говорит она, - зачем ты мне все время о нем рассказываешь?
- А кому же я еще могу рассказать?
- Ты бы лучше мне спинку погладил.
Я глажу.
- Я хочу спать, Андрей, я уже сплю. Ты рассказывай...
Я рассказываю, нежно глажу ей спинку, плечи, кутаю ее в простыни... Ах ты, моя труженица!..
Не знаю, как бы я жил без своей Настеньки.
 
На следующий день я убегаю с работы пораньше, спешу в кафе и, усевшись на свое место, весь вечер жду. Нет моего героя. Я спрашиваю официанта, не заходил ли мой гордец. Нет, не заходил. А видел ли его официант когда-либо прежде? Нет, не видел.
Во всяком случае припомнить не может. С каждым скрипом двери я поворачиваю голову...
Изо дня в день я ухожу с работы, провожаемый взглядами сослуживцев, их колкими шуточками, шныряю вблизи кафе по весенним улочкам в надежде встретить моего хромого... Нет его. Я с ног валюсь от усталости, грублю прохожим, позволяю себе орать на пациентов, то и дело заглядываю в кафе и немо вопрошаю официанта: не было?
На это он только разводит руками и виновато улыбается.
- Я упустил его, - жалуюсь я Настеньке.
- Да черт с ним, с твоим хромым... Найдешь себе слепого.
Я злюсь на Настеньку.
Поздним вечером я пытаюсь написать его портрет, рисую его, так сказать, внутренний мир, рассказывая о нем Настеньке и вызывая ее недовольство. Но мне не с кем больше поделиться своими горестями. Я упрямо творю своего героя, мучая свое воображение, и твердо знаю, что без встречи с ним я обречен на неудачу. Все мои потуги шатки, хилы, хлипки...
Ночью я пишу, а утром, прочитав, рву написанное.
Я встречаю его к исходу второй недели поисков. Он сидит за нашим столиком на моем стуле и вяло тянет свое пиво. Я замечаю его с улицы через окно, спешу к нему и готов расцеловать.
- Ты где пропадал? Привет...
Я сердито набрасываюсь на него, как на старого знакомого, зло упрекаю тоном и всем своим видом: что ты себе позволяешь?.. Мое "ты" его не ошеломляет, а рассерженный вид, как я вскоре понимаю, ему начихать на приветствие он все-таки отвечает кивком головы, но вопрос оставляет без ответа.
- Ты есть хочешь? Я угощаю.
Ну и несет же от него.
- Можно...
Это его басистое "можно" просто ласкает слух. Я его расшевелю! Я уже знаю, на какой крючок его поймать, какую наживку ему подкинуть - мясо! Почему я думаю, что он всегда голоден? Я заказываю традиционный графин вина и три порции мяса. Ему - две. Я не знаю, есть ли у него дом, семья, и готов привести его к себе, только бы он не сбежал. Мне нужно, чтобы он хоть немного приотворил окошечко в свой мир.
- Так где же ты пропадал? - повторяю я свой вопрос, располагаясь поудобнее и заглядывая ему в глаза.
Теперь и он какое-то время рассматривает меня. На вопрос не отвечает. Какое ж, однако, удовольствие видеть его живым-здоровым. Нет ничего проще, чем выдержать этот холодный взгляд и равнодушно осведомиться, например, о роде его занятий.
Должна же быть у моего героя какая-то профессия.
- Еще пива? - неожиданно для себя спрашиваю я, чувствуя какую-то растерянность под его спокойным нелюбопытным взглядом.
- Что это вы расщедрились? - первый его вопрос. И голос у него такой же ровный и спокойный, как взгляд, с какой-то весенней хрипотцой, приятный баритон, даже бас.
Почему этот голос и этот взгляд держит меня в таком напряжении?
- Мне кажется, - произношу я, - что от порции хорошего мяса вы не откажетесь. Вот только платить вам нечем. Он не принимает мое "ты", не подпускает к себе. Не надо. Зато я попадаю в десятку. Для мужчины нет, вероятно, ничего страшнее, чем объявить ему о несостоятельности. На какую-то секунду он замирает, пальцы левой руки перестают барабанить по столу, он закрывает глаза и опускает лицо. Я жду ответного удара, я готов, я только делаю вид, что ищу глазами официанта. Наконец мой герой поднимает голову и медленно, чересчур медленно, поворачивает лицо в мою сторону.
"Эй, официант!" - я не произношу этого, а только поднимаю правую руку и щелкаю пальцем. А мой герой поднимает веки. Веко. Одно веко, затем, с отставанием на какую-то секунду, поднимается и второе. Это производит впечатление открывающихся глаз у куклы с испорченным механизмом. Жуткое впечатление, так как я вижу живые, черные, широко посаженные глаза, спокойно наполняющиеся злой ненавистью, глаза с тихим блеском презрения. Я задел его за живое, я рад этому. Только бы он не ушел. Чтобы он остался сидеть, я, не оглядываясь, иду к бармену за сигаретами. Я оставляю его одного, чтобы своим уходом ему некому было высказать презрение. Перекинувшись словцом-другим с барменом, я закуриваю и, сощурив глаза от дыма, искоса ищу взглядом своего гордеца. Он сидит как сидел. Со стороны его мохнатая голова кажется черной дырой в стене. Надо быть с ним помягче, решаю я, пообходительней. Струнки гордости такие тонкие, а души гордецов такие ранимые, это я знаю. Это знают даже официанты.
Подойдя, я предлагаю ему сигарету, и он берет. Тут же подвешивает ее на свою сочную нижнюю губу и, выудив из кармана куртки спичечный коробок, прикуривает. Он с наслаждением втягивает в себя первую порцию дыма, так что, кажется, нет в мире ничего слаще. Все складки его лица и на лбу, и у глаз разом расправляются, веки падают, и на какую-то секунду он замирает. Затем, ни облачка не выдохнув из себя, он снова припадает к сигарете, долго, очень долго пьет ее дым, как из целебного источника, распаляя ее жар и вздымая свою огромную грудь... как же давно он не курил!..
Я тоже закуриваю. Он роняет пепел на куртку, но не замечает этого. Когда он наконец открывает глаза и смотрит на меня, я делаю вид, что изучал меню. А он делает выдох, медленный длинный выдох и теперь тщательно стряхивает пепел с борта куртки. И снова припадает к сигарете. Официант приносит долгожданное мясо. Я тоже голоден и с аппетитом набрасываюсь на еду, а он берет графинчик и наливает в фужеры вино.
- Ах, да... - произношу я, - конечно...
Мы не чокаемся, а лишь приветствуем друг друга поднятием рук с фужерами и выпиваем без тоста. Едим молча. Я еще не слышал от него ни единого слова. Его "можно", которым он признал свой голод, для меня, как мычание мула. Может ли он связать два-три слова в мало-мальски простое предложение, я не знаю. Хотя его черные глаза излучают свет и выказывают просто недюжинный ум и какую-то твердую решимость покорения его души.
- Вы художник...
- Еще винца? - спрашиваю я и вижу, как его рука уже тянется к графину.
- Вы, добрая душа, со всеми так щедры? - неожиданно произносит он, наполняя свой фужер. - А знаете, вы мне нравитесь. Вам что-нибудь от меня нужно?
- Признаться честно - да...
Я произношу это не раздумывая, зажатый в угол его простым вопросом, перечеркнувшим все мои старания, мои тайные планы
- Да, в общем...
- Писатель...
- Ну не так, чтобы...
Мне не нужно теперь ловчить и ерничать, как-то хитрить и что-то там придумывать, чтобы сблизиться с ним. И я благодарен ему за это: так - куда легче, так проще...
Официант приносит мои любимые колбаски с острым соусом, а мы еще не управились с мясом. Правда, мой собеседник уже разделывается со второй порцией и с удовольствием посматривает на колбаски. Кажется, он вот-вот отшвырнет нож и вилку и, потирая руки, набросится на аппетитно поблескивающие, ароматные мясные поджарыши.
- Ну, знаете... - только и произносит он.
Давно же он не ел так много и так вкусно. Я уже готов спросить, как его зовут.
- Знаете, ваша щедрость несколько настораживает, - говорит он и отпивает глоток вина, - что же вам от меня нужно?
- Да в общем-то ничего особенного. Так что можете не беспокоиться.
- Еще вина? - официант, замер в полуобороте, ждет ответа.
- Да, пожалуй... - мой герой смотрит на меня вопросительно, затем спрашивает: - Вы ведь не возражаете?
- Разумеется...
Мне нравится веселость, с которой он произносит слова. Я рад, что расшевелил его, расшевелил-таки, и мясо здесь сыграло не последнюю роль.
Я собирался узнать его имя.
- Значит, вы писатель... Что же вы написали?
Его вопросы в лоб обескураживают меня.
- Да, так...
- Можно узнать ваше имя?
- Я пишу под псевдонимом...
Барабаня пальцем по столу, он какое-то время молчит, затем произносит:
- Эта неуверенность дорого вам будет стоить.
И вот мы сидим, жуем колбаски, запивая вином, весело болтая о том о сем - старые знакомые, со стороны - приятели, не меньше. Для первого раза вполне достаточно. Вино и мясо немного сблизили нас, и все же каждый для другого еще остается загадкой.
- Не могу поверить, что вы это говорите всерьез.
Почему я должен верить ему на слово? Я привык видеть разных людей: вероломных, и лжецов, и притвор... Кто-то из великих сказал, что не видел чудища более диковинного, чем он сам. Человек разнолик, а мой Егор утверждает, что он прост, как палец. С этим я не согласен.
- Давайте-ка лучше еще выпьем, - предлагает он.
- И все же вы мне не ответили...
Я вижу, как он сыто откидывается на спинку стула, вытирая губы салфеткой, затем, приложившись к пиву, изрядно отпивает из кружки. Какое-то время мы молчим, но ведь каждому из нас ясно, так просто мы не можем расстаться. Просто встать и разойтись в разные стороны? Еще чего! Зря, что ли, я накормил его до отвала? Вот и сейчас я вижу, как он тянется к моим сигаретам. С какой такой радости я должен его угощать?
Он закуривает, а я все еще дожевываю свою колбаску.
- Чего же вы все-таки ждете от меня?
Я отрываю глаза от тарелки. Он сидит, откинувшись на спинку, борода, усы, кажется, вот-вот вспыхнут, дымит и сигарета, небрежно удерживаемая двумя пальцами. Прищурив глаза, он наблюдает, как я ем. Чтобы ответить на его вопрос, мне приходится жевать несколько быстрее обычного, затем долго вытирать рот салфеткой. Я думаю, что ответить.
- Станьте моим героем.
Я произношу это ясно, негромко, глядя ему в глаза. Зачем хитрить?
- Ну да... Я это знаю, это для меня не ново. Не понимаю, что во мне находят такого...
Он произносит еще какие-то слова, а я готов уже задать ему новый вопрос. Он давно сформулирован, я только жду момента, чтобы этот мой вопрос не стал последним. Я выжидаю и не слушаю его. Вот момент:
- Скажите, вы неудачник? - При этом я тоже закуриваю, чтобы дым сигареты скрыл мои глаза, и я мог незаметно понаблюдать за ним. Ни единым движением не выдает он своего внутреннего напряжения. Только очередная порция пепла падает с его сигареты на свитер, но это не привлекает его внимания.
Я жду ответа, напряженно рассматривая умирающий язычок пламени спички. Каждый мужчина когда-нибудь должен ответить, удачлив он в жизни или нет, и у каждого, я думаю, на этот счет есть готовый ответ. Жизнь ведь часто задает этот вопрос. Но хватить ли мужества признаться в этом другому?
- Да...
Он все-таки произносит это долгожданное "да", стряхивает пепел с груди и добавляет:
- Удача не всегда была у меня в любовницах. Но какое вам до этого дело?
- Я хочу знать о вас все.
- Вы - просто олух, честолюбивый олух и глупец. В вашем возрасте следовало бы...
- Пожалуйста, выбирайте выражения.
- Вы же хотите все знать обо мне.
- Да, но это не дает вам права...
- Дает.
Он раздавливает сигарету о дно пепельницы и, зачем-то глянув по сторонам, пытается встать.
- Дает, - повторяет он. - Если я ваш герой.
Он благодарит за ужин и прощается. Не удерживать же его за рукав? Мне хочется напоследок лягнуть его.
- Вы поступаете хуже...
- Бросьте... Это вы со своими хромыми взглядами сделали мир слепым. Ваши горбатые души... впрочем, ладно... - Он берет кружку с остатками пива и отпивает глоток. - Ладно, - говорит он еще раз и берет палку, - вы не сердитесь. Я, и правда, не знаю, чем вам помочь. Если у вас до сих пор нет имени, нечего соваться... Ведь уже есть Тургенев, Толстой, Чехов... Есть Стендаль, Флобер, Диккенс, Бальзак, Гюго... Куда вам? К тому же я абсолютный счастливец и в герои не гожусь. Просто мир вокруг вас еще такой дикий, такой девственный. Вот он и есть неудачник. Он - ваш герой, начните с него.
- С кого, "с него"?
Он улыбается:
- Ну, с мира... Извините, но мне, правда, пора.
- Куда это вы так спешите?
- У нас сегодня ничего не выйдет, а мне еще нужно...
- Чем же вы занимаетесь?
- Да вот... живу. Пока, увидимся еще...
Он не подает мне руки, прихрамывая, уходит, а я мучаюсь оттого, что так и не узнал его имени. Егор он или не Егор?
 
- Настя, Настя, Настенька, Настя...
Я кричу с порога, ору так, что Настя вскакивает с дивана и замирает в оцепенении. С белыми от страха глазами, каменная, она стоит в своем коротеньком синем халатике, не смея вымолвить слова... "Что случилось?" - она не в силах задать вопрос, но вида ее вполне достаточно, чтобы понять, насколько она потрясена.
- Что?.. - только и произносит она.
- Настенька, я... я говорил с ним...
Она делает выдох, закрывает глаза и присаживается на подлокотник кресла.
Молчание. Затем она вскакивает и рысью, пантерой бросается на меня: прыг! В мгновение ока она оказывается рядом и ну лупить меня своими кулачонками, царапая ноготками мое лицо, руки... Густая краска ненависти проступает на ее щеках, ее маленькие прелестные ушки горят, а в глазах, ее дивных серых глазах, появляются два прозрачных зернышка слез. Она плачет.
- Настенька...
Она прикрывает лицо своими нежными ладошками, опускается в кресло и плачет.
- Настенька...
Только плечи, ее милые плечи тихонько вздрагивают в моих руках. Я успокаиваю ее, как могу.
- Не смей... не смей мне говорить о нем никогда...
- Хорошо, Настенька, хорошо-хорошо...
- Никогда...
- Никогда, Настенька...
Я утешаю ее, целую, клянусь, трогая то ее руку, то плечо... А полчаса спустя мы уже смеемся, лежим и смеемся, уплетая кукурузные палочки, которые я запиваю пивом, и она тянет пиво из горлышка, я произношу:
- И тогда я помчался в кафе...
- К этому своему бомжу?
- Ага, знаешь... Он...
- Стоп-стоп. Мы же договорились.
Но я хочу, жутко хочу рассказать о Егоре. С кем же мне еще поделиться мыслями, кому же еще я открою душу?
- Ты пойми, Настенька...
- Ты бы лучше...
Я начинаю злиться. Она злится тоже.
- Дай мне, пожалуйста, сигарету, - вдруг просит она.
- Что дать, что тебе дать?
Я ставлю бутылку на пол, бросаю пакетик с палочками и сажусь в постели.
- Си-га-ре-ту, вот что, - объявляет Настенька.
Это для меня открытие.
- Ты куришь?
- И пью, и вообще... Ты бы больше якшался со своим бомжем.
При чем тут бомж и что значит "вообще"?
- Ты сигарету даешь?
Я терпеть не могу курящих женщин.
- Пожалуйста.
Я смотрю, как она заправски да лихо берет сигарету, пристраивает ее в уголке своих персиковых губ и, опершись на оба локтя, требовательно смотрит на меня. Спички! Ах, спички... Где же моя зажигалка? Сделав затяжку и выпустив тонкую струйку сизого дыма, моя Настенька спрашивает:
- Андрей, у меня красивые ноги?
Очередную порцию дыма она выпускает мне в глаза, я щурюсь, а она смотрит на меня бесовским взглядом Джоконды, выжидательно замерев. Трусливая сигарета вяло дымит между двумя пальчиками в ожидании приговора: вот я сейчас возьму ее и вышвырну вон из спальни.
А Настенька сгибает в колене свою прелестную ножку и бархатной кожей прикасается к моему бедру. Она повторяет свой вопрос:
- Правда, Андрей?
Разве на этот счет возникли сомнения? Прежде чем что-то ответить, я беру эту жалкую сигарету и сую в розовую вазу с водой, сиротливо стоящую на столике без роз. Раздается только злое шипение, на которое я не обращаю внимания.
- Послушай, - произношу я, - ты никогда прежде...
- Ты бы больше занимался своим бомжем...
Ах, Настенька, милая моя Настенька...
Она ревнует меня к Егору. Я виноват, я, правда, виноват. Я недостаточно внимателен к ней, сух, а иногда и груб. Я не помню, когда дарил ей что-нибудь. Боже, как она любит подарки! А где мои каждодневные розы, без которых она просто жить не может? Я признаю свою вину.
- У тебя прелестные ножки, - шепчу я ей на ушко, - и ноги, и руки, и глаза, и губы... Ты же знаешь, что нет на свете женщины...
Как же она пропахла дымом! Вообще курить в нашей спаленке - это уже чересчур.
- Что там у тебя в институте, - спрашиваю я, - как дела?
- Ладно, - говорит она, - давай спать...
Только после полуночи, когда моя Настенька утихает, сладко дыша во сне, я тихонечко сползаю на пол и, ступая босиком по паркету, не накинув даже халата, иду в свой кабинет: привет, бомж! Я бы назвал его Егором.
Натянув штаны и накинув на плечи куртку, я включаю настольную лампу, усаживаюсь за стол. А где очки? А где мои войлочные тапки?
Есть и еще вопросы, на которые я тщетно ищу ответы: скажем, когда это Настенька научилась так лихо обращаться с сигаретой? Она ведь терпеть не могла табачного дыма. "У меня красивые ноги?" - это для меня вопрос вопросов. Почему она его задала? Кому еще приглянулись ее прелестные ножки? Ну, да ладно... Мой бомж... Привет, бомж! У меня уже есть первая фраза. Сочная, звонкая, емкая, властная... Что дальше?
Половина третьего...
Я снимаю очки, закрываю глаза, сижу какое-то время без движения, затем беру сигарету. Хочется есть... По пути в кухню я заглядываю в зеркало. Мне не нравится и мое обмякшее, сонное, одутловатое лицо с черными кругами под глазами, и мой маленький курносый нос, сытые губы... А на что похожи мои глаза? Маленькие, злое, невыразительные и потухшие. А этот подбородок, тяжелый и обвисший. Я не нравлюсь себе. А Настеньке? Бутерброд с колбасой, крепкий чай с кексиком, кусочек сыра... Этого мало. Еще чаю и бутерброд с маслом... Теперь можно и закурить. Я иду к себе...
 

Итак, значит: "- Соль подай..."
У меня ведь уже написано несколько строчек. "В правой руке Егора нож, в левой - вилка. Он кладет их на скатерть и берет мясо рукой".
Я назову его Егором.
А как я назову свою героиню? Ксенией? Или Юлей? Может быть, Настенькой? Не могу же я оставить Егора без женщины. Мне трудно представить себе, что этот хромой бомж может нравиться женщинам. Попытка представить себе Егора в постели с женщиной, дурно пахнущего и хромого, вызывает у меня легкую усмешку.
"Своими длинными, крепкими, с кустиками черных волос, грубыми пальцами, - пишу я, - он берет мясо кусочек за кусочком, отправляет в рот и с наслаждением жует, прихлебывая из кружки. Я вижу, как в такт движениям челюсти дергается его борода, а веки его чуть прижмурены[6] в удовольствии, как у наевшегося кота. Затем он тщательно облизывает палец за пальцем и, наконец, берет салфетку". Я не видел этого, но примерно так представляю себе Егора. Обыкновенно люди с таким, так сказать, имиджем, обиженные судьбой и не пригретые Богом, с удовольствием рассказывают о себе, своих обидах, ищут собеседника, делятся сокровенным... Он скрытен. Что ему скрывать?
Сколько раз я давал себе слово бросить курить. Нужно встать, распахнуть окно... Светает. Пятый час утра, пора спать. Что меня еще волнует: как лихо Настенька обращается с сигаретой. Когда она успела этому научиться? Я совершенно потерял Настеньку... Ладно, решаю я, никуда не денется мой Егор. Пора спать. Моя Настенька уже мирно дышит. Оголенное плечико я прикрываю махровым одеяльцем, снимаю штаны и сам ныряю под одеяло. Как приятно пахнут ее волосы, ее кожа... Настенька лежит совершенно нагая, голенькая... Боже, какое все-таки это счастье! Я беру свою Настеньку, беру голенькую, сонную и просто тающую, таящую в себе тихое блаженство. Ах, Настенька... Дался мне этот хромой бомж. Наваждение какое-то. А моя Настенька, ах, проказница! все еще в осаде дивных снов, пробуждается только своей юной плотью, сладко постанывая и что-то тайное лепеча своими прелестными губками. Что же ей снится? Какая тайная сила набрасывает ее на меня сонную, с закрытыми спящими ресницами? Тайная сила инстинкта?
 
Никакие потуги воображения не сравнимы с пастелями живой жизни. Нужно быть сумасшедшим или просто гением, чтобы соперничать с творчеством всевышнего. Я не гений (и, конечно же, не сумасшедший), и мое утлое воображение нуждается в подсказке. Всю неделю вечерами я пишу, читаю, рассказываю Настеньке о Егоре, приучая ее к мысли, что он уже входит в наш дом, живет с нами, на что она по-прежнему морщится, покуривая. Но и привыкает. Бывает, что она даже не слышит меня, и меня это не обижает.
Мне ведь нужно выговориться. В пятницу, как всегда, я даю деру с работы и мчусь в кафе.
Это какой-то рок...
Егор ждет меня. Все-таки ждет. Не думаю, что я для него только объект для насмешек, что только забавы ради он пришел сюда и вот даже привстал, подавая руку. (Почему левую?). Я знаю этих спесивцев, этих честолюбивых гордецов.
- Как вас зовут? - спрашиваю я вместо приветствия.
- Семен...
Только теперь, когда наши руки встречаются, я отвечаю на свой вопрос (почему левую?): мозоль. Я ощущаю просто деревянную твердость всей правой ладони, но никакой силы не чувствую. Просто легкое, дружеское рукопожатие первого знакомства. Как же он скрытен. Не выдают его и глаза. Но ведь зачем-то я ему нужен. Что если он почуял во мне художника и, став героем моего романа, надеется найти признание у соплеменников?
Желание славы ведь немногих оставляло равнодушными. Я никогда не поверю тому, кто станет утверждать свою независимость от признания.
Конечно же, он ждал меня. Это чувствуется по тому, как он тотчас называет свое имя, да и глаза его оживают. Вот они уже улыбаются.
- Присаживайтесь...
Я не настолько безразличен ему, как он хочет это представить. Я не верю, что он отказался от борьбы за какую-то только ему известную идею. Наверняка не раз битый жизнью, он только затаился на время, притих в позе готового к прыжку барса.
- Ну как поживает ваш роман? Вы еще не отказались от мысли...
- И не откажусь.
Я вижу, что такой ответ его вполне удовлетворяет.
С карандашом и блокнотом в руке подлетает официант: чего изволите? Он стоит и терпеливо смотрит на меня. А я подаю Семену меню, которое он берет и, даже не взглянув на него, кладет на стол.
- Еще пива, - говорит он. - Вы располагаете временем?
Значит, он все-таки решился рассказать мне кое-что. Ну что ж, прекрасно. Писать роман вдвоем куда проще. Хотя я могу ошибаться.
- Знаете ли, - в задумчивости произносит Семен, когда официант удаляется, - я, пожалуй, соглашусь стать вашим героем.
Да ты, голубчик, уже согласился!
- Единственное условие - мне нужно быть уверенным, что у вас действительно есть этот самый писательский талант, а изящная
словесность - ваше призвание. Иначе нет никакого резона...
- Я согласен.
 - Не торопитесь соглашаться. Писательство - это тяжкий труд, и просто так, с кондачка, ничего не получится. Вы хоть страничку уже написали? Дайте взглянуть. Говорит он медленно, с трудом выискивает в своей большой кудлатой голове нужные слова, помогая им выбраться наружу угловатыми движениями больших рук.
- И вот что интересно...
Роясь в сумке, я выжидаю: что же такое интересное он может преподнести миру?
- Давайте...
Ему не терпится взглянуть, он тянет левую руку. Я достаю из папки лист, первый отпечатанный лист, даю ему. Пока он читает, я наблюдаю за ним, за движениями его глаз, за тем, как он шевелит губами, пробуя на слух каждое слово.
Ну что? Ну как?..
Я жду, не смея проглотить кусок, произнести слово. Очень важна для меня его оценка. Может быть, зря я рискнул дать ему такой сырой текст?
- Экхе-экхе...
 Это недовольное покашливание еще раз убеждает меня: зря. Он дочитывает до конца страничку и переворачивает ее, надеясь обнаружить продолжение текста на обороте.
- Есть еще?
- Пока все...
Семен откидывается на спинку стула и неожиданно зевает.
- Простите, - говорит он, - я плохо спал.
- Бывает...
- Экхе-кхе... - снова кашляет он, о чем-то думая, а я пытаюсь разгадать в этом кашле его оценку, его приговор. Почему я думаю, что на его критику можно положиться? Довериться первому встречному в деле, которое собираешься ставить на карту жизни - это ли не легкомыслие с моей стороны?
- М-да, гм...
Он испытывает затруднение, ищет слово. Боится обидеть?
- А почему вы, собственно говоря, так стараетесь не писать правду? Ловчите, жульничаете... Не нужно ерничать. Вы делаете из меня...
Он не отвергает с ходу написанное. По одной-единственной страничке ничего определенного сказать нельзя, но он ведь не отвергает ее с ходу! Значит - все в порядке?
- ... а тон выбран верный, стиль мне тоже нравится...
Значит, все в порядке!
Семен возвращает мне лист и принимается за колбаски. Он еще что-то говорит о стиле, об эмпатии и мовизме[7]... Ему нравится этот поток сознания, говорит он, который отличается от классического письма тем...
Я не слушаю его. Все, что я хотел от него услышать, я услышал.
 
Весь июнь льют дожди. Утра стоят туманные, сырые. Зелень на городских газонах, на обочинах дорог, в скверах так и прет к небу, буйная, сочная, а вот клубника не вызревает, зато наливаются вишни... И люд уже скучает по летнему солнцу, ворчит от сырости. Наступает июль, близится верхушка лета, и вот уже донимает жара. Июль в нашем городе - это жуткий ад. Моя Настенька задыхается, а роман просто умер от жары. Все требует отдыха, передышки...
Дернуть к морю? Две недели отпуска у меня еще есть, и мы с Настенькой можем себе позволить...
За день до отъезда я разыскиваю Семена, чтобы предупредить его о предстоящей поездке. У меня есть его адрес, но дома у него я ни разу не был. Как он живет, с кем? Написана уже целая глава и ни слова о его жилище. Какая она, его нора? Мне еще нужно закончить работу... Я останавливаюсь у телефонной будки, набираю его номер.
Длинные гудки. Полдень. Господи, какая же здесь жара! Как в духовке. Платочком я то и дело вытираю лоб, лысину, затылок. Шведка просто прилипла к спине. Хотя бы маломальское дуновение ветерка. Вместо этого - дымовая завеса взревевшего вдруг автобуса. Вряд ли он сидит дома в такое время. Я все еще не знаю, где мой Семен работает и рабочего телефона он мне не оставил.
- Слушаю...
Да, это его голос. Я называю себя.
- Мы с Настенькой уедем недельки на две, и мне бы хотелось...
- Ладно...
Будто бы без этого "ладно" я не могу себе позволить уехать.
- Я бы хотел повидаться с вами и немного...
- Приезжайте...
Теперь он рассказывает, как его найти.
- В сторону озера, где этот ветхий мосточек, - уточняю я.
- Именно...
Хорошенькое дело. Да это в самом безлюдном месте. Нужно ехать далеко за город, искать эту проселочную дорогу. Я и был-то там всего пару раз, и не помню, когда это было. На дорогу уйдет часа полтора, не меньше, а мне еще нужно...
Минут сорок приходится ехать только по городу, затем по дрянному шоссе (Господи, когда же у нас будут нормальные дороги!), и вот я уже ищу поворот. Ни одного указателя, ну и глухомань. По лесной дороге ехать приятно, но приходится то и дело переключать скорость. Вдруг асфальт. Дачный поселок, новые красивые двухэтажные коттеджи, мощные тротуары, липы... Бетонные заборы. Тихая, опрятная улочка... Просто рай какой-то. Рай, так рай, я еду, вглядываясь в номера домов. Вот и водонапорная башня, здесь налево... Я легко нахожу и высокий кирпичный забор, которому на вид лет сто, не меньше. Так вот за каким забором он спрятался от мира. Это же целая крепость! Плющом увита высокая кованая калитка, брусчатка у массивных давно не крашеных ворот поросла зеленой травой. Ну и ну, вот такие, оказывается, есть еще уголки в нашей местности. А что за этим забором?
Я паркую свой лимузинчик под высоким дубом, беру сумку и выхожу. Только теперь я ощущаю свежесть воздуха, негу леса. Никакой жары не чувствуется, только какая-то робость в жилах. Куда я попал? Я озираюсь: все вокруг мирно, тихо, где-то удары молотка по дереву и больше ничего... Птицы, да, птицы... Сколько же я не слышал птичьего гомона!
Как он меня встретит? Я иду по брусчатке, стараясь не топтать траву в промежутках между белыми камнями.
Это обычный гранит, но кажется таким белым, таким вымытым, чистым... Передо мною ворота... Что там за ними? Я толкаю калитку. Пес есть? Раздается только злобный писк несмазанных петель. Они выражают свое недовольство неожиданным вторжением. В глубине двора в густой зелени столетних дубов и стройных сосен таится особняк. Два этажа, черепичная крыша, узкие высокие окна. Таких домов сейчас не строят. Я иду сквозь заросли крапивы и лопуха по мощеной кирпичом дорожке. Как тихо! И как все загадочно. Немножко смущает меня и мой строгий костюм - здесь он совсем некстати. Может быть, сдернуть с себя хотя бы галстук? Да ладно! В конце концов, у меня нет никаких оснований для комплекса неполноценности. Я неплохой врач, надеюсь стать неплохим писателем и не очень-то гоняюсь за славой. Во всяком случае, стараюсь свое дело делать хорошо. Семен рассказывал мне об этом доме, доставшемся ему от деда.
Прекрасный дом, просто замок. Конечно, с годами все пришло в упадок. Бассейн без воды, и фонтан мертв. Белокаменная Венера заросла сиренью. А чей же это прекрасный бронзовый бюстик? Неужто Вольтер? Так и есть - Вольтер, с его беззубым запавшим ртом и маской сарказма на лице. Грустная густая тишина. Даже птиц почему-то не слышно. Стук молотка только...
Я машинально смотрю на часы: 15:57. Как летит время! Несколько роскошных лип, в тени которых я иду, источают сладкий медовый дурман.
Теперь гранитные ступени крыльца, зеленое медное кольцо на дубовой двери... Мне бы такой замок. Мы бы с Настенькой вмиг оживили этот фонтан, начистили до золотого блеска это медное кольцо... Мы бы завели пса на цепи, расставили под липами ульи... Запах хвои, шелест листвы, далекое долгое отсчитывание оставшихся лет жизни кукушкой - разве не в этом счастье?
Я легонечко нажимаю рукой на дверь, и она поддается. Жара, которая в городе не давала жизни, стала совсем незаметной, как только я вышел из машины, а здесь, за высокими каменными стенами, за этой тяжелой дубовой дверью даже прохладно. Свет едва пробивается сюда сквозь разноцветные стекла стрельчатого окна. Приходится выжидать какое-то время, чтобы пообвыкли глаза. Затем я осматриваюсь. Стою в высоком просторном холле, каменный пол, с правой и с левой стороны - двери, прямо передо мной - лестница, ведущая вдоль стены наверх. Куда теперь? Я стою в нерешительности на блестящем, как лед, отполированном граните, боясь сделать шаг, чтобы не поскользнуться.
- Поднимайтесь...
Я узнаю голос Семена и, подняв голову, теперь вижу его, опершегося на перила. Он приветливо машет рукой.
- Смелее, - произносит он.
Мне, собственно, нечего опасаться, поэтому я поправляю сумку на плече, пересекаю холл... Единственное опасение - не поскользнуться бы.
Чтобы жить в таком доме, мы бы с Настенькой... А какая на этой чистой белой лесенке ковровая дорожка! Ноги так и утопают в ней. Слева на каменной стене картины в массивных рамах. Мне не пристало разглядывать их на ходу, я только мельком окидываю взглядом. Портрет бородача в мундире, затем какая-то дама... Какие наряды, а что за глаза! Даже в полумраке я вижу их пристальный взгляд, от которого трудно уберечься. Я поднимаю глаза и вижу Семена, наблюдающего за мной.
- Меня не трудно найти, не правда ли?
Он отрывается от перил и делает шаг навстречу. На нем легкая ситцевая косоворотка с расстегнутым воротом, под которой угадывается могучее тело. Рукава закатаны, и я обращаю внимание на его жилистые мускулистые предплечья. Видимо, оттого, что значительная часть веса его огромного тела перемещается с помощью правой руки и палки, эта рука особенно сильно развита. Я знаю это и по рукопожатию, когда ощущаю мозоль на его ладони. Вот и сейчас он, перебросив палку в левую руку, тянет мне правую.
- Здравствуйте.
Иногда он подает левую, но когда особенно расположен - всегда правую. На нем генеральские штаны с красными лампасами, а на ногах - войлочные шлепанцы. На бал-маскарад собрался?
- Так что там у вас стряслось?
Мы входим в большую, просторную, совершенно пустую комнату с дощатыми стенами, где только стол стоит у окна и стул. На окнах приспущены жалюзи так, что солнце освещает лишь прямоугольники на белом паркетном полу. Этого света, отраженного от пола, достаточно, чтобы увидеть на стене ружье; а в углу - едва тлеющий камин. В такую-то жару! Семен берет еще один стул, приглашает сесть.
- Мне нечем вас угостить...
Он садится напротив, вытянув свою не сгибающуюся в колене ногу, пристраивает палку к столу.
- Хотите молока?
- Да, с удовольствием... Я, и правда, с наслаждением выпил бы чего-нибудь. Например, холодного пива. Сойдет и молоко.
- Илья, - вдруг орет Семен, - а, Илья... Какой у него зычный, властный голос.
- Да, барин... Илья - мужик в старом военном мундире, появляется невесть откуда и, приложив руку к виску, стоя навытяжку, произносит:
- Ссушшвасс...
Цирк какой-то. Зачем Семену понадобилось разыгрывать передо мной это
представление? Я с удивлением рассматриваю Илью, затем перевожу взгляд на хозяина.
- Графин с молоком и две чашки.
- Да, барин...
Когда Илья исчезает за дверью, Семен говорит:
- Мой, так сказать, денщик, экхе-кхе...
Я затрудняюсь что-либо ответить, сижу, помалкиваю. А что тут скажешь? Денщик так денщик. Шутка, на мой взгляд, не совсем удачная. Но по выражению лица Семена, да по тону его голоса, нельзя сказать, что он шутит. Так что же, все это на полном серьезе? Или меня все-таки разыгрывают? Или всем этим Семен пытается расшевелить мое воображение? Мне интересно, что же будет дальше.
- Илья работал у моего отца, - поясняет Семен, видимо, заметив мое замешательство, - а когда отец умер, я взял его к себе.
Мне, собственно, до Ильи нет никакого дела.
- Теперь вот живем вдвоем... Это вам должно быть интересно. Нельзя сказать, что я потрясен увиденным, но какая-то таинственность витает в этом доме.
Позднее, когда этот загадочный хромой со своим денщиком неведомо каким образом ворвутся и круто изменят мою жизнь, воспоминание о сегодняшнем дне не раз еще будет надрывать мне сердце.
- Вы заметили, какое у него лицо? Кровь с молоком.
Я не успел его рассмотреть.
- Он болен. Небольшое помешательство. Но никому не докучает, нежен и тих. Он может часами слушать меня, не шевелясь. Никто из вашего окружения на такое не способен, не так ли?
Да, это правда. Но неужели Семен способен часами рассказывать! О чем?
Как всем нам недостает тихого помешательства. Не в первый раз я замечаю, что Семен отделяет себя от своих соплеменников. Он, и правда, не живет их заботами. А чем? Я до сих пор не могу ответить на этот вопрос.
У меня мало времени. Я заскочил на минутку и не намерен засиживаться... Почему я не удовлетворился телефонным звонком? Мне зачем-то нужно было видеть Семена. Меня так и тянет к нему...
- Значит, вы с Ксюшей уезжаете?..
- С Настей...
- Ах, ну да, с Настей... Простите. Мы до сих пор с нею не знакомы.
Это дело поправимое.
- Вы прочитали главу? - Я решаю повернуть разговор в деловое русло. Что он скажет по поводу написанного? Как оценит?
- Да, знаете ли, недурно. Я прочитал в тот же вечер...
Бьют часы. Откуда-то из-за угла доносится их размеренный бой, который обрывает Семена на полуслове. Он ждет.
- Недурно, - снова произносит он и умолкает.
Эта похвала приободряет меня. Я закидываю ногу на ногу, роюсь в сумке в поисках сигарет. Затем достаю ручку и блокнот. В камине, видимо, вспыхивает поленце, озаряя задымленную кирпичную кладку, и кажется, что это лаз в преисподнюю.
Семен смотрит, как я вожусь с сигаретами, ищу зажигалку и, когда предлагаю закурить ему, произносит:
- Спасибо, не курю.
Я помню, с какой жадностью он набросился в кафе на мои сигареты и вдруг - "не курю".
Я тоже не прикуриваю, ослабляю лишь узел галстука.
- Мне ведь не важно, как вы пишете и совершенно безразлично, будет ли герой похож на меня. Правду сказать, я ни на йоту не сомневаюсь, что художественного шедевра из вашего романа не получится. Чутье у вас есть, но пишете вы лубочно. Ни один издатель не возьмется... Да и не время сейчас...
Семен не уточняет, какое сейчас время. Он просто умолкает на полуслове и думает о своем.
- Знаете, - произносит он затем, - у меня давно закрались сомнения: у нас ничего не выйдет. Вам не кажется, что мы зря теряем время?
Мне не кажется.
- Я уже несколько раз сам порывался написать об этом. У меня даже кое-что сохранилось, такой дневничок. Все не то... Нужно нечто такое... Да меня и публиковать не станут. Издатели, знаете ли, измельчали, стали пугливыми и жадными. Это ясно, всегда так было... К тому же стать профессиональным писателем в пятьдесят лет... Даже если бы вы были графом или, скажем, князем... Уверяю вас, это очень трудно.
Я закуриваю. Мне не нравится его тон, его пессимистические прогнозы. В самом деле: зачем зря тратить время?
- Вы хотите сказать, что...
- Из вас можно лепить писателя. Это мне интересно. И бросьте вы обижаться на каждое мое слово. Вы же сами напросились, теперь терпите. Я помогу вам. Зачем мне это нужно? Я хочу вложить в вас свою душу. А уж потом вы как-нибудь расскажете об этом. Вам не хватает таланта, который можно развить и затем совершенствовать. Это не сложно, проще пареной репы. Как сварить варенье из слив. Вы любите варенье? Илья любит. Но у него нет желания стать писателем. Он слушает меня каждый день и уже мог бы написать не один роман. Но не пишет. Он сумасшедший, он просто не в состоянии писать романы, понимаете?
Такого поворота в разговоре я не ожидал. Значит, я нужен ему, как глина, из которой он будет лепить свое подобие. И еще ему хочется иметь домашнего священника. Кому-то он должен исповедаться! Илья ему не подходит.
- Зато Илья...
- Он придурок... И такой ласковый, нежный... Знаете, мы с ним...
Семен снова обрывает себя на полуслове. Что он так старательно от меня скрывает, чего он не договаривает? И при чем тут Илья?
- Вы мне нравитесь еще и тем, что безумно влюблены в свою Ксенью и только ради нее готовы стать и писателем, и...
- В Настеньку...
- Ну да... Готовы стать не только писателем...
- Это так заметно?
- Да. Вы не простачок, а знаете, такой незатейливо-великодушный, с примесью здорового честолюбия, великовозрастный инфант. Вот вы снова топырите губу, обижаетесь. А ведь этого вам никто не скажет. Но коль скоро мы с вами образовали альянс...
Я сижу, точно опущенный в воду, не знаю, что ответить, куда сбить пепел с сигареты, и сбиваю его просто на паркет. И почему-то не могу посмотреть в его черные, пожирающие меня тяжелые глаза. Я чувствую себя лягушонком, сидящим перед ужом, этаким самоуверенным всесильным гадом.
Мы молчим. К счастью, словно спасая меня, подоспевает Илья. Он входит без стука, с глиняным кувшином в одной руке, с чашками в другой. Таких кувшинов я не видел уже лет сто. На кувшине - кирпич черного хлеба.
- Пожалуйте, сударь...
Меня он точно не замечает, а я рассматриваю его поближе. На нем старый военный китель, штаны-галифе и точно такие же, как у Семена, войлочные штиблеты. Лицом он светел, и даже в полумраке мне удается рассмотреть его ясные глаза, как мне кажется, с затаенной хитринкой. Он до удивления молодо выглядит. Длинные светлые волосы, длинные, тонкие, как у женщины, пальцы. Глядя на его лицо, кажется, что он даже еще не бреется. Между тем, ему уже явно за сорок. Он разливает молоко в кружки, кладет на стол добытый из внутреннего кармана нож и молча удаляется.
Я ловлю на себе взгляд Семена.
- Вот вам прекрасный образчик. В густые, мрачные дни безделья Илья кормит меня. Молоко, картошка, иногда зайчатина... Вы любите зайца в сметане?
Семен берет нож, режет хлеб.
- Прошу вас...
Я отпиваю глоток. Боже, какое наслаждение! - Вы поработайте над его образом. Хотите?
Мне только чокнутого Ильи недоставало. Хотя образ Семена тот прекрасно дополняет.
Я не знаю, куда девать окурок.
- В камин бросьте... Нет ведь никакого резона что-либо выдумывать. Жизнь прекрасна своими каждодневными открытиями. Я не имею никакого права требовать от вас ответа и вопрос мой - верх неприличия, но вы - неудачник?
- Я?!
Он задает мне мой же вопрос и теперь ждет, жуя, а я желаю одного: уехать, уехать тотчас. Я чувствую, что наш разговор превращается для меня в пытку. Но почему? Что не дает мне покоя? Другой бы сумел все скрыть, а я зачем-то пытаюсь встать, не допив молока. И, вот беда, - я никогда не чувствовал себя таким подавленным. Хорош доктор!
- Есть, кстати, прекрасный липовый майский мед. Хотите?
- Да, с удовольствием...
Ясно, что на часы я смотрю от волнения. И у меня еще столько дел.
- Искусство состоит в том...
Чувство внутреннего противоречия его словам, вообще всему образу его жизни зреет у меня давно. Давно вызрело. Чтобы обуздать свое желание дать отпор его назиданиям, я встаю, ставлю стакан на стол и не жду обещанного меда.
- Спасибо. Я давно не пил такого вкусного молока.
Семен выдвигает ящик стола, достает какой-то грубой вязки бурый жупан и набрасывает себе на плечи. Он тоже встает.
- Ну хорошо, хорошо, - говорит он, - не хотите - не надо. Ломайте свои копья сами...
Мы стоим какое-то время и молчим. Камин тоже притих, приглушив свой тихий восторг недавней вспышки вялым тлением поленец. Так что же, я так и уйду ни с чем? Или того, что я сегодня увидел и узнал нового, достаточно, чтобы мое воображение, овеянное морским бризом, рисовало свои волшебные картины? А ему есть теперь где разгуляться: мне представился случай узнать еще один маленький штришок такой неведомо-таинственной жизни Семена. Потихонечку я эту тайную завесу приоткрываю. Чего стоит только один Илья! Кто он, шут гороховый, уродец или грешник? Не очень-то он смахивает на сумасшедшего.
Семен давно уже обещал рассказать о своих женах, детях... Даже не обмолвился.
- Ладно, - произносит он, провожая меня и постукивая своей палкой по паркету, - отдыхайте... Подумайте все-таки о фабуле. Есть правила игры, которые, как и в любом другом деле, следует соблюдать. Хотя сегодня любые писательские изыски могут иметь успех. Читатель не очень-то требователен.
Когда мы спускаемся вниз по лестнице, Семен, тыкая палкой в сторону одной из дверей в холле, произносит:
- Это комната моей первой жены...
Затем, спустившись вниз, тычет в другую сторону:
- А это - второй...
Я не знаю, как на это отреагировать, киваю на стену:
- Ружье...
- Иногда постреливаем...
Дверь приоткрыта, мы выходим на гранитное крылечко.
- Илья, придержи Цезаря.
- Да, барин...
Я оглядываюсь и вижу Илью, который держит за ошейник огромного рыжего породистого дога с грустными желтыми глазами, вяло рассматривающими меня. "Сколько же он жрет мяса?" - вот первая мысль, которая приходит мне в голову. Я поворачиваюсь, чтобы попрощаться с Семеном, и вижу только его спину, скрывающуюся за дверью, а кожей своей спины ощущаю дыхание
Цезаря. Сколько же он жрет мяса за один присест? В машине я закуриваю и какое-то время сижу без движения, просто наслаждаюсь сигаретой и, конечно же, свободой. Как это здорово - снова оказаться за рулем своей машины. Я попадаю в мир своих привычек, а некий таинственно-сказочный остров пока еще неведомой для меня жизни оставляю за кирпичной стеной. Я все еще не могу взять в толк, что этот остров существует в действительности. Поражаюсь я и тому, что меня преследует какая-то дикая, жуткая, злая мысль. Я пытаюсь ее сформулировать и не могу. Господи, придет же такое в голову! Она прилипла ко мне с тех самых пор, когда я увидел ружье на стене. Каким-то неярким слепым лучиком она осветила мой мозг: как же легко можно избавить себя от Семенова ига. Стоит только руку протянуть - ружье рядом. Взвести курок, добыть из патронташа патрон... Придет же такое в голову! Хотел бы я видеть глаза Семена, его зрачки под прицелом двустволки. А смог бы я нажать на курок? Еще как! Потом я долго буду казнить себя за то, что не воспользовался этой мыслью. Но ведь и явного повода не было.
 
Мы живем философией окрика: Стой! Так нельзя! Ты не смеешь! Куда?! На это мы только молчим, рабы. Ведь рабы - немы. Старательно и упорно мы уходим от лязга и лая этих команд и упрямо ищем тишины. Мы еще надеемся обрести свою свободу, найти свой маленький рай на земле...
Мой рай - это зеленое, как молодое вино, море у седых вечных гор. Мой рай - это Крым. Свитое на Ай-Тодоре Ласточкино гнездо,
Дива у дивных скал Симеиза, золотые маковки форосской церквушки...
Я лежу на Ялтинском пляже, опершись на локти, подставляя жарким лучам свою безволосую утлую грудь, свой нежно-белый рыхлый живот... На голове - панама. Щурясь от яркого солнца, я любуюсь своей Настенькой, у стройных ног которой, как какой-то большой укрощенный пес, ластится море. Она все еще не решается зайти в воду. Господи, как же прекрасна ее юная фигурка на фоне безмерного пространства зеркальной глади. Себя, толстого, неуклюжего, белого, тучного, я просто ненавижу. И этот пот... Я не успеваю вытирать его махровым полотенцем то со лба, то с шеи, то с груди. Особенно потеют подмышки... За что Настенька так меня любит? Мне стыдно стоять с нею рядом, оскорблять своими отвисшими телесами ее прелестное воздушное тельце. Меня мой вес так и гнет к земле, а ее глаза всегда устремлены ввысь, и глаза, и приподнятые плечи, и шея, несущая в небо ее маленькую головку. Чего только стоит этот прогиб спины, этот прекрасный смелый выгиб тела, создающий впечатление стремительности порыва... Но более всего ее бестелесную легкость подчеркивают удивительно стройные, дивно длинные, упругие ножки. Даже когда она стоит вот так, чуть выставив вперед левое коленце, кажется, достаточно одного движения, легкого толчка, и она плавно воспарит над морем, а затем унесется в небо... Попробуй тогда догнать ее.
Почему меня преследует мысль, что я теряю ее? Вот ведь она, рядом... Такая уверенная в своей неотразимости, такая безмятежно-спокойная. Я грузно поворачиваюсь на бок и чувствую, как отвис мой живот. Ну и боров! Нужно обязательно ограничить себя в еде. Хоть здесь можно ведь воздержаться от жора. Мы, врачи, любим пропагандировать здоровый образ жизни, умеренное голодание, бег, но при этом любим и вкусно поесть. Мы - едуны. Никуда от этого не денешься. Бездвижность, сутулость, нервность - это наши профессиональные пороки. Чтобы мир стал менее ярким, и белизна моего тела не так бросалась в глаза, я надеваю солнцезащитные очки. Так-то оно лучше.
- Андрей, идем же...
Стоя спиной, Настенька повернула ко мне только лицо, ждет и вдруг наклоняется, не сгибая колен, черпает ладошкой воду и брызгает на меня. Вот где я проявляю самообладание. Я даже не защищаюсь рукой, мужественно принимаю этот шальной веер колючих брызг, лежу не шелохнувшись. И только улыбаюсь навстречу леденящему душу. Наспех перекусив в блинной, мы решаем остаток дня провести на Золотом пляже, а ужинаем снова в Ялте. Настеньке нравится этот ресторан на набережной, его просторный зал на втором этаже. Лоза винограда и зелень плюща вместо стен. Может быть, вот за таким столиком сидела чеховская дама со своим шпицем?
Моя Настенька - царевна вечера.
Открытое вечернее дорогое черное платье, широкий белый пояс с золотой пряжкой, золотистые клипсы... Ее левую руку украшают браслеты. На ногах - лаковые туфельки.
Царица бала.
Шампанское, шоколад, шорох шепота и шуршание шелковых штор, когда стихает музыка... Настенька сияет. Ее смелая сигарета с нетерпением ждет огня, так что сразу три зажигалки устремляются к ней и наперебой предлагают себя. Настенька громко смеется. Затем ей наперехват предлагают руку. Позвольте вас пригласить? Пожалуйста!
Настенька танцует то с одним, то с другим, то с третьим... Я радуюсь тоже. Я просто счастлив, что она счастлива. Четвертый ей предлагает морскую прогулку на яхте. "Завтра же, а хотите - ночью". Я рад.
- Ах, я, к сожалению, не одна.
Я не думаю, что это правда. Настенька ведь не может сожалеть о том, что я рядом.
- Он же не прикован к вам цепями...
Этот нахал даже не смотрит на меня.
Музыка, снова музыка...
Я с удовольствием ем. Жареная свинина - это моя слабость. А что предложил ей вон тот франт с голубым пробором и золотой цепью на шее?
Настенька встревожена. Улыбка ее застыла на лице.
Я вижу это и без очков, даже в сизых сумерках заката. Даже музыка притихла от такого. Что он ей шепчет на ушко, этот ворон? После танца он сопровождает Настеньку к нашему столику и, целуя ей руку, благодарит меня, глядя прямо в глаза. Чересчур долго он меня изучает. Я смотрю на Настю, а она топит свой взгляд в шампанском, долго раскуривает сигарету и наконец поднимает ресницы.
- Андрей, - слышу я, - ах, Андрей...
И ни слова больше. Господи, как же я ее люблю. Я не жалею денег и велю принести еще вина. Сам же я трезв, как стеклышко, наливаю в фужер лимонад, тяну глоточки. Нам еще нужно добраться до Фороса. А о чем думает она? Когда я спрашиваю об этом, она просит шоколадку и отчего-то злится. Ах, как сверкают ее глазки! Она почти никогда не проявляет недовольства, но как она прекрасна в гневе! Капризы - это ее стихия, так сказать, стиль жизни. Я просто не знаю, чем вызвана эта вспышка тихого гнева. Изумленные возгласы и восторженные взгляды - награда Настеньке за смелый выпад в танце с этим вороном. Как испуганные голуби, взрываются аплодисментами ладони присутствующих...
После танца с каким-то известным поэтом (я к своему стыду не знаю такого и стихов его не читал) Настенька снова весела, как прежде, и, разоткровенничавшись, говорит, что ей предложили подъем по какой-то козьей тропе. Никаких горных коз (и козлов) я в Крыму уже много лет не встречал. Да и какой с меня покоритель вершин? Правда, мне никто и не предлагал что-либо покорять. Я покорил уже сердце Настеньки, и этого мне вполне достаточно. И все же, думаю я, время от времени не мешало бы привораживать Настеньку своим вниманием. Недурно бы запастись и терпением: этой добродетелью я, известное дело, не вполне обладаю и, чего доброго, могу кому-нибудь из этих ухажеров намылить шею. Хотя вряд ли до этого дойдет. Уже сгустились сумерки, в черноте моря видны ярко-белые огни теплохода. Будто кто-то могущественный соскреб с неба эту горсточку звезд и бросил в пустоту ночи. И вот они застыли в безбрежии тьмы, сбились в теплую кучку, как цыплята, словно боясь затеряться поодиночке. Я вижу, как Настенька с нескрываемой печалью в глазах наблюдает за тем, как едва заметно эти сказочно-чарующие огни уплывают от нее, и она не в силах что-либо сделать. Я тоже не в силах, Настенька это понимает, и все же признается мне, что, кроме всего прочего, ей предложили Средиземное море.
- Он так и сказал: "Я вам дарю его..." - упавшим голосом произносит она, а на глазах, кажется, вот-вот выступят слезы.
- Андрей, я так хочу увидеть Европу...
Ах ты, моя бедолага. Я смотрю на часы:
- Пора, Настенька...
И (о, чудо!) она покоряется мне. Без единого вздоха огорчения, покорно и робко, как раба, моя Настенька берет сумочку и, провожаемая взглядами всех своих преследователей, цокая каблучками (вдруг стихает музыка), идет к выходу.
Боже, как она несет свою головку! Как они все смотрят на нее!
Наконец и я встаю. Небрежно бросив на белую скатерть несколько крупных банкнот, я следую за Настенькой в своем белом костюме, в белых поскрипывающих туфлях, белая бабочка... Франт! Весь в белом... К слову сказать, в белом костюме я чувствую себя, как никогда, легким, упругим, молодым, даже красивым.
Вдруг взвивается музыка - прощальные звуки саксофона. Я им благодарен.
В машине, по пути домой, Настенька долго молчит, а затем, уточнив время, говорит, что ей еще хотелось бы заскочить на полчасика к нашим новым знакомым. Мы только вчера познакомились на пляже, и она обещала.
- Как думаешь, не поздно уже?
Наносить визиты в столь позднее время, я считаю, вещь решительно из ряда вон выходящая, но не осмеливаюсь сказать об этом вслух.
- Если они еще не спят...
А вот и тоннель. Еще десять-двенадцать минут - и мы дома. Благополучно добравшись и удостоверившись, что в окне новых знакомых света нет, мы идем к себе, молча пьем холодный лимонад и снимаем наши праздничные одежды. Я любуюсь ловкими движениями Настеньки и, не сдержавшись, наливаю себе фужер вина.
- Тебе налить?
Настенька отказывается, а я выпиваю с удовольствием. И уже через минуту смотрю на нее блестящими глазками... Как же я ее люблю! Мне так нужно ее присутствие, ее глаза, волосы, кожа... Она так необходима мне, чтобы сносить все тяготы жизни. А Настеньке, по-моему, с каждой минутой становится все тоскливее, все грустнее. Что ее так заботит? Я жду, пока она примет душ, забираюсь и сам под воду, чтобы освежить свое потное тело, и когда босиком, совсем голый, подкрадываюсь к Настеньке, она уже спит. Не притворяется же она.
Утром я едва успеваю сбегать в магазин и приготовить яичницу с ломтиками колбасы и жареным луком, даже кофе сварить, и уже слышу раздраженный голосок Настеньки:
- Можешь ты не греметь крышками?..
Я же для тебя стараюсь. Правда, по утрам в постели она пьет только кофе, но я ведь не могу терпеть голод до обеда. Кое-чем на ходу я уже перекусил и теперь несу Настеньке кофе.
- Прошу...
- Я еще хочу поспать...
Я стою в ожидании и уже было поворачиваюсь, чтобы уйти...
- Знаешь, что мне снилось?
- Я только горелку выключу, молоко убежит.
- Не убежит, послушай...
- Оно вот-вот закипит.
Настенька огорчена. Она капризно кривит губки. Когда я снова вхожу в нашу спаленку с тарелкой в руке, чтобы завтракать рядом с Настенькой, она уже сидит у зеркала. Кофе стоит на столике, куда я его поставил, нетронутый. Что случилось? Куда Настенька так торопится?
- На море, куда же еще...
Я сажусь на стул, ем свою яичницу, молчу.
- Ты можешь есть с закрытым ртом?
Она почему-то нервничает. Я могу позавтракать и в кухне.
На почти безлюдном пляже (это не Ялта!) Настеньке некому демонстрировать свой новый чересчур открытый купальник. Даже наши соседи не пришли еще на море. Вода, правда, не очень теплая. Я готов на руках нести Настеньку в воду, но она ей кажется недостаточно прозрачной. Как назло, сегодня в море словно вселился бес. Оно и недостаточно теплое, и не прозрачное, да и волна иногда набегает такая, что полностью скрывает наш камень. Усилился ветер...
- Андрей, очисть мне, пожалуйста, персик.
Я чищу. Нужно какое-то время не напоминать Настеньке о себе, стараться выполнять все ее просьбы, покориться ей, и все снова станет на свое место. Я хочу приучить ее к мысли о Семене, мне это необходимо, как воздух, ведь без ее участия в моем романе я обречен на неудачу.
- Пожалуйста.
- Осторожно! Ты же видишь, с него капает.
Я бросаю камешки в воду, выжидаю.
- Когда мы снова поедем в Ялту?
- В четверг, - отвечаю я, - а хочешь - в субботу.
- Сегодня.
- Хорошо, сегодня, - произношу я и решаю напомнить ей о Семене. По-моему, момент вполне благоприятный. - Знаешь, а я успел побывать у Семена дома.
- У кого побывать?
- У Семена. Я тебе не рассказывал? У хромого...
- Хромой, кривой, горбатый... Где ты их находишь? И что прикажешь делать с твоим Семеном? На кой он мне?
 Какие у нее зеленые глаза, когда высвечены светом моря!
- Он живет один, как отшельник. За городом, в замке...
- Где живет?..
- У него старинный особняк за кирпичным забором...
- И пес на цепи...
- Ага...
Настенька улыбается. Я так люблю ее улыбку, ее острые белые зубки.
- Дай мне еще персик.
- Ладно...
- Открыл бы лучше частный кабинет или клинику.
- Ладно...
Нужно как-нибудь свозить Настеньку к Семену, удивить ее. Эта идея приходит мне в голову, когда Настенька лежит на надувном матрасе, вдруг, оглянувшись, произносит:
- Андрей, я купальник сниму?..
Теперь озираюсь я. Персик остается неочищенным, я лепечу:
- Ну что ты, Настенька...
- Разве у меня некрасивая грудь?
Конечно же, она решила меня только испытать.
- Держи, - произношу я и подаю ей персик.
- Я не хочу, ешь сам.
После обеда Настенька отказывается от поездки в Ялту, а вечером, когда мы смотрим телевизор, снова умирает от скуки.
- Форос - это такая дыра... Некуда пойти...
Я молчу, соглашаюсь, потягивая пиво из бутылки и жую копченую мойвочку. Можно было бы пойти в ресторан санатория, но нельзя же каждый вечер... Цены сейчас просто бешеные. Я не мот, не какой-то транжира. И из всех горестей нашего времени самое для меня мучительное - моя бедность.
Одолевают мрачные мысли, от которых не так-то легко избавиться, и начинаешь сам себя ненавидеть. Но я и не скуп. Иногда можно себе позволить и пошиковать. Какую удачную летнюю накидку мы купили Настеньке в Ялте! Шелковую, легкую, дымчато-сиреневую. Совсем прозрачную... Гонконг! Особенно мне нравятся груди Настеньки под этой накидкой, два прелестных, переполненных неземной зрелой тяжестью атласных мешочка. Эдакие бурдючки с молодым пьянящим вином. Живительные ключи желания, влагу которых я готов пить не отрываясь. Когда Настенька встает, эта умопомрачительно прозрачная, легкая, как облачко, попона едва прикрывает ее ягодицы, открывая такие точеные ножки, каких не сыскать ни в одном французском журнале. А чего стоит ее талия! Настенька и сама себе нравится. Она то и дело встает и, прыгая козочкой, несется зачем-то в кухню, а через секунду назад, ветреная лань. И каждый раз смотрится в зеркало. Ей нравится жить вот так, на лету.
Я жую мойву.
- Андрей, я тебе нравлюсь?
 Воображаю, сколь восхитительна и привлекательна Настенька была бы, появись она в этом наряде вчера в ресторане. От этих ловеласов не было бы отбою. Да разве мало их было вчера!
- Ты оставишь когда-нибудь свою тюльку?!
- Хоть сейчас. Сию же секунду. А что случилось?
- Андрей, ты невыносим. Посмотри, на кого ты похож. И все это благодаря твоему пиву...
А, собственно, на кого я похож? На самого себя. Я собираю в газету останки мойвы, допиваю пиво... Что нужно?
- Да ничего не нужно... Выключи ты этот телевизор, скучища какая.
Я вытираю руки газетой.
- Пойди вымой, от них же несет...
Поздно ночью, когда моя Настенька, намаявшись от скуки, уже спит, я тихонечко сползаю с кровати (это уже входит в привычку), секунду-другую любуюсь ею, освещенною золотисто-зеленой луной, и прикрываю простынкой. Шлепаю босиком в кухню. Мне нужно написать хоть строчку, хоть полстрочки, слово... Пока я не могу вообразить себе ничего прекраснее удачного абзаца и всецело подчиняю себя власти творчества.
 
Суббота - святой, божий день. Всю ночь я, как проклятый, писал. Вдруг пришло озарение. Три дня и три ночи кряду я обдумывал главу и вот... Меня вдруг прорвало. Как прекрасно клеятся друг к дружке слова, какие обороты, сколько юмора... И это рассказывая о Семене. Я представляю себе, как этот неуклюжий хромой вдруг мило улыбается женщине, становится беспредельно галантным, бесконечно чувственным... Вот он дарит ей розы, корзину роз...
- Андрей, ну ты скоро?
- Да-да, иду, иду...
- Вечером мы едем в Ялту, ты помнишь?
Или идем в ресторан санатория. Здесь, говорят, не хуже, чем в Ялте.
- Кто говорит?
Весь день мы отдаемся солнцу, морю, удается даже вздремнуть на матрасе, но к вечеру меня неукротимо клонит в сон. Приходит Морфей, этот всесильный владыка, и липнет ко мне, хватает за руки, виснет на плечах... И вот веки мои уже рухнули. Мне не справится с ними, хотя ноги еще держат. Куда он меня ведет, этот властелин ночи?
- Эй, Андрюша, а обещание?
Я открываю глаза.
- Я только побреюсь, ты готова?
Я успеваю только щеки намылить, стою перед зеркалом с тюбиком крема в руке, в другой - помазок...
Настенька входит.
- Ты... так...
Глаза мои, конечно, не выпадают из орбит.
- Ты так и идешь, Настенька?
- Разве я тебе не нравлюсь?
На ней только белые трусики и эта гонконгская попона.
- А лифчик?
- Они сейчас не в моде.
Но хоть... Ну как же...
- Брейся скорей, я пошутила.
Наспех побрившись и оросив лицо холодной водой, я надеваю свой белый костюм, белые носки, белые туфли... Настенька тоже вся в белом.
- Я пойду потихоньку, догоняй...
- Ладно...
На ней теперь белый брючный костюм, белые туфельки, а в ушах - умопомрачительные, висящие, словно сады Семирамиды, белые сережки. Нитка жемчуга делает ее шею особенно длинной, перламутровый браслет...
Она выходит, захлопывает за собой дверь, и теперь я слышу через открытое окно стук ее каблучков по тротуару. Вот она остановилась и о чем-то, вероятно, думает. О чем?
Нужно хоть что-нибудь бросить в рот: ужас, как хочется есть.
"Цок-цок-цок..."
Настенька не ждет меня. Я, как сказано, не переношу голода, проворно несусь на кухню, беру кусок колбасы, свеженький хрустящий огурчик и наливаю полчашечки вина. Вдруг в ресторан не попадем и буду я до ночи голодным. Настенька не успеет уйти далеко. Не посадить бы каплю вина на свои белые брюки. А пиджак можно в общем-то снять. Включить переносной телевизор? Настеньке не привыкать ждать меня, она уже давно перестала сердиться. Какое приятное холодное вино! Я наливаю еще полстакана и, щелкнув выключателем телевизора, усаживаюсь поудобнее на стул. Нет, все не то. Пойду-ка я в гостиную. Удобные кресла, большой цветной телевизор. До чего же удобны эти передвижные столики: хочешь - ешь в гостиной, хочешь - в спальне. Я беру из холодильника кастрюльку с гречневой кашей, еще парочку огурчиков, бутылку! В жаровне жареная курица! Два вареных яйца я кладу в кастрюльку, чтобы они не свалились со столика. Что еще? Масло, горчица, перец, соль... Вот теперь порядок. Я везу все это в гостиную, усаживаюсь в кресло и дотягиваюсь пальцем до выключателя телевизора: щелк! Кажется, я видел эту картину. Холодная каша, холодная курица, холодное вино... Мелькает вяленькая мысль о Настеньке, но может же она полюбоваться морем. Море, горы в дымке... Я ем. Еще два глоточка и теперь - яйца. Особенно я люблю их нарезанными ломтиками, с маслом и горчичкой. Или перцем... Да, я видел эту картину... Кто-то стучит в дверь. Настенька? Стыд какой: снова она увидит меня жующего. Я не понимаю, что в этом плохого. Стук повторяется.
- Открыто, - произношу я.
Это в кино. Это там стук в дверь, которая затем отворяется. Двое в плащах с поднятыми воротниками, в шляпах, черных очках... Значит, можно спокойно доедать яйцо. Туфли - вот еще одна причина моего беспокойства. Снять их к чертям собачьим. К черту галстук! Фильм просто сказочно-прекрасен. Какое великолепие красок! На каждой гондоле горит зеленый фонарь, повсюду жгут бенгальские огни, освещающие неправдоподобным фантастическим светом дворцы на канале, музыка, гвалт... Но самая потеха начнется перед мостом, я помню, когда все это множество гондол ринется под мост, не желая уступать...
Снова стук?
- Андрей, ты дома?
Семен?! Откуда ему здесь взяться? Ерунда какая... Лишь мгновение я сижу в нерешительности, затем произношу:
- Проходи...
Его "ты дома?" прозвучало так просто, что говорить ему "вы" было бы натяжкой.
- Каким ветром? Мы с Настенькой в ресторан собрались... Ты голоден?
Видимо, вид у меня все-таки предурацкий, Семен улыбается, а я в полном недоумении: как же он сюда попал?
- От пива не откажусь, будь настолько любезен...
- О ради бога. Сколько угодно! Как ты меня нашел?
- Встретил Настю, и вот...
- Разве вы знакомы?
- Давно...
Я наливаю себе пива. Семен ставит палку в угол, сбрасывает рюкзак и снимает куртку. В теплой куртке в такую жару? Это для меня тоже удивительно.
- Ночи холодные, - словно отвечая на мой вопрос, произносит Семен. - Ты спешишь?
Откуда он знает про мою Настю? И что же он, хромой, тащил на себе этот тяжеленный рюкзак?
- Ты один приехал? Чем ты сюда добрался?
Семен осматривается. Его уставший взгляд вяло скользит по стенам гостиной. Какая-то картина, на которую я никогда не обращал внимания, привлекает его, он ковыляет к ней без палки, и, видимо, разочаровавшись, отворачивается, смотрит теперь на люстру. В ней тоже ничего особенного: сверкающие стекляшки и только. Что еще ему не нравится в нашем доме?
- Илья в машине... - наконец отвечает он на мой вопрос.
Меня, собственно, Настенька ждет. А Семен валится в кресло, берет пиво и долго пьет. Затем, крякнув и обтерев рукавом усы, ищет в кармане куртки кисет и набивает трубку махоркой.
- Скажи, Андрей, ты любишь Настеньку?
Глупее вопроса он, конечно, задать не мог.
- Мне кажется, - говорит он, прикуривая, - что ты недостаточно...
- Правда? - я останавливаю его вопросом.
Мне не нужны его советы по поводу наших с Настенькой отношений. Я и сам в состоянии оценить, насколько они прочны, достаточно ли я к ней внимателен, любит ли она меня... Да и может ли случайный человек толком их оценить?
- Поразительно, - говорит он, - как хорошо все видно со стороны.
Теперь меня раздражает этот запах махорки. Настенька его тоже терпеть не может.
- Илью нужно покормить...
Он произносит это так, словно проявляет заботу не о своем близком, а о лошади или дворняге.
- Мне, к сожалению, нужно бежать, - произношу я, - еда в кухне...
Затем я слышу их голоса. Они гремят посудой, то и дело хлопает дверца холодильника, а потом раздается и свист чайника. Наконец, запах кофе...
Я сижу, молчу, курю, думаю. Почему я не иду к Настеньке?
- Искупайся и спать, - слышу я голос Семена.
- Я пива с собой возьму?
Я слышу голос Ильи, мягкий, нежный, просящий. Я знаю, что и прежде слышал его, но впечатление такое, что слышу его в первый раз.
- Я отправил его спать, - входя, произносит Семен, - а ты почему еще здесь?
Мне хочется спросить, где расположился на ночлег Илья? А где будет спать Семен? Не думают ли они оккупировать нашу спаленку?
- Давай свою рукопись...
Все вопросы тотчас оставляют меня. Я забываю даже о том, что меня все еще ждет Настенька. А куда ей деваться? Сумка у меня всегда под рукой, я беру ее, достаю папку...
- Вот...
На свете нет ничего интереснее, ничего важнее, чем знать, что о тебе скажут другие. А что скажет Семен о написанном? Ведь только кажется, что его мнение меня не интересует. Это не так. Мне важно мнение каждого, а отзыву Семена я почему-то доверяю бесконечно.
- Телевизор выключи, пожалуйста... - требует Семен и, не дожидаясь, пока я встану, палкой ловко выдергивает шнур из розетки. Я даже не успеваю шевельнуться.
Конечно же, меня тревожит банкротство многих творческих потуг, о котором сейчас наверняка объявит Семен. Я весь в ожидании приговора. Кажется, что вдруг наступившая тишина - и та в заговоре против меня и старается как можно сильнее досадить мне. Хочется просто возопить: будь милостивее, тишина! И чтобы она не отказала в милости, я легонечко толкаю ногой палку Семена. Она тут же грохается о паркет. Семен даже ухом не ведет, зато я даю волю своим застывшим в напряжении мускулам, встаю, поднимаю палку, долго пристраиваю ее к спинке кресла и даже покашливаю, усевшись поудобнее. Я вспоминаю Настеньку и мысленно призываю ее, чтобы утешиться вместе. В этом нет ничего удивительного, ясное дело, я волнуюсь.
А Семен сидит напротив, выпростав свою хромую ногу, и уже внимательно препарирует глазами беленький, едва подрагивающий в его руке листик рукописи. Я не спускаю с его волосатого лица глаз. Немного странно видеть
Семена таким сосредоточенным, даже веко его сегодня, так сказать, не прихрамывает. И вот еще что: я не чувствую запаха навоза, которым всегда так и прет от него, и это тоже кажется странным. Только борода его привычно тлеет, когда он, соснув трубку, медленно выпускает дым, наполняя комнату прекрасно-синими живыми вуалями. Благо, нет Настеньки, а то бы мне досталось. Если такая тишина будет продолжаться и далее, я решительно сойду с ума. Отсутствие верной возможности ускорить чтение (я помню содержание наизусть) принуждает меня, вытянув шею, заглянуть в текст: за чем остановка?
- Чушь какая...
 Это как удар кулачищем, который откидывает меня на спинку, превращая тело в вялый оползень.
- Ты когда-нибудь спал с женщиной?
Семен задает этот дурацкий вопрос, не отрывая глаз от текста.
- Ты вообще представляешь себе... Ха-ха-ха-ха-ха...
Впервые я слышу его искренний веселый раскатистый смех. Я его рассмешил! Что же привело его в восторг? По правде сказать, я не ожидал от Семена нескрываемой неприязни, и все же готов терпеть его роскошествующее уничижение. А между тем, существует понятие о достоинстве, которому я еще вовсе не чужд, и с наслаждением дам отпор...
- Ладно, - как-то мирно произносит Семен, - это долгий разговор, утром поговорим.
Он смотрит на меня, и вдруг лицо его расплывается в удивительно доброй, просто обворожительной улыбке.
- Андрей, все в порядке, - он тянется ко мне и дружески хлопает по плечу, - все прекрасно... Я так устал...
Он встает и идет к Илье.
Я заглядываю к ним через несколько минут в нашу спаленку, ничего ли не нужно и... О, Господи!.. Семен спит с моей Настенькой, спит в обнимочку, ее милая головка у него на плече, его густые волосы заботливо укутали ее шею, грудь... Что же это?! Да как он смеет! В моем доме! С моей Настенькой!
Я убью их! Ружье!.. Где ружье?!
Ружье висит у Семена на стене, в его замке, но у меня есть его палка, увесистая дубинка, которая и позволит мне совершить... Вот же она! Я беру ее в руки, подхожу... Ах, как сладко они... Да это же не Настенька, это Илья. Примерещится же такое. Сон какой-то, какой-то дурацкий сон. Я тру глаза кулаком, тру и тру... Надо же. Я наконец открываю глаза: ах, ты мать честная, Боже праведный! Сколько же я спал? Я все еще сижу в кресле перед зудящим телевизором с мерцающим серым экраном, тишина, ночь... Который час?! В окнах серо-чернильный рассвет... Настенька спит? Злясь на меня, я знаю, она вернулась не дождавшись и, найдя меня совершенно пьяным, спящим в кресле, разделась донага, я знаю, швырнув свой белый брючный костюм в сердцах на пол, туфельки - в стенку, выдернув сережки из ушей... Все - к черту! И меня, и наряды. Все... Я знаю свою Настеньку. Я жажду искупить вину, я не достоин ее, я корю себя, бездушный, успокоенный боров, возжелавший стать каким-то писателем...
Я возьму ее сонненькую. Ей это нравится, я знаю. Ну и сон же мне снился. И надо же такому случится, что этот писательский бес вселился в меня, я просто рехнулся, помешался на своем Семене. Я не дарю Настеньке ежедневных подарков, не провозглашаю своих восхищений, не ношу на руках, как прежде... А ведь это могут делать другие. Другие это уже делают. На моих глазах! Я встаю и, как есть, в одних только белых носках, стащив с себя и белые брюки, и белые трусики, и сорочку, выключив свет, шуршу по паркету в нашу спаленку. Какая ранняя синь за окнами. Как же я мог проспать! Злые обрывки кошмарного сна все еще бередят бурыми размытыми пятнами мой мозг. Не сойти бы с ума... Дай им только волю, и дурные вести воспоминаний тут же одолеют тебя. Вон, бесы подсознания! Не дай мне Бог увидеть еще раз в нашей спаленке Семена со своим Ильей... Я снова тру глаза кулаком. Зачем? Я не верю в привидения, в чертей и всяких там ведьм, леших... Какие могут быть домовые в наше ученое время? Белые носки я тоже снимаю. И приотворяю дверь. С этой стороны дома света больше. Сквозь открытое окно я вижу розовый жар озаренного юным солнцем неба, молодой день торжественно повергает в прах дряхлую ночь...
Настенька...
Моя Настенька сладко спит, даже дыхания не слышно. Я просто млею, истаиваю весь от желания искупить свой грубый тяжкий грех беспечности. Вот я уже вижу ее обнаженное плечико... Она укрылась простынкой с головой, и только ее милое плечико...
Ах, это вовсе не плечо, а лишь складка простыни, высвеченная ранним светом. А плечо... А плечико укрыто... Оно спрятано от моих глаз... Да его просто нет. Нет...
Настеньки нет...
Осознание этой величественной простоты придет через секунду. А пока я все еще нахожусь в полном недоумении от отсутствия сладкого плеча Настеньки: как же так? И уже через секунду я признаю этот вероломный факт - нет Настеньки... Бедные мои белые ноги, они не держат меня. Пальцами я нашариваю ниточку торшера и дергаю ее. Настеньки нет. Я бросаюсь в раннюю розовую постель, все еще не веря своим глазам. Она холодна и пуста... О, горе! Может быть, Настенька в кухне? Голый, я лечу в кухню - пустота. Ни Семена, ни Настеньки... Хлеб на столе, открытая бутылка пива, мойва в тарелке... Настенька в ванной?! Я еще лелею надежду... Затем включаю свет и надеваю трусы. Теперь нужно найти носки... Я уже предвижу все скверности, какие несет мне этот розовый свет смелого утра. Я не знаю, что собираюсь предпринять. Где мне искать свою Настеньку? Нет нужды говорить, насколько я раздосадован происшедшим, мне хочется умереть, жизнь мне в тягость, жизнь ранним праздничным утром у нашей холодной постели кажется мне неуместной. Позвонить в милицию? Или в морг? От этой мысли подкашиваются ноги. Накинув сорочку и натянув брюки, я выскакиваю из дома. Уже светло, но все еще спит. Вокруг ясная, светлая утренняя ширь. Радостное возбуждение наполняет меня, но мысли о Настеньке тут же омрачают душу. Что с ней?.. Только бы она была жива. Я стою в нерешительности на гранитном крылечке: куда теперь? Нужно что-то делать, куда-то бежать. Но куда? Я делаю первый шаг в неизвестность, иду крадучись, я не знаю, что мне делать с моим большим вялым, рыхлым телом среди такого восторженного торжества пробуждающейся жизни. Я живу в разладе с миром. И чтобы не погибнуть, мне так необходима Настенька...
Вдруг - скрип. Я замираю. Прислушиваюсь: что это? Где это? Скрип доносится из беседки, скрытой в виноградной лозе. Мне страшно? Нисколечко. Я подкрадываюсь тихо, не дыша. Мой страх, что я выдам себя, поскользнувшись на камешке или наступив на ветку, - страх слепого, который идет без своей ощупывающей дорогу палочки.
"Скрип-скрип..."
В просвете между листьями винограда я вижу... Что такое? Лаковые белые мужские туфли, прикрытые сверху двумя гармошками белых штанин, из которых торчат бронзовые волосатые крепкие ноги... В беседке устроили туалет? Я приподнимаю виноградный лист и теперь вижу чью-то широкую спину, черный пиджак и просто крошечную головку, стриженый затылок над воротом пиджака. Да это же затылок Настеньки, это ее маленькая головка... Чужой пиджак на ее плечах, а ноги ее, стройные, длинные, ровные ее ноги (о, Матерь Божья!) торчат в стороны-вверх от ушей этого наглеца. Это уже не сон, это явная явь. Мне не нужно рассказывать, чем они занимаются, я закрываю глаза... Это - конец, край.
"Скрип - скрип..."
Нужно взять себя в руки. Это моя вина, и нечего винить Настеньку. Глупо устраивать сцены ревности, читать трагические монологи, совершать погребальные песнопения. Нужно собирать вещи. Чутье не обманывало меня, мне всегда казалось... Ах ты, Боже мой... Но как же я буду жить дальше? Без
Настеньки... Ведь ради нее я готов... Я и живу только ради нее, пишу свой дурацкий роман...
Я иду в дом, валюсь в кресло, беру бутылку... Но что, если это не Настенька? Вдруг показалось? Что, если глупая ревность замутила мой взор, и все это только фантазии воображения? Да я никогда не поверю, чтобы моя Настенька... Никогда! Теперь я терзаюсь предательской мыслью: как мне могло прийти в голову, что Настенька способна на измену? Разве я потерял веру в нее? Но я же своими глазами видел... Или все-таки почудилось?
Или все это примерещилось, а моя Настенька лежит сейчас в реанимационном отделении и ждет от меня помощи... Я бросаю бутылку на пол, хватаю зачем-то сумку... Через секунду я уже на крылечке.
- Привет, Андрей. Ты куда в такую рань?
Они идут вдвоем по белым плиткам тротуара, верхушки сосен уже озарены первыми лучами солнца, море в дымке...
- А мы сидели на берегу... Жаль, что ты не видел восхода. Это удивительное зрелище... Познакомься, это - Антон.
Его пиджак по-прежнему у нее на плечах. Но, может быть, то был не его пиджак? И идут они не со стороны беседки...
- Андрей, - я подаю ему руку. Он улыбается и крепко жмет только кончики моих пальцев.
- У вас прекрасная жена...
Я это и сам знаю. Я смотрю на нее, выискивая хоть какую-то ничтожненькую черточку предательства... Нет. Я ведь знаю этот тихий, нежный, ласковый взгляд, искренний взгляд, она улыбается, и глаза ее еще больше яснеют.
- Антон пригласил меня покататься на яхте, ты отпустишь?
- Конечно. Пожалуйста.
Может быть, и вправду, они сидели на берегу?
- Спасибо за прекрасную ночь, - говорит Антон, целуя Настеньке руку, и, повернувшись затем ко мне лицом, добавляет: - Приятно было познакомиться.
Когда он уже идет по тротуару, я смотрю на его широкую спину, на этот злополучный пиджак... Нет, это совсем другой пиджак.
- Приходите же, - повернувшись, произносит Антон, - обязательно приходите. - И, помахав нам рукой, скрывается за кустом лавра.
- Ах, - восклицает Настенька, - как хорошо... Правда, Андрей?
Приняв душ, выпив рюмку вина и выкурив сигарету, Настенька засыпает, а я иду в беседку, сажусь на скамейку и раскачиваюсь. Зачем? Чтобы непременно услышать это ненавистное "скрип-скрип..."?
 
Первая неделя празднично-праздного безделья сгорает, как сполох зарницы. В памяти остается лишь багряный отсвет, радостный блик улизнувшего счастья. Кажется, что мы вот-вот ухватим его, зацепим прочно, но оно, как вьюнок, ускользает из наших рук. День сверкнет яркой молнией, и уже ночь, и хочется, чтобы день длился вечно, а ночь не кончалась...
Вчера Настенька была в море со своим Антоном, а я, пользуясь ее отсутствием, написал-таки свои девять страниц. Сейчас Настенька еще сладко спит, а я добываю из-под подушки тепленькие странички, чтобы еще раз перечитать. Нужны очки. Уже прошуршали дворники, вот-вот брызнут первые лучи. Через открытое окно с моря доносится шорох прибрежной гальки, ласкаемой накатами волн. Все мною написанное - чистой воды выдумка: Семен - потомственный дворянин. Граф. Или князь? Может быть, он какой-нибудь революционер? Или его потомок? Я все время примеряю ему какую-то роль. Возвратившийся эмигрант, диссидент? Я примеряю ему титул и звания, профессии и даже прозвища: Хромой. Или Синяя Борода. И это не слепая случайность. Сидит в нем какой-то бес, которого я не могу вытащить наружу и как следует рассмотреть. А чутья моего не вполне хватает, чтобы разукрасить этот образ яркими красками, изваять, так сказать, гармоничную личность. Чего-то недостает. Чего? Ясно одно: передо мной выродок. Гений или ублюдок? Если бы на это я мог ответить. И вот что еще не дает мне покоя: "Ты спал когда-нибудь с женщиной?" Этот вопрос Семена, заданный мне во сне, звонкой занозой застрял в моем мозгу. Почему Настенька убегает к Антону? Разве ей скучно со мной? Лишь однажды она намекнула на разницу в возрасте. Это было так больно. "Знаешь, Андрей, ты никакой не писатель...".
Она разочаровалась во мне, разочаровалась в самом главном для меня деле - сделать ее счастливой. Этот острый нож, наверное, всегда будет теперь в моем сердце. А я ведь старался осыпать ее ласками, лелеять и нежить, я так люблю ее... Чего ей недостает?
Я ловлю себя на том, что сквозь очки давно уже рассматриваю свою Настеньку, ее греческий носик, спящие веки, маленькое ушко с маленькой родинкой на мочке... А вот и ее хрупкое плечико, которое я так долго искал во сне... Чего ей недостает?
После завтрака я читаю Настеньке о Семене, она внимательно и, кажется, с интересом слушает, молчит какое-то время, затем спрашивает:
- Мы едем вечером в Ялту?
- А как же наш теннис?
К ракеткам мы еще не прикасались.
- Ты можешь заняться бегом или поиграть с кем-нибудь...
- Но ты же сама не поедешь? Крымские дороги с их бешеными поворотами и спусками...
- Мы с Антоном...
Мы лежим совсем рядышком, как всегда после завтрака, обсуждая программу сегодняшнего дня, и, чтобы видеть ее глаза, мне приходится приподняться на локте.
- Если ты не против, мы с Антоном...
- Настенька...
Я понимаю, что теннис ее интересует меньше, чем Антон, а мой рассказ о Семене она и вовсе пропустила мимо ушей. Сделать обиженный вид, чтобы испортить Настеньке настроение? Пропадет день.
- Настенька, - снова произношу я, - ты у меня такое чудо...
Я целую ее, целую ее закрытые глаза, ушко, а руками шарю в поисках узелка пояса...
- Какой ты тяжелый...
Это я молча проглатываю, добиваясь своего, и когда, кажется, вот-вот достигну блаженной вершины, слышу вдруг:
- Давай сядем... Мне очень нравится...
- Как, - спрашиваю я, - сядем?..
Настенька, ничуточки не смутившись, сама берется за дело, усаживает меня поудобней...
- Держи же, - злится она, - держи меня...
Что такое она творит?
- Какой ты неуклюжий...
Полчаса спустя я соглашаюсь:
- Езжай со своим Антоном.
- Ах, Андрей, ты у меня такая прелесть.
Ради такого признания идешь на все.
Пока Настенька собирается, мой Семен томится в одиночестве. Сиротливо ютится на краешке стола в ожидании будущего. Какого будущего?
Иногда я тихо терзаю Настеньку:
- А ты могла бы полюбить хромого?
- Нет...
Она даже останавливается на полпути к зеркалу: с чего бы ей вдруг любить хромых, кривых?.. Настенька злится: мир полон здоровых, красивых, сильных... К тому же я уже спрашивал ее об этом.
- И, Андрей, давай договоримся... Ты ведь знаешь мое отношение к роману... Хочешь - я поговорю с Антоном? Он может устроить...
Теперь Настенька, накладывая тушь на ресницы, поучает меня.
- Жить нужно сегодня, - говорит она, - сейчас, понимаешь?.. Дай мне, пожалуйста, салфетку.
Я даю. Она смотрит на меня, освещенного солнцем, и вдруг встает.
- Ну-ка... Дай сюда ухо...
Я не понимаю ее: как мне выполнить эту просьбу?
- Андрей! - моя Настенька вдруг звонко смеется. - Да у тебя...
Она просто умирает от смеха, таращит на меня глаза, чтобы слезы не попали на ресницы.
- Какие у тебя волосатые уши... Вот так да! Давай я тебя почищу...
Я же не конь. Я напускаю на себя обиженный вид.
- Да ладно тебе...
Когда они уезжают с Антоном, меня совершенно не заботит тот факт, что я не дал ей ни копейки денег, меня волнует лишь то, что Настенька все еще не научилась хорошо водить автомобиль. Лучше бы за руль сел Антон. Весь вечер я мучаюсь: не случилось бы чего. Затем все-таки беру в руки рукопись. Кто ты, Семен? Может быть, и вправду, открыть частную клинику?
Семен - князь. Или все-таки граф? Придворный или дворянин? "Илья, приготовь-ка мне ружье". "Да, барин..."Барин или барон?
"Не многие из моих современников, - пишу я, - обладают таким красивым, приветливым и открытым для всех загородным домом: поистине, Версаль на берегу озера... В большом, просторном, тенистом княжеском парке гостей приводят в восторг всевозможные затеи в стиле рококо, аллеи с античными статуями, чудный вольер с заморскими птицами и животными, прекрасный бассейн с удивительно прозрачной изумрудной водой, зеленый театр..."
Часам к девяти вечера я откладываю рукопись и иду в кухню. Прекрасно, что холодильник забит продуктами. Я не привык отягощать свой мозг мыслями о еде. Отказывать себе в одном из приятнейших наслаждений? Но чего ради? Ем я с удовольствием, а пиво - это моя слабость. Не может быть, чтобы не завалялась ну хоть одна мойвочка...
Этот маленький уютный домик мы снимаем уже не первый год, и каждый раз рады встрече с ним: терем для двоих. Спаленка с видом на море, кухня с низеньким плетеным абажуром над столом, гостиная без гостей...
Прежде никогда не было такого, чтобы Настенька оставляла меня одного, а вот в этом году... Что-то случилось?
Я жарю яичницу с ветчиной.
Есть сухое вино! Легкий столик скользит по паркету, я включаю телевизор и усаживаюсь в кресло. На сегодня Семена я отправляю в отставку... Никакой он не актер. Не граф, не князь, не барон... И все-таки я подарю ему женщину. Роман без женщины - не роман. Я назову ее Сарой. Или Суламифь? Адам и Ева, Цезарь и Клеопатра, Филемон и Бавкида... Я назову ее... Пока я оставлю ее без имени.
Теленовости тоже не радуют: мир полон злости, мести, страстей... Тюрьмы переполнены, жгут наркотики... В Австралии - теннис.
Около полуночи раздается звонок. Дверь открыта. Мне лень выбираться из кресла, чтобы пойти навстречу Настеньке, но звонят через каждую секунду. Какого черта? Требуется надавить ручку и толкнуть дверь. Что-то случилось? Отчего такая тревожная настойчивость в такой час? Я открываю глаза и только теперь понимаю, что звонит телефон. Приходится взять трубку.
- Андрей, - слышу я возмущенный голос
Настеньки, - ты снова спишь? Я звоню уже третий раз.
- Прости, Настенька...
- Андрей, что-то случилось с карбюратором, мы не можем приехать.
- Я и вправду вздремнул...
- Ты слышишь меня?
- Я слушаю, Настенька.
- Твой карбюратор...
Ах, эта вечная история! Сколько раз он меня подводил.
- Там нужно прочистить...
- Послушай меня, мы приедем завтра, ты не волнуйся...
- Сначала нужно отвернуть...
- Ты понял меня? Ты поел?
- Да.
- Ты не волнуйся, ладно?
- Ладно...
Какое-то время я все еще слушаю короткие гудки, затем возвращаюсь в кухню. Два-три глотка холодного пива выводят меня из спячки, я, наконец, просыпаюсь. С этим карбюратором нужно что-то делать. Утром, едва проснувшись, я готовлю завтрак. Настенька с Антоном вот-вот нагрянут.
Долго же я спал! Да, гренки! Настенька просто обожает гренки на сливочном масле. Настенька любит их свежие, горяченькие, сверкающие капельками жира. У меня все готово. Я жду, скоро десять. К половине двенадцатого я съедаю кашу и пью уже третью чашку кофе. Ожидая, я не могу работать, поэтому не беспокою Семена. Мне хочется с кем-то поговорить, переброситься словцом. Позвонить кому-нибудь? Но кому? Звонок раздается около двух, и Настенька радостно сообщает, что карбюратор в порядке. Они уже выезжают.
- Мы будем через час-полтора.
- Я очень волнуюсь...
- Все в порядке, Андрей, целую...
Я успею еще сбегать за молоком. Быстренько одеваюсь и, чтобы сократить путь, лезу через дыру в заборе. Теперь преодолеть скверик, вот и тихая улочка... Этот короткий путь знаю только я. Настенька терпеть не может закоулков, заборных дыр... Ей нравится жизнь на виду. Чудесный день! Теперь налево... Я чуть было не натыкаюсь на чей-то автомобиль, стоящий прямо на тротуаре. Мало им стоянок. За такое самовольство нужно... Я зачем-то оглядываюсь, чтобы запомнить номер машины, повторяю его для себя и спешу дальше... Стоп! Я оглядываюсь и вижу номер своей машины.
Машина тоже моя. Что такое?.. Очки! Мои очки! Я протираю стекла, затем глаза, надеваю очки: машина моя. Чудеса! На чем же Настенька уехала со своим Антоном? Не поплыли же они в Ялту на яхте? Настенька врет мне? Но, может быть, они уехали на машине Антона? На другой стороне улицы я выбираю скамейку в разлапистых ветвях платана и усаживаюсь так, чтобы видеть машину. Что я замышляю - шпионить? Но это не в моих правилах. Не в моих правилах глазеть в замочные скважины, подслушивать у приоткрытой двери... Сижу, жду... Можно закурить. К черту молоко, к черту мысли о
Семене и его женщинах.
Они появляются ровно через час. Веселые, молодые, счастливые, я завидую им, они идут чуть ли не в обнимочку, чуть ли не целуясь. Многие останавливаются и любуются ими: ах, какая пара! Я тоже любуюсь! Они садятся в машину и, не копаясь в карбюраторе, тут же заводят двигатель, лихо разворачиваются и уезжают. Я встаю, курю, думаю. Куда теперь?
Когда я подхожу к нашему теремку, машина стоит у крылечка, дверь настежь, слышна только музыка. Я вхожу...
- Андрей! Где ты был? Я уже давно дома...
Она бросается мне на шею, и я чувствую, как ее тельце, мое любимое тельце тает, просто плавится, обволакивая меня нежной истомой.
- Я так люблю тебя, Андрей...
Через минуту она уже у зеркала.
- В Ялту мы добрались хорошо...
Настенька примеряет новые клипсы. Она игриво откидывает свои короткие волосы, обнажая ушко, наклоняет головку, улыбается...
- Тебе нравится, Андрей?
- Очень...
- Мне Антон подарил. Мы зашли в магазин...
Я ведь ни о чем не спрашиваю.
- А вечером этот карбюратор... Мне кажется, нам нужно купить новую машину. Антон может помочь, он сам предложил...
Мне хочется спросить, где они ночевали.
- Я познакомилась с каким-то немцем...
Прежде Настенька никогда передо мной не отчитывалась. Да у нас это и не принято. Зачем мне подробности? Но я не прерываю ее.
- Мы ночевали в гостинице. В "Ялте".
Антон спал на диване... Великолепный номер! Знаешь, там такие обои, а свет, кажется, исходит из какой-то пещеры, просто прелесть... Антон спал на диване...
Она повторяет это дважды. Зачем? Я ведь ни о чем не спрашиваю. Я и сам могу догадаться, что Антон спал не на полу. После обеда мы никуда не идем. Хочется повалятся в прохладе постели, полистать журнал, отбросив дурные мысли, подозрения, догадки. Просто полежать рядом с
Настенькой. Мы снова вместе, вдвоем, к чему подозрения?
- Занавесь, пожалуйста, окна, - просит Настенька.
Я задергиваю шторы, и наша спаленка наполняется теперь розовым светом. Рай для двоих. Все мои нежные попытки забраться к Настеньке под простыню заканчиваются полным поражением. Простыня - как броня. Я мог бы разорвать ее двумя пальчиками, но Настенька свила из нее непроницаемый кокон.
- Давай поспим, Андрей, я устала...
Не брать же ее силой.
Как только я прекращаю осаду, Настенька тут же успокаивается и засыпает. Ах, как она сладко дышит. Намаялась, бедняга, с этим Антоном, с этим карбюратором... Я лежу, не смея шевельнуться, боюсь перевернуть страницу, гляжу в потолок. О чем я думаю?
Могли они доехать сюда из Ялты за час или нет? Может быть, они звонили из Алупки? Или из Симеиза? Я ведь не уточнял.
Пребывать в коконе даже во сне моя Настенька не собирается. Свободолюбивая, она стремится на волю, и в попытке стать бабочкой сначала скорлупу проклевывает ее носик. Затем появляется личико. Какой долгий, веселый, свободный вдох. Теперь полный выдох. Словно какая-то гора свалилась с ее хрупких плеч. Не моя ли вина в том, что
Настеньку что-то тревожит? Даже во сне. Моя бабочка снова притихла, набирается сил. Теперь решительное движение ножкой, и разрушено основание кокона. На свет появляются перламутровые ноготки, пальчики, лодыжка... Наконец, ляжечка и атласное коленце... Теперь очередь головы. Руки помогают ей. Пальчики с перламутровыми ноготками терзают броню, обнажая подбородок, и вот появляется на свет удавка, этот платок, перехватывающий горло. Я вижу, как он стягивает кожу, вижу узел на шее моей Настеньки. Нежные разводы пестрых красок, кажущиеся неземными в розовом свете штор. Шея тоже кажется фиолетовой, взялась серыми пятнами... Тихонечко, чтобы не потревожить Настенькин сон, я беру уголок платочка и легонько тяну на себя - прочь! Поди прочь, подлая удавка! Глубоко вздохнув, Настенька переворачивается на животик, и теперь вся ее прелестная спина и белые холмы ягодиц, кажущиеся розовыми, открываются моему взору. Богиня! Как сладко она спит!
- Ах... ах... - слышу я сладкий стон, - ах, Антон...
Она переворачивается на спину. Целый час я любуюсь Настенькой, затем шуршу газетой и встаю, чтобы приоткрыть шторы. Солнце уже заметно упало, его лучи, отражаясь в зеркале, нежно ласкают сонное тело Настеньки. Я подхожу...
- Настенька...
- Ах... - она открывает глаза, улыбается мне и снова переворачивается на живот, - ах, Андрей...
Теперь я ясно вижу ее нежно-розовые, едва тронутые загаром, упругие ягодицы. Не снежно белые, какие я всегда привык видеть, а нежно-алые, словно пылающие от стыда. Она загорала без купальника? Где, когда, с кем? И сколько еще вопросов роится в моем мозгу, на которые я не в состоянии ответить...
Купаясь в золотых лучах вечернего солнца, Настенька сладко потягивается, прогибаясь в спине, вытягиваясь во всю длину своего стройного тельца, и снова переворачивается на спину.
- Ах, Андрей, - снова произносит она и тянет руки ко мне, - иди сюда...
И теперь я отчетливо вижу ее шею, усеянную предательскими синячками. "Что это?" - хочу спросить я, наклоняюсь и ни о чем не спрашиваю, только целую эти синячки.
- Сварить кофе?
- Ах, - вскрикивает она, - мой платок!
 
Осень - как итоговая черта. Именно осень, а не декабрь, как принято считать. После зимних стуж и душевной спячки, с приходом весны нам дается еще один шанс, мы строим планы: вот уж этим летом... Приходит осень, и мы считаем своих цыплят... Я бесконечно нежно люблю первые дни осени, еще не золотисто-багряной, а только с первыми вкраплениями желтой печали, еще жаркое солнце и уже освежающую прохладу вечеров...
Дачные домики кажутся сказочными теремами среди зелени садов, синее высокое небо, свист ветра, шуршание шин... Я еду к Семену. Прекрасное настроение, думать ни о чем не хочется. Я не видел его три недели. Не звонил, не искал в кафе. Я был занят своей Настенькой, и когда осень призвала ее к повседневным делам, у меня выдалась свободная минутка... Как встретит меня Семен? Перед отъездом к морю мы расстались недоверчиво-сухо, что-то недосказав друг другу, и вот я тороплюсь, словно хочу оправдаться. Только в чем? Я, помню, не захотел принять его наставлений насчет писательских хитростей. Так что ж. Я волен сам выбирать себе наставников. Я не обидел его, а уж тем паче не оскорбил, и никакой особой вины за собой не чувствую. Все эти дни я, конечно, помнил о нем. Иногда казалось, что мне приоткрылась истинная природа. Я видел Семена так ясно, словно у меня упала повязка с глаз. Но приходил на ум какой-то невзрачный эпизод, и образ Семена рушился, как карточный домик. Честно говоря, меня шибко разбирает любопытство: что, если он и в самом деле какой-то там отпрыск голубых кровей, вообразивший себя непризнанным гением и ставший отшельником, не пожелавшим жить в стаде? Жить в стойле ему тоже невмоготу. И вот мне представился случай открыть миру... Не сомневаюсь, что у него есть яркое прошлое, о котором он молчит. Он прячет его от меня, оно настойчиво просится на свет. Задача моя, как я полагаю, в том и состоит, чтобы высвободить это прошлое из темницы. Но ключик от сундука нельзя срывать с его широкой груди, он должен добровольно отдать его в мои руки. Что касается Настеньки, то Семен ведь...
Вот и знакомый поворот. Давно же я здесь не был. Обочина дороги заросла блеклой полынью, голубой указатель с белыми буквами "Лопухино". Новый мосток через овраг...
Зря я не предупредил о своем приезде - приеду, а его нет. Я расскажу ему свой сон - он умрет со смеху. У меня не было возможности слышать его раскатистый смех наяву, он расхохотался во сне. Так ли я смешон, как ему показалось? "Ты когда-нибудь спал с женщиной?" - это, конечно, крутое обвинение в мой адрес, но повод ли это для насмешек? Я уже не первый раз ловлю себя на том, что думаю, как дать отпор его высокомерию, его насмешкам, хотя понимаю, что ничего этого не было. И его живой образ явно дополняется моим воображением. Искать удовлетворение в победах над собственным вымыслом? Но ведь это борьба с ветряными мельницами...
Снова указатель: "Лопухино". А где же одинокая липа?
С необузданным нетерпением я жажду встречи с Семеном и вот уже паркую автомобиль в тени раскидистого дуба.
- Барин на выезде, - сообщает мне краснощекий Илья, когда я подхожу к нему, сидящему на солнышке у плетеной корзины с луком.
- Где барин, - спрашиваю я, не совсем понимая, что значит "на выезде", - как ты сказал?
Какое-то время Илья продолжает методично сплетать луковицы в золотистую косу, словно не слыша моего вопроса. Затем встает, его русые волосы нежным шелком стекают на плечи, он поворачивает ко мне свое красивое с белой кожей лицо, синие глаза прищурены в великодушной снисходительной ухмылке, он окидывает меня взглядом, как коня, словно собираясь купить.
- Ты мне можешь ответить? - Напираю я и, сам не зная почему, делаю шаг назад.
- Впредь, - произносит Илья вдруг изменившимся суровым густым басом, - никогда не говорите мне "ты".
Ухмылка сходит с его лица, на нем теперь маска спокойного равнодушия, и только глаза еще сверлят меня: что я отвечу? А мне нечего сказать, для меня ясно, что Илья не такой уж простачок-простофиля, каким я его себе представлял. И никакой он не полоумный, каким его пытался представить Семен. Кто же он? Вот еще одна загадка из жизни Семена. Пауза затягивается, и каким-то шестым чувством я ощущаю сзади... Жуткий холодок пробегает по моей спине, вдруг немеют ноги... Кажется, что вот-вот меня схватят за шею. Я, боюсь повернуть голову, взглядом прошу прощения у Ильи, прошу пощады.
- Ко мне, Цезарь!
Илья приходит мне на помощь. Цезарь является из-за моей спины, как привидение, обнюхивает штанину, фыркнув, идет к Илье и садится у ног. Я, конечно, малость струхнул, но виду не подаю.
- Барин будет к обеду, - потеплевшим голосом произносит Илья, - можете подождать. Он садится на табурет и снова принимается плести косу, а я не знаю, что предпринять, и добываю носовой платок, чтобы вытереть лысину. И все еще не отвожу взгляд от Цезаря.
- Ааа...
- Можете поехать к нему, хотя он этого и не любит.
Затем Илья рассказывает, как мне найти Семена. Можно идти пешком через лес, это займет больше часа, а можно добраться и на машине, хотя барин, подчеркивает еще раз Илья, этого не любит.
- Он дважды вспоминал о вас, я вам звонил, но дома не застал.
- Вы можете назвать фамилию барина?
Илья раздумывает. Недоверчиво смотрит на меня и, вероятно, все взвесив, произносит:
- Лопухин. Разве вы не знаете?
Илья удивлен этим фактом, и это удивление звучит, как укор. Не знаю почему, я чувствую себя виноватым, а синие глаза все еще немо вопрошают: "Как же так?".
Расспрашивать Илью, выведывать у него еще какие-то сведения о Семене я не решаюсь. Да и он принимается за свои луковицы, всем своим видом давая понять, что разговор окончен. А я довольствуюсь тем, что задаю себе новый вопрос: случайность ли то, что Семен Лопухин живет в поселке под названием Лопухино?
Узкая асфальтовая лента петляет среди высоких сосен, ехать приходится медленно, то и дело круто вращая баранку то влево, то вправо. Иногда доходит почти до полной остановки - такие крутые повороты. Тут не очень-то разгонишься. Видимо, при кладке асфальта старались как можно меньше спилить сосен, высокие кроны которых, касаясь друг друга, образуют невесомую зеленую крышу. Я не могу не остановить машину и не выйти. Картина сказочная. И как весело и глубоко дышится! Кое-где солнечные лучи проникают сквозь дыры крыши, пронизывая этот звонкий, прохладный, голубоватый воздух. Эти северные сияньица обнаруживаются и слева, и справа... Оставив машину, я иду вглубь леса, ступая по мягкой подстилке из опавших сосновых веток, затем останавливаюсь и слушаю: только птицы слышны. Сколько же здесь тишины! Как много невостребованной красоты! Просто удивительно, как одурманила человека урбанизация.
Ни ветерка...
Как жаль, что нет рядом Настеньки. Когда поворачиваешь голову в сторону дороги и видишь какую-то красную жестянку о четырех колесах, угрюмо глазеющую на тебя своими стеклянными глазками, хочется крикнуть: "Зачем ты здесь?!". И сказочное впечатление тут же рушится вторжением этого выкидыша цивилизации, посягнувшего своей выхлопной трубой на хрупкую девственную прозрачность воздуха.
Я не кричу. Из меня вырывается только подобие стона. Веками этот лес был светел и свеж, и вот проложили асфальт... Сигарету, которую я все еще разминаю пальцами, я так и не прикуриваю: надругаться над нежной чуткостью и такой прозрачной чистотой этого лесного воздуха даже струйкой дыма - злое святотатство. Еще минут пять приходится петлять между соснами, и вот передо мною открывается лесная поляна. Я выключаю двигатель и еще какое-то время неслышно качусь по инерции вниз, где видны срубленные из дерева постройки. Асфальт заканчивается небольшой площадкой, я останавливаюсь. Какая ясная ширь! Какая мирная, сочная, сильная, выпестованная смелым солнцем лесная зелень! Будто не было этой изматывающей летней жары. Деревья на опушке, дубы, березы, остролистые клены еще торжествуют своей буйной листвой, к ним не прикоснулась еще желтая десница осени, и их светлые лица еще не омрачены мыслями о предстоящей зиме. А там, вдали, - просто ярко-зеленая стена, как огромная застывшая в бешеном беге волна цунами. Кажется, вот-вот ее оцепенение схлынет, и она грянет всей своей мощью и вмиг затопит ясную солнечную поляну, сметая на своем пути эти рубленые домики и меня, и мой автомобиль...
Где же Семен? Я прислушиваюсь: щебет птиц и ни шороха больше, ни звука. Я испытываю какое-то таинственное впечатление величественной двойственности. Я вижу, как здесь царствует могучая тихая сила жизни, и тут же, рядом затаилось какое-то жуткое молчание кладбища.
Может быть, это и есть островок того земного рая, который так ищут отчаявшиеся люди? И Семен поселился в этом раю? Где же он сам?
Я иду по кирпичной кладке, заросшей с обеих сторон подорожником, и какая-то незваная робость охватывает меня: что, если Илья взял и надул меня, как какого-то простачка? Чтобы позабавиться. В глазах его так и играла бесовская насмешка: мол, езжай, прокатись, поостынь, поубавь свой писательский гонор.
- Э-гей!.. - это я робко разрушаю оцепеневшую тишину. Я жду какого-то подвоха со стороны этой зловещей тишины и, вероятно, поэтому осторожничаю. Чужой монастырь, как известно, дело не шуточное. Уверенность вселяется в меня, как только удается учуять запах... О, радость! Я чую запах навоза. Так пахнет Семен. Всякие сомнения оставляют меня, и я смело взлетаю по деревянным ступенькам на крылечко. Тук-тук... Тишина. Я дергаю ручку, дверь поддается.
- Кто есть?
Тишина.
Изнутри веет прохладой и нежным ароматом. Я не вхожу. Вдруг, я думаю, это ловушка.
Но кому может прийти в голову меня ловить? Скорее всего, в доме никого нет.
- Есть кто-нибудь? - смело ору я и приоткрываю дверь. Спрыгиваю с крылечка и направляюсь в сторону барака. И вот преследующий меня запах уже просто бьет в ноздри. Хочется фыркнуть, я чихаю. Деревянная стена - прекрасная работа, свежий тес, острые, блестящие срезы сучков... работа мастера. По всей видимости, это конюшня, совсем новая, хотя цоколь из валунов успел обрасти ярко-зеленым мхом. Какие красивые спилы бревен на углу! И эти спилы, и этот мох, срезы сучков и зеленая стена леса, трава и этот запах, эта ясная ширь поляны... Может быть, это и есть та красота, которой предрекалось спасать мир? Но этот мир и не требует спасения. Да и не от кого спасать - никто не угрожает войной.
Я осторожно выглядываю из-за угла и вижу Семена. Метрах в пяти от конюшни он сидит на лошади, гордо откинув свою большую черную голову назад, выпятив грудь, руки согнуты в локтях, прямая спина...
Кентавр! Какое величественное единство: человек - конь - земля! Словно жалкий фискал, выслеживающий свою жертву, я наблюдаю за Семеном из-за угла, любуясь им. Как нужна ему в жизни эта пегая грация! Я это почувствовал сразу, едва только увидел их, слитых воедино. Я видел, как он возрос с нею, ожил, как твердо чувствует землю под ногами. Ему не нужна никакая опора, и нет нужды прибегать к помощи какой-то деревяшки, вечного поводыря, что ни шаг требующего земную милостыню. Прочь, дешевая подпорка! А как свободен и стремителен полет рук, властвующий поводьями! Конь упрямится, но сладкой власти крепких рук вполне достаточно, чтобы укротить строптивого упрямца. Я вижу, как гордо гарцует конь, подчиняясь неуловимым движениям крепкого тела седока, как упрямо вскинута голова лошади, вздрагивает блестками вычесанная, льющаяся нежной седой россыпью грива, как напряжен крутой круп, увенчанный роскошным фонтаном пышного хвоста. Как прекрасен этот трепетный восторг воплощенной грации!
Я слышу недовольный голос Семена, властно-требовательный, жаждущий подчинения.
Разве Семен такой уж властолюбец? Конь и не думает сдаваться. Не тут-то было! Упорствует, фыркает, бьет копытом. У него тоже есть свой характер, он не какой-то там послушный раб. Может быть, конь чует меня, и я являюсь причиной его беспокойства? Вот он снова косит свой большой лиловый глаз в мою сторону, а Семен поворачивает голову. Я обнаружен? Солнце слепит Семену глаза, он щурится и делает козырек из ладони. Я обнаружен. Распознав меня, Семен тотчас теряет ко мне всякий интерес, и ничего не остается, как выйти из укрытия.
- Здравствуйте, Семен.
Семен похлопывает коня по крупу.
- Какого черта? Что-нибудь нужно?
Он произносит это не повышая голоса, не поворачивая головы в мою сторону. Хорошо же меня встречают, думаю я, и подхожу ближе.
- Терпеть не могу шпионских штучек. Какого дьявола вы следите за мной, вынюхиваете, топчетесь за углом?
Семен резко дергает поводья, и конь вздымается на дыбы.
- Тихо, Сатир, спокойно...
Страх одолевает мною: вот Семен даст сейчас волю поводьям, подхлестнет своего
Сатира, что тогда? Я отступаю за угол и стою в нерешительности. Поза мокнущего под дождем. Какое яркое недружелюбие хозяина! Семен успокаивает коня, похлопывая его по шее, наклоняется и что-то шепчет Сатиру на ухо, нежно гладя морду, теребя ухо.
- Идите в дом, - негромко произносит он, не глядя на меня, - я скоро приду.
В дом я не иду, усаживаюсь на скамейку у стены и наблюдаю за Семеном, который все еще сидит, наклонившись вперед, и, кажется, уговаривает коня успокоиться. Затем, похлопывая по шее, легонько бьет голенищем сапога по боку, мол, вперед, и строптивый Сатир послушно идет. Сначала рысью, затем галопом по большому кругу. Бородатый Семен больше похож на цыгана, но впечатление это рассеивается, как только лошадь переходит на шаг. Понимаешь, что так сидеть в седле может только тот, кто учился верховой езде. На Семене зеленое галифе и белая косоворотка, так оттеняющая черную голову. Ну что ж, я рад видеть Семена еще и в роли наездника. Где теперь увидишь такое - укрощение строптивого Сатира? За всю свою жизнь я ни разу не сидел в седле. И вряд ли уже взберусь на лошадь. Да и к чему мне это? Меня очень забавляет то, что Семен, как ребенок, напускает на себя важный вид, гордясь такой красивой, большой, сильной, живой игрушкой - пегим Сатиром. Эта гордость видна и во взгляде, и в том, как он держит голову, и в его понуканиях густым басом, и даже в проявлении недовольства.
Вообще мы только и занимаемся тем, что стараемся выставить напоказ свое превосходство, обладание какой-то редкостью, скажем, маркой, ружьем или фокстерьером. Мы просто больны, когда кто-то не завидует нам, и прилагаем всяческие усилия, чтобы преодолеть очередную ступеньку на лестнице успеха. Мы делаем деньги, чтобы приобрести что-то такое, такое... Нам нужно произвести впечатление, быть первым, вызывать восхищение и завистливые взгляды людей, которые нам совсем не симпатичны. Не симпатичны?! Да мы их просто презираем. Но как мы нуждаемся в этом презрении! Нам нужно быть гениями, наполеонами, вождями... Какое убожество! Ведь рано или поздно приходит прозрение, мы становимся мудрыми, щедрыми и всю зарплату тратим на цветы...
Но разве Семен такой уж честолюбец? Ведь это я приписываю ему свои качества. Не припоминаю случая, чтобы он позволил себе хоть раз обнаружить свое превосходство.
Даже разного рода поучения насчет писательства не были для меня назидательными. Он скорее советовался, чем учил. Бог мой! Как он легко спрыгивает с коня. Какой же он хромой? Вот он сейчас возьмет Сатира под уздцы и пойдет крепким шагом...
Не пойдет! Хромые не ходят крепким шагом.
Почему я так рад этому? Я бесконечно счастлив, когда думаю, что он будет искать свою палку. Да вот же она стоит у плетня. А Семен стоит рядом с конем, будто не в силах с ним расстаться. О чем он думает? Я с жадным нетерпением жду этого первого шага.
Неужели не захромает, не припадет к земле, не станет ниже, сутулее? Неужто все это время он притворялся? Я даже затаил дыхание, жду. Ну иди же, иди! И Семен делает этот первый шаг. Просто проваливается, будто ступил в яму.
Хромой! Я так рад этому. Я ненавижу себя и бесконечно счастлив. Мои здоровые, толстые ноги - вот мой козырь. Это мое превосходство над Семеном. А есть ли еще? Наверняка есть, но я не даю себе труда отвечать на этот вопрос. Семен подходит и присаживается рядом.
- Что вас сюда привело?
Я мог бы ответить также недружелюбно. Не очень-то он гостеприимен. Мы не виделись около месяца, меня так тянуло к нему, он мне даже снился... И пора, так сказать, продолжить наш роман... Я мог бы ответить ему в том же тоне, но так разговора не получится. В отношениях между людьми, я это уже понял, очень важно ценить ясность, прежде всего ясность. Когда ее обретешь, нет нужды строить догадки, что-либо придумывать, хитрить, ерничать... Прозрачные отношения - это такая радость!
Как нам недостает их.
Мне приходит в голову, что мы с Семеном не вполне доверяем друг другу, и в этом его вина. И моя, конечно, оплошность в том, что он позволяет себе такое: "Что вас сюда привело?" Другими словами - какого черта приперся? Кажется совершенно невероятным, что этот сидящий рядом хромой, обшаривающий свои карманы в поисках спичек, чтобы прикурить сигарету, этот обросший чернокудрый цыган с дергающимся веком и грубым голосом мог настолько войти в мою жизнь. Вот он снова отталкивает меня, дает очередную пощечину, а я липну к нему, как банный лист... Узнав это, Настенька огорчилась бы. Да и мне радоваться не приходится. Нечего здесь прохлаждаться, решаю я, и задаю свой вопрос:
- Лопухино - это ваше имение?
Спичек нет, я свои не предлагаю, и Семену приходится вернуть сигарету в пачку.
- В некотором роде, - недовольно бурчит он в ответ.
- Знаете, на море вы мне даже снились.
- С какой стати?..
Голос Семена звучит мягче, и я облегченно вздыхаю. Я заметил, что наши встречи всегда начинаются настороженно. Но трудно первые несколько минут. Затем атмосфера теплеет, и мы уже нуждаемся друг в друге, становимся друзьями. Правда, только какое-то время. Рано или поздно нам все же придется поставить точку, каждый из нас это понимает.
А пока эта злополучная точка не поставлена...
- Мы с Настенькой только что вернулись.
- Где же вы отдыхали? - спрашивает Семен и тянется рукой за травинкой, но не срывает ее, а только щелкает пальцем по зрелому колоску.
Я рассказываю, как прекрасно мы провели время на море, как нравилось Настеньке быть окруженной толпой поклонников, как я был счастлив при этом... Сидим мы довольно долго. Семен, мне кажется, излишне молчалив, но не грустен. Слушает с интересом и даже улыбается, когда я рассказываю какую-нибудь историю, например, историю с этим Антоном. Почему она кажется Семену смешной?
- Давайте-ка пообедаем, - неожиданно предлагает он, - хотите есть?
Мы и словом не обмолвились о романе. А ведь у меня есть чем похвастать. Я хоть и отдыхал с Настенькой, но за это время успел накропать две главы. Руки так и чешутся залезть во внутренний карман пиджака, достать сложенные листки - вот! Семен придет в восторг от прочитанного. Я попытался придать своей прозе ритм стиха. А самого Семена я, как мог, приукрасил. Правда, оставил хромым и волосатым, и даже с дергающимся веком... Мне бы добраться до его родословной. Откуда он, кто его предки, чем они знамениты? Я мог бы, конечно, и сам придумать, но зачем же сушить голову по этому поводу? К тому же, Семену есть, вероятно, о чем рассказать. Мне это очень интересно. Кто он на самом деле, Семен Лопухин? За конюшней обнаруживается еще одно строение - русская баня: высокие деревянные ступени, с обеих сторон которых, как стражники, огромные валуны. У стены бани - большая бадья, наполовину наполненная водой. Семен пристраивает палку к валуну, сдергивает с себя косоворотку и, бросив ее на камень, берет деревянный черпак.
- Слейте мне на руки...
И вот я, сняв пиджак и осторожничая, чтобы брызги не попали на брюки, на новые туфли, черпаю воду из бадьи и лью на Семена блестящей серебряной струйкой, а он, наклонившись вперед и удерживая равновесие на здоровой ноге, умывает лицо, шею, плечи, требуя воды еще и еще, фыркая и кряхтя от удовольствия. Какая у него широкая, могучая, волосатая спина! Как живо гуляют по ней бугры мышц, когда он машет руками, как крыльями, разметая фейерверки сверкающих на солнце брызг. Мне то и дело приходится отскакивать в сторону, чтобы не быть настигнутым этим неистовым холодным фонтаном сверкающих на солнце струй.
- Ааа!.. - так Семен выражает свой восторг.
Кожа у него смуглая, тугая, щедро поросшая черными волосами, особенно на плечах и над лопатками. Толстокожий! - вот что приходит в голову при виде обнаженного Семена. Толстокожий с дьявольскими черными волосатыми крыльями. Бес! Над левой лопаткой - большое, как Африка, родимое пятно. И как щетка на нем - куст волос. Меченый...
"Ааааа..." - эхо рычит по всей округе.
Наконец Семен выпрямляется, поворачивается ко мне лицом.
- Как это здорово, - улыбается он, - правда?
Я не могу оценить, так как меня не поливают водой. К тому же меня теперь привлекает большой шрам на его груди, голая блестящая полоска кожи, тянущаяся от шеи до левого соска. "Ого! Что это?" Я хочу спросить, откуда этот шрам, но не спрашиваю.
- Хотите освежиться? - Семен кивает на бадью с водой.
Нет уж, увольте.
Я прошу только слить и, пряча свои восхищенно-удивленные глаза в собственных ладонях, мою руки. Я и вправду восхищен телом Семена, этим могучим торсом, этой обезьяньей волосатостью, грубым шрамом над областью сердца. Откуда он у него? Кого он защищал собственной грудью, рискуя жизнью? Теперь я восхищен даже его хромотой. Где он охромел, как? Что пришлось ему испытать в жизни? Расспрашивать об этом я считаю верхом неприличия. Я и так насилую его своим вниманием.
Значит, ждать?
Я хотел бы взять на себя часть испытаний, которые достались ему. Семен не хочет делиться своим прошлым, но лезть к нему в душу... Теребить этот шрам, эту рану над сердцем?.. Кто дал мне право?
Значит, ждать.
Семен взбирается по ступенькам, заходит в баньку и тут же появляется на крылечке снова, бросает мне махровое полотенце. Я ловлю, а он обтирает себя белой простыней, усердно растирая грудь, затем берет в руки оба конца простыни и, забросив одну руку за голову, растирает спину. Я вижу его черную, заросшую густыми волосами подмышку. Гнездо для гадюки. Или для жаворонка? Ну и волосатый! Этим Бог не обделил Семена. А чем обделил? И считает ли он себя обойденным Богом? Когда он вот так стоит передо мною красный, как крепко сваренный рак, мне не кажется, что всевышний забыл своего раба: могучий торс, крепкие руки, блестящие глаза.
Ни капельки жира на животе!
- Идемте...
Я отдаю ему полотенце, которое он вместе с простынкой развешивает на перилах крыльца, и надеваю пиджак.
- Идемте, - повторяет он. Мы идем в дом, где в сенцах на стене я вижу ружье. Рядом патронташ с патронами, в углу сундук... Семен отворяет дверь в дом, жестом приглашая войти, я вхожу, а мысли мои остаются с ружьем. Зачем ему столько ружей? Он охотник? Но не этот вопрос занимает меня. Неужели этим ружьем я когда-нибудь воспользуюсь? Я никогда не стрелял из ружья, никогда. А ведь только оно может избавить меня от Семенова ига. Ружье или нож. Острый клинок. Или топор...
Какие дурацкие мысли лезут в голову!
Семен - мой рок, мой крест... Теперь моя жизнь подчинена... Моя Настенька... О, Господи! Я гоню от себя эти нелепые мысли: прочь!
- Смелее...
Мне нечего опасаться. Разве меня выдает мой вид?
- Давайте трапезничать... Ну как ваши дела, как роман?
Он все еще ходит обнаженный по пояс. Не так уж и тепло...
- Мой далекий прадед, духобор и масон, был генерал-губернатором.
Семен вдруг рассказывает о своем прошлом, о своих предках. Моя рукопись лежит на столе. Он к ней даже не прикоснулся. Правда, он порасспросил, о чем я написал, но прочитать хотя бы страничку так и не удосужился. И вот он рассказывает. Видимо, настала-таки пора появиться на свет его прошлому. Меня больше всего привлекают его прадеды. Мы сидим за крепким, сбитым из свежеструганных досок высоким столом, едим вкусную, тушеную с яблоками аппетитную дичь, запивая кислым белым вином, я слушаю и только завидую Семену, его крепким зубам, которыми он крошит косточки. Этот хруст эхом гуляет по просторной комнате.
- Кто так вкусно готовит?
- Илья.
Вот еще одна загадка: Илья. Он приехал сюда на "Мерседесе". Когда я увидел сверкающего темно-синего красавца с маленьким пропеллером на носу, его обтекаемые формы, выпуклые зеркальные стекла, спрятанные в черном бархатном пластике боковые зеркальца, когда я увидел это роскошествующее транспортное совершенство, я потерял дар речи. Я до сих пор не обрел этого дара, так как звуки восторга и восхищения Семеном, которые иногда вырываются из моего горла, вряд ли кому-то придет в голову называть даром. А ведь я не такой уж простачок, чтобы удивляться "Мерседесу". Что же меня поразило в этом красавце или в этом деревянном пустом доме? Картины на стенах?
Эти угрюмые бородатые лица, угрюмые взгляды? Только слева, напротив окна - святая простота, милое личико... Такие взгляды бывают у полоумных. Верхние веки прикрывают радужку почти наполовину, глаза широко расположены, глубоко посажены в глазницах и не отпускают тебя ни на шаг. Под взглядом таких глаз хочется быть чище, хочется оправдаться. Разве мне есть в чем? И я не настолько свят, чтобы не завидовать Семену, этому свободолюбу, над которым условности и предрассудки не имеют власти. Но кто же эта прелестная святоша с сумасшедшинкой во взгляде?
- Это моя прабабушка, - говорит Семен, перехватив мой взгляд, - герцогиня Бишоффсвердер. Она свела с ума не один десяток мужчин. Писаные красавцы и богачи млели у ее прелестных ножек... Стрелялись и убивали соперников... вы когда-нибудь ревновали?..
- Моя Настенька...
Мне вдруг показалось, что моя Настенька чем-то схожа с этой Бишоффсвердер. Если герцогиню коротко постричь, освободить ее плечи от этих умопомрачительных кружев, накинуть на нее гонконгскую попону вместо длиннополого складчатого платья-абажура, чтобы оголились ее ножки... Сигарету в губки...
- Моя Настенька...
- Она герцогиня?
- Настенька?
Я не понимаю, зачем Семену иронизировать. Герцогиня! Какой смысл несет в себе это звучное, гордое, смелое слово? Мне трудно это представить, поэтому я никогда не задавался подобным вопросом. Семен, как ни в чем не бывало, хрустит косточками.
 - Нет нужды, - говорит он, время от времени поглядывая на меня, - выискивать зародыш масонства в истории древней Греции или эпохе Ноева ковчега. Родословная Ордена начинается с лондонского клуба начала ХVIII века...
Мысль, случайно посетившая мой мозг, холодит сердце: мне приходит в голову, что ружье, которое я обнаруживаю стоящим в углу (еще одно!), может выстрелить само по себе.
Вдруг упадет и - шарах! И если уж будет падать, то зрачки стволов непременно уставятся на Семена: шарах! И некому будет рассказывать о князьях и герцогинях, разъезжать на всесокрушающем "Мерседесе", галопировать на пегом скакуне...
Бабах!
Одновременно из обоих стволов.
Я вижу, как эта дурацкая мысль улыбается мне. И тут же готов жертвовать своим романом, своим писательством... Лишь бы Семен навсегда прервал свой рассказ. На черта мне эти масоны! Эти кирпичники-печники.
Трубочисты! Я займусь частной практикой, выстрою себе терем в лесу, куплю новенькую машину... Да мы с Настенькой...
- Они не мостили дороги и не клали печные трубы. Это были люди, вроде Микеланджело, работавшие с благородным камнем, мрамором, одним словом, это были ваятели красоты, обожествляющие грозную твердь, умеющие вдохнуть в камень живую душу. Они были утопистами с прекрасными планами преобразования человечества...
Когда Семен задерживает дыхание, шрам на его груди наливается кровью, краснеет, и кажется, если он не выдохнет, тонкая блестящая кожа лопнет, и кровь так и брызнет. Он все еще сидит голым по пояс, пренебрегая этикетом своих предков, являвшихся, вероятно, к столу при полном параде. Мне нужно было бы хоть что-нибудь записать, но пальцы в масле, я с наслаждением обгладываю очередную косточку, облизывая палец за пальцем, и, отхлебнув вина, принимаюсь за другую. Сладкое, сочное, розовое, просто тающее во рту мясо и холодное, белое, с кислинкой, терпкое вино - это награда за мои мученические душевные терзания. Мне нужно взять свои мысли в крепкие руки, накинуть на них узду и увести от Семена. Но как я ни стараюсь, они плывут по широкому течению... Настенька! Настенька - вот мой спасительный плот.
Теперь мы путешествуем вместе. Я ненавижу себя и твердо знаю, что ненавижу себя за то, что ненавижу Семена. От этой мысли я отмахиваюсь, как от осенней мухи, а она жалит злым летним оводом, жужжит и жужжит: убей Семена, убей сейчас, спасайся, Андрей...
За что убивать?!
- И что же, - равнодушно спрашиваю я, - этот бэконовский Орден Соломонова Храма на Новой Атлантиде, он и вправду дал какие-то практические плоды?
- Да, - говорит Семен, - есть же пиво! Хотите?
Конечно! От пива я никогда не отказываюсь. Я обещал Настеньке вернуться к шести.
Сейчас - 16:52.
- Илья, - рычит Семен, - пива гостю...
Теперь он сидит вполоборота, и я вижу его профиль: высокий лоб под густой шевелюрой, горбатый нос, подбородок боксера, который только угадывается под черной бородой. Но не может же быть у Семена подбородок певца, сытенький такой, с лоснящейся подвеской жира. Не может.
- О чем вы спросили?
Семен часто переспрашивает. Он, что же, туг на ухо? Мало ему хромоты?
- Этот Храм Мудрости?..
 - Комениус? Он предложил свою дорогу света, идя по которой нужно преодолеть семь ступеней... Хм!
Своим "Хм!" Семен выражает недовольство. Я успел заметить, что в этом мире ему не все нравится. Он даже морщится. И я не могу не заметить, как изувечен его левый локоть: разбухший донельзя, он еще и с трудом сгибается и, вероятно, причиняет боль. Как пить дать - подагрик. Колени, наверняка, тоже больны. Отсюда, может, и хромота. Вызывает неожиданную брезгливость и это шелушение на локтях, хотя мне не раз приходилось видеть и не такое. Дерматоз какой-то. Склеродермия или псориаз...
Илья приносит две бутылки пива, две керамические чашки.
- А где моя трубка? - спрашивает Семен.
- В столе...
- Ага...
Илья ни разу не взглянул мне в глаза. За что он так недолюбливает меня?
- А где спички?
- Вы обещали не курить.
- Илья!..
- Зажигалка в машине, - недовольно бурчит Илья и не делает попытки принести зажигалку. Я предлагаю спички.
Какое-то время уходит на то, чтобы трубка была натоптана, и когда дело сделано, Семен долго пристраивает мундштук в своих лошадиных зубах, несколько раз втягивает воздух. Оставшись довольным своей работой, чиркает спичкой.
Теперь тишина. Даже Илья приостановился на полпути к выходу, чтобы церемония раскуривания трубки завершилась успешно. По всей видимости, этот ритуал - игра с трубкой - почитается здесь, и его не принято нарушать даже скрипом половиц. Я тоже замер, наблюдая за язычком пламени, который кланяется с каждым движением губ Семена, когда он втягивает дым через мундштук.
"Фпа-фпа..." - только это и слышится.
Сколько же физических изъянов досталось Семену! Я все еще не знаю, отношусь ли с сожалением к нему или все-таки восхищаюсь. Может быть, боюсь? Страшусь его? Я завидую Семену?
- Я должен вас огорчить...
Семен набирает полную грудь дыма, прикрывает веки и затем, выпуская медленно дым над моей головой, повторяет:
- Я должен вас огорчить... Вы ведь знаете Нострадамуса?
Этим меня вряд ли огорчишь. К тому же, меня меньше всего интересует Нострадамус.
- Эта ваша бабушка, вернее, прабабушка... Она...
- Немка. Я тоже не очень русский, а мой отец - француз чистейшей воды. Франция - это, знаете ли... Вы были в Париже? Помните на углу...
- Не помню.
- Там на Елисейских полях, знаете...
- Не знаю.
Семен раздосадован.
- Нострадамус, - говорит он и рассказывает мне о предсказаниях средневекового француза относительно судеб России. - Вот, например, катрен об аквилонцах...
Семен встает, берет со скамьи пуловер грубой вязки и влезает в него, как в мешок. И кажется еще огромнее. Теперь он похож на снежного человека, от одного вида которого испытываешь трепет. К тому же хромой...
 - Так вот, я должен вас огорчить: Нострадамус был блистательным прорицателем. Он предсказал походы Суворова, войну с Наполеоном, вашу революцию, Сталина... Но у него ни слова не сказано о каком-либо великом писателе нашего времени. Мы с вами не являемся вообще современниками великих людей. Среди нас нет Пушкиных, Достоевских, Толстых, Чеховых... О вас у Нострадамуса нет ни строчки, понимаете? И вас никогда уже не будут приветствовать как писателя парижане. Ни парижане, ни римляне... Вы никогда не станете великим, верно ведь? Все нужно делать в свое время...
 Зачем так упорно Семен навязывает мне мысль о моей несостоятельности? Мне нужно бросить писать? Так вот: я никогда не оставлю эту затею. Я даю себе слово еще раз: я стану писателем! Мы с Настенькой...
- Разочарование, которое постигнет вас...
- Я не из тех, кто разочаровывается.
- Вы просто не знаете, что такое слава. Вы ведь ее жаждете? Жаждете признания, восторгов и похвал... Денег! И ваша Ксюша...
- Настенька!
- И ваша бедная Настя уже терпеть не может россказней о том, что, мол, нужно подождать, еще немножко повременить... Верно?
- Послушайте...
Семен не слушает.
 - Вы должны зарубить себе на носу, что каждый ваш день...
И рассказывает мне про Флобера, про Бальзака, что он восхищен Стендалем и Гюго...
- ...а Пруст, - говорит он, - это просто узник отшельничества, и вам непременно нужно знать, что вы принимаете постриг и весь остаток жизни проведете в этом одиноком ските самоистязания. А ваша Ксюха...
- Оставьте Настеньку.
- Я поражаюсь, ваша слепота вопиюща!
Что за вид у этого Семена, этот пуловер, эти космы... Орангутанг! Когда он сидит передо мной с трубкой в зубах, поучая и рассыпая свои наставления, мне хочется сказать ему что-нибудь гаденькое.
- Да, - говорит он, - вообразите себе, что завтра вдруг ваша Настенька выйдет замуж за какого-нибудь...
- Вам какое дело?!
- ... за какого-нибудь булочника или коммерсанта...
- Это вас не касается.
- Вы ведь сопьетесь. А то и в петлю полезете, не так ли?
- Знаете ли...
- Я слышать ничего не хочу, а знать мне нужно только одно: я или Настенька?!
При этих словах я просто каменею. Сижу с приоткрытым ртом, с вытаращенными на
Семена глазами... Он улыбается.
- А вы как думали?
Такого поворота в разговоре я, конечно же, не ожидал. Но решать тут нечего: как же я без Настеньки? Остаток жизни я посвящаю ей, я добровольно отдаю себя...
- Вы должны сделать выбор.
Я помню свои долги.
Мне не нравится его напор, этот натиск, с которым он набрасывается на меня уже не в первый раз. Как он представляет себе мою жизнь без Настеньки? И какого черта он вообще...
- Послушайте, Семен...
- Да бросьте вы, - зло произносит он и бросает трубку на стол. - Вы что же, вообразили себе, что у меня есть время рассиживать с вами часами, потягивать пиво и вести никому не нужные разговоры? У меня нет времени. И запомните...
Ему не нравится моя медлительность, моя блаженно-спокойненькая сытая леность. Он так и говорит: "блаженно-спокойненькая".
- Да вы просто свирепая размазня!
- Какая "размазня"?!
Я дам ему решительный отпор!
- Сви-ре-па-я...
Он встает и, взяв трубку, направляется было к двери, но, сделав шаг, тут же возвращается за палкой и произносит:
- Идемте, хватит.
Одно мгновение кажется, что между нами все кончено, но уже сидя за рулем "Мерседеса", Семен поворачивает голову в мою сторону:
- Вы должны выбрать меня, тут и думать нечего. Мужчина вы или не мужчина?
Тут и думать нечего!
 
С первых чисел ноября вдруг навалилась настоящая серая осень. Застенало черное воронье, ветер раздел догола деревья... Жуткое сочетание мрака и холода, сырости и унынья. Настенька еще спит, а я проснулся рано. Шесть часов, едва светает, я сижу в своем теплом халате за столом кухни. Сегодня суббота, а я не позволяю себе поваляться в постели. Семен прав: хватит прохлаждаться. Я помню его ультиматум: "Я - или Настенька".
Тут он, конечно, хватил лишку. Прав он только в одном: нужно дисциплинировать свой быт, свой ум, свою работу. Взбеленилась ранняя сорока. Ее звонкий треск рвется в кухню через открытую форточку, раздражает. Дождь ей нипочем. Этот дождь идет еще с вечера, лил всю ночь и вот только к утру стал стихать. И тут - нате вам! - своей трескотней разразилась сорока. Я знаю, что меня раздражает не ее трескотня, а то, что я сижу уже с полчаса и ни строчки не написал. Ах, Семен! Знал бы ты, как долго я думаю о тебе. Ты врос в мою жизнь своими французскими корнями, своими мыслями... В попытке опустить свой исследовательский лот в бездны его души я наталкиваюсь на яростное сопротивление. Мне уже кажется, что я никогда не напишу свой роман. Я бы охотнее сделался продавцом рыбы или бубликов, стал токарем, пекарем или мотористом, чем сидеть по утрам над чистым листом бумаги, прислушиваясь, как дождь едва слышно нашептывает свою осеннюю молитву перед тем, как уснуть на рассвете. Я вспоминаю нашу недавнюю встречу: мои вопросы, оставшиеся без ответов, и нескончаемые требования Семена упорно работать или бросить все навсегда.
Попробуй, брось!
Но и работать под его дудку тоже невозможно. Нельзя притянуть вдохновение за уши, как невозможно унять этот тихий плач осени по вчерашнему лету. И эти слезы дождя на оконном стекле - мои слезы. Я закрываю глаза, сплетаю пальцы рук на затылке и слышу голос Семена: "... делается попытка приподнять завесу, скрывающую загадку мироздания, пощупать тайну жизни и смерти... Но глупость, человеческая глупость - вот что несокрушимо. Чем дальше мы живем, тем мир становится глупее. Жить в будущем будет прескучно. И теперь, когда миновала пора мигреней и нервных обмороков от успехов других, ищешь одиночества... Бежать! Отправиться на Родос или остров Святой Елены? Такие мечты делают меня несчастным. Я мечтал о шатре в пустыне, мечтал стать схимником... Только мечта позволяет жить осыпанным дарами счастья. Но мы так устроены, что счастье наше живет только краткий миг. И мы требуем от яблони апельсинов, а в дождевой луже видим горное озеро..."
Сорока не унимается. Какие же отвратительные звуки от нее исходят! О, Господи, зачем ты наплодил таких тварей! Я открываю окно и, пытаясь прогнать неуемную птицу, хлопаю в ладоши. Аплодисменты сороке! Я хочу испугать ее, а ей аплодисменты нравятся: она весело прыгает с ветки на ветку, строчит как из пулемета и дергает своей безмозглой головкой.
Мне приходит в голову, что я часто пытаюсь призвать на помощь спасительное ружье. От кого спасаться? Кто мне угрожает? Я закрываю окно, сажусь за стол и заставляю себя сосредоточиться, беру ручку...
"Мне кажется, что под спокойной безмятежностью, - пишу я, - в нем нескончаемо борются эгоизм и самоотречение, леность и страстность, дьявол и Бог. Он с бесконечным пренебрежением относится к шарму, терпеть не может внешнего лоска и помпезности; условности бытия и быта не имеют над ним власти..."
И вот я пишу в абсолютной тишине. Дождь стих, и сорока улетела. Ей наскучило мое равнодушие. Серое окно ноября стало чернильным, я снова закрываю глаза.
"В Гефсиманском саду на Масличной горе, - слышу я голос Семена, - где Христос молился накануне предательства Иуды, я видел двух капуцинов за легким завтраком в обществе прекрасноликих девиц, чьи белые груди так и сияли на солнце... Эти остолопы[8] с явным удовольствием ласкали красоток... Так вот, вы не представляете себе, какое это счастье - жить славной бродяжнической жизнью! Вы были когда-нибудь в Иерусалиме?".
При чем тут капуцины?
"... тупо жиреть - вот что страшно. Множество людей стараются ловить в свои сети лососей, я же - терпеливый ловец жемчуга. Я ныряю в глубины мечты и возвращаюсь с пустыми руками и посиневшим лицом. Роковая страсть влечет меня в бездны воображения, в пучины вожделения, я сижу как на троне, возвышаясь над своими современниками. Вы когда-нибудь пытались найти жемчужину в море, а не в ювелирном магазине? А на троне сидели?.."
Трон! - какое незнакомое, чужое слово.
"Вы были в Париже? А в Иерусалиме?"
Еще полгода тому назад мне бы и в голову не пришло искать ответ на подобный вопрос. А множество вопросов Семена, которые я сейчас вспоминаю, по меньшей мере, казались бы смешными. О том, чтобы разгуливать по Елисейским полям или падать ниц перед каменным ангелом Гроба Господня, и речи быть не могло. Теперь - я каждый день думаю об этом. Мог ли я предположить, что Семен так изменит мою жизнь? Мне бы поскорее, поскорее отделаться от Семена, от этого черта, дьявола, хромого беса...
Прочь, Сатана!
Мне уже чудятся кривые крепкие острые рога, спрятанные в черной шевелюре Семена.
Сапоги наверняка скрывают копыта... А хвост есть? Подчиняясь одолевшему меня бойкому воображению и безрассудно отдавшись унылому наваждению, я спрашиваю себя: неужели не выберусь? Неужели пучина Семенова ига проглотит меня, раздавит, растопчет, превратит в прах?..
Настенька - вот мое спасение.
Я совершенно забросил свою работу, своих пациентов, я сплю по три часа в сутки, моя голова идет кругом, запали глаза, и нет уже силы в ногах, я не наслаждаюсь шепотом дождя и не коротаю вечера у камина...
Масоны, князья и графини... Рога и копыта... Капуцины... Боже праведный, я не помню, когда дарил Настеньке цветы!
- Андрей, где ты?
Проснулась Настенька. По субботам она просыпается рано, хотя можно позволить себе отоспаться за неделю. Настенька не позволяет себе этого, она требует:
- Иди ко мне...
Все: крышка! Кончилось мое уединение. Зато Настенька высвобождает меня из плена мыслей о Семене.
"Вы когда-нибудь были в Иерусалиме?".
- Иду-иду, - кричу я и чиркаю спичкой, чтобы сварить Настеньке кофе. Она у меня из тех, кто каждое утро начинают свою жизнь с глоточка дурмана. Особенно она любит кремовую пенку на дымящейся поверхности черного зелья. Кремовая пенка - это каприз Настеньки, но это такое наслаждение, такие смеющиеся, так призывно сверкающие ее серо-зеленые глаза...
- Андрюша, ау-у...
А я тру порошок кофе с сахаром. Серебряной ложечкой о толстостенную чашечку. "Эта стена, называемая "Стеной плача", ставшая символом Второго храма, является национальной святыней евреев. Вы когда-нибудь..."
- Андрей!
- Иду-иду...
"Скорбный путь..."
Мои мысли о Скорбном пути снова прерывает сорока. Прекрасно! И теперь меня ждут минуты радости. К самым счастливым минутам моей жизни принадлежат те, когда я сажусь в постели рядом с еще не проснувшейся Настенькой и преподношу ей чашечку кофе:
- Прошу вас, сударыня...
Она осторожничает, чтобы не обжечь свои коралловые губки, отпивая маленькими глоточками, а я поддерживаю ее полулежащую, ее легкое тельце... Я любуюсь ею. Глаза еще спят, веки сомкнуты... И вот сквозь щелочку между ними уже прорываются первые блесточки белеющих яблок...
"Я - или Настенька?"
Тут и думать нечего.
- Ах, Андрей... Ты у меня...
Тут и думать нечего. Я вижу ее глаза, еще полусонно-полураскрытые, еще хранящие тайну сна...
Она отдает мне чашечку с остатками кофе, и ее губы уже что-то произносят полушепотом.
Я не различаю слов и не пытаюсь расслышать звуки... мне достаточно видеть ее лицо, шею, плечи.
 - Я иду, - шепчу я, - только чашечку поставлю...
- Ты меня любишь, Андрей?..
День просыпается, а мы снова забираемся в постель, Настенька вскоре опять засыпает, труженица...
И я уже не думаю о будущем. Я твердо знаю: значение имеет только вечное сегодня.
 
Однажды звонит Илья: "Семен болен...". А вокруг такая зима! Нежная, теплая еще, юная и ласковая... Снегу навалило... Он идет уже третьи сутки подряд, густой, лапчатый, и это у нас просто стихийное бедствие. Все дороги заметены, люди не успевают протоптать тропинки, голодные воробьи и вороны... Радуются только дети.
- Что с ним?
- Он в лесу. У меня машина сломалась.
- Он там один?
- Да. Он просил...
- Что с ним?
- Жар...
Семен никогда меня ни о чем еще не просил.
- Настенька, - спрашиваю я, - у нас есть что-нибудь от простуды?
Я начинаю спешно собираться и ловлю себя на том, что, не раздумывая, тотчас же, принимаю решение ехать к Семену.
- Куда ты так торопишься?
Настенька только-только проснулась и ей невдомек, отчего такая спешка, почему я так взволнован...
- Семен болен...
- Этот твой бомж?
Я не отвечаю на этот укор, мне нужно сосредоточиться. Я так ждал этой субботы, чтобы иметь хоть небольшой просвет отдыха. Я так устал... Мне хотелось выспаться наконец, поваляться в постели со своей Настенькой, поразвлечься ленью, и вдруг этот ранний звонок...
- Это он звонил?
- Нет, Илья.
- Какой еще Илья?.. Не забудь, что мы приглашены сегодня...
Еще с вечера у меня было предчувствие какой-то беды. Ночью я просыпался, ожидая ее прихода, но никакой беды не было, наступило светлое утро. И вот этот ранний звонок...
- Настенька, поехали со мной?
Я понял, чего мне недоставало все это время - Настеньки.
- Куда "поехали"?
Да-да, Настеньки. С нею, мне кажется, мы враз поставим Семена на ноги. А без Настеньки я как без рук. Мне всегда требуется ее присутствие, без нее я просто схожу с ума.
- К Семену.
Настенька смотрит на меня так, словно на ее глазах ожил покойник.
- А мой кофе?
Ехать к Семену, которого она в глаза не видела? Да нет в мире силы, способной заставить ее это сделать. Вообще все это какой-то вздор.
- Андрей, а мой кофе? А наш утренний ритуал, Андрей!
Но Семен ведь никакой не бомж. Настенька о нем ничего не знает. К рукописи она даже не притронулась, а слушать мои бредни уже не желает. Напоминание о Семене ее бесит.
Я варю кофе.
Слава Богу, никакой беды не приключилось. Аптечки у нас никогда не было, и мне приходится прихватить с собой кулек с таблетками, бинтами, ампулами... Взять шприц?
- Может быть, все-таки вместе поедем?
Кофе выпит, и я выражаю надежду, видя, как у Настеньки засияли глаза. Какие у нее красивые глаза! Губы, шея, обнаженные плечи...
- Андрей...
Я снимаю халат, ныряю под одеяло, в тепло постели, и только через час выхожу из дому. Один. Настенька уснула, и я не стал ее тревожить.
Боже, как щедро небо! Снегу навалило по колено.
Расстояние между моим домом и лесным домиком Семена летом составило бы минут сорок езды. От силы час. Теперь же мне приходится осторожничать. Этот пышный снежный покров - просто стихийное бедствие для нашего города. Приходится быть начеку, то и дело нужно переключать скорость, чтобы не тормозить. Чуть притормозил - и ты уже скользишь юзом, не чувствуя дороги, беспомощно вцепившись руками в баранку и наваливаясь на нее грудью. Сидишь и молишь Бога, чтобы не врезаться в грузовик. Пока добрался до окраины, я дважды был на грани аварии. Я весь взмок.
За городом я останавливаюсь и облегченно вздыхаю. Какой светлый, ясный, солнечный день! Какая славная снежная дивная ширь, привольная, как песня. Чтобы красота не ослепила, приходится надеть солнцезащитные очки. Я прикуриваю сигарету, делаю несколько глубоких затяжек и думаю о Семене. Какого черта он оказался в лесу один? Раздражает и напоминание Настеньки о том, что нужно вернуться к пяти часам. Я уже терпеть не могу ходить в гости, слушать какие-то никчемные разговоры. Я утратил способность удивляться чему-либо, и это меня не огорчает.
Теперь меня раздражает исходящий из багажника какой-то зудящий скрип. Что это может быть? Этот скрип разрушает мое любование далью, и я включаю приемник. Дело, конечно, не в скрипе. Ко всему еще я не вижу знакомого указателя: "Лопухино". Где тот поворот, который летом я бы нашел без труда? Не хватало только заблудиться.
Чем сейчас занята Настенька? Зря я не настоял на своем - она не так часто бывает за городом, и вряд ли теперь мы этой зимой вырвемся на природу. Особенно трудно выискивать под снежным покровом полотно проселочной дороги. Колеса - как щупальца...
Только к одиннадцати мне удается добраться до Семена. Я ехал наугад, полагаясь на внутреннее чутье, и оно меня не обмануло. Зимний лес прекрасен, но даже в такой светлый день он черен и сер, только ели и сосны восхищают мой взор. Но этого недостаточно, чтобы ориентироваться.
Дверь не заперта, я толкаю ее... Сразу чувствуется, что в этом доме нет жизни. Ни тепла, ни света (ставни закрыты). Ни звука. Семен умер? Эта страшная мысль лишь на долю секунды взрывает мой мозг, но я спокоен. Меня точно ошпаривают кипятком, но я тут же беру себя в руки, гоню прочь эту мысль и, чтобы тишина так не звенела в ушах, произношу громко: "Семен!"
Боже, как все-таки я напуган: какой-то сухой клок звука вырывается из меня и, ударившись о деревянные стены, безжизненно падает на пол. Пропадает. Снова тишина. Что толку орать? Я прокашливаю горло, бодрюсь, но тревога не покидает меня. Выхожу на крыльцо и рассматриваю теперь зияющие черными дырами в девственном снегу свои следы. Очки я оставил в машине и, чтобы не ослепнуть, приходится прикрыть глаза рукой.
Может быть, это шутка Семена, и они с Ильей разыграли меня? Я начинаю злиться. Утопая в снегу, обхожу дом, иду к баньке. Что это - дым? Едва заметная мягкая лилово-голубая нежная струйка стремится в небо. Дым! Так вот где Семен спрятался от людей!
Крыльцо завалено снегом, и мне приходится расчистить подход к двери ногами. Дверь отперта. Теплый дух, в котором чувствуется свежий острый запах тлеющих поленьев, пышет мне в лицо, щекочет нос.
Так ведь недолго и угореть. Где же Семен? Со света мне трудно что-либо разглядеть в этой баньке с маленьким занавешенным оконцем. Когда глаза привыкают к полумраку, я делаю шаг вперед. Еще шаг... В углу я различаю широкий топчан с грудой каких-то лохмотьев, высвеченных мерцающими бликами. В печке еще теплится жизнь, желтый язычок пламени еще лижет поленце, но, по всей видимости, эта жизнь скоро угаснет. А как чувствует себя Семен? Кроме лохмотьев, его здесь больше негде искать.
- Илья...
Этот унылый, глухой, тягостный звук исходит из какого-то больного серого человеческого нутра, упрятанного в черные лохмотья. От неожиданности меня пробивает дрожь, кожа покрывается пупырышками испуга, и только через какое-то мгновение я осознаю, что бояться мне нечего. Илью позвать может только Семен.
- Это я - Андрей...
Усилием воли Семен на секунду сдерживает кашель - прислушивается, а затем заходится так, что, кажется, из него вот-вот вырвутся легкие.
Ах ты, бедняга...
Я понимаю, что дело это не шуточное, болезнь в разгаре, и без серьезной медицинской помощи Семену не обойтись. Я сдергиваю с оконца занавеску, а с себя - шубу, подхожу к Семену, кладу ладонь ему на лоб. Нет никакой необходимости искать термометр - Семен горит. Влажный лоб, сухие губы, упавшие веки, запавшие глаза... А какие хрипы рвутся из груди! Я тут же принимаю решение везти Семена в больницу. Вот только как мне дотащить его до машины? Подъехать к баньке по такому снегу не удастся.
- Едем?..
Я не знаю, зачем я это произношу. Я - хозяин положения и не собираюсь спрашивать у Семена, что мне следует предпринять. К тому же он никакого интереса к моим действиям не проявляет, а уж сопротивляться, тем паче, не в состоянии. Он только просит воды, и я обещаю ему чай с лимоном, как только доберемся до машины. Это Настенька сунула мне термос в сумку. Я все еще не могу взять в толк, как Семен мог здесь оказаться один. Почему в баньке? Как Илья мог его оставить? Есть и еще вопросы, которые мне некому задать. Надежда на то, что все-таки удастся дотащить его до машины, успокаивает меня, и я берусь за дело. Прежде всего, следует определиться, как его тащить: взвалить на себя? Волоком по снегу? Или соорудить какие-то санки? Хоть он и отощал, но его все равно не меньше центнера. Мне никогда не взвалить на себя эту безжизненную ношу.
- Собираемся, - произношу я и не знаю, с чего начать.
Может быть, уложить его на тулуп?
Такое бывает только в книжках: как всегда в трудную минуту, какая-то слепая, но и счастливая случайность приходит на помощь, и неразрешимая проблема раскалывается, как созревший орешек. Илья! Это не слепая случайность, это счастливая закономерность. Какое страдание у него на лице, какое чувство глубокой вины на этой розовой здоровой физиономии. Недоставало только слез. Я ратую за то, чтобы вдвоем как-нибудь дотащить Семена до машины, а Илья все еще стоит с виноватым лицом у ног хозяина, не отваживаясь на какое-либо действие.
- Я сам, - произносит он наконец, сгребает Семена в охапку, со всеми его лохмотьями, с матрацем, тулупом...
- Я помогу...
Илья отстраняет меня плечом, не подпускает к Семену.
- Я сам, - повторяет он.
Никогда не подозревал в нем такой силы.
Попадись я ему ненароком, и мне вряд ли удалось бы вырваться из этих нежных с виду и холеных рук. Илья по-прежнему остается для меня загадкой.
- Огонь затуши...
Он ногой вышибает дверь, а я хлюпаю ладошкой из ведра на тлеющую золу. Выйдя из баньки, я снова удивляюсь: "Мерседес" стоит у самого крылечка. Чтобы впихнуть Семена в машину с матрацем, тулупом, подушкой, Илье явно не обойтись без моей помощи. По крайней мере, открыть дверцу машины он меня попросит. Я вижу, как он, проваливаясь по колено в снег, кажется, без всяких усилий подходит к машине, ловко запрокидывает на спину Семена со всей его амуницией, согнувшись в три погибели и широко расставив ноги, чтобы тот, чего доброго, не рухнул в снег. Придерживая весь этот груз одной рукой, он другой открывает дверцу и затем, резко выпрямившись, как штангист при взятии веса, так, что Семен взлетает над головой, проворно развернувшись, ловит Семена обеими руками, в то время, как и матрац, и тулуп, и подушка валятся в снег.
Ах, бестия, ах, ловкач! Внешне как оползень, Илья таит в себе недюжинную силу, а теперь поражает меня и своей ловкостью, своей хваткой. Поймать на лету в мгновение ока грузно поникшего Семена и зашвырнуть его как перышко, в салон "Мерседеса" - такое не каждому под силу.
- Осторожнее!.. - это мое запоздалое предупреждение. Должен же я, врач, принять хоть какое-то участие в больном.
Илья даже не смотрит в мою сторону, устраивает Семена в пуховой перине, укутывает его пуховым одеялом...
- Отнеси в баньку...
Он пинает матрац ногой, затем наклоняется и, подобрав тулуп, кладет его на ноги Семена. А я, повинуясь его распоряжению, беру подушку в руки, а матрац волочу по снегу. Мы поменялись ролями: Илья ухаживает за Семеном, а я управляюсь по хозяйству. У меня даже в мыслях не возникает возразить ему.
И вот мы уже везем Семена домой. "Мерседес", как ледокол, прокладывает путь по снежной равнине, а я на своем утлом суденышке следую за ним. Едем мы какой-то окружной дорогой. Решение везти Семена к нам с Настенькой приходит в тот момент, когда "Мерседес" выруливает на хорошо укатанную междугородную трассу. Мне вдруг приходит на ум, что с Настенькой еще нужно успеть в гости. Но какие могут быть гости, когда в Семене еле теплится дух! Сперва Настенька разъярится, но потом поймет. Она, добрая душа, всегда меня понимала.
В отчаянном прыжке, нарушая правила и рискуя сползти в кювет, я обгоняю Илью, вижу его удивленные глаза и указываю рукой на обочину: тормози! "Что стряслось?" - читаю я на лице Ильи, когда подхожу к "Мерседесу". Он выжидательно смотрит на меня и ни о чем не спрашивает.
- Едем ко мне...
Я произношу это спокойно-требовательным тоном и вижу, как Илья какое-то время медлит, словно пробуя мои слова на вкус, затем, прикрыв веки и согласно качнув головой, устремляет свой взор в пространство.
Настенька уже ждет меня.
- Ты дольше не мог задержаться? Нам еще нужно успеть..
- Я привез... Семена.
Она меня не слышит.
- ... и куда ты задевал мои клипсы. Я ведь просила тебя...
- Настенька...
- Ты купил цветы?
- Я привез Семена...
- Что привез?..
Она как раз, стоя у зеркала, широко раскрывает рот, чтобы положить слой помады на свои коралловые губки. Я терпеть не могу все эти прикрасы, все эти тени и макияжи... А ей нравится часами торчать у зеркала, любоваться собой, дергать ресницы...
- Что привез? - спрашивает она еще раз.
- Семена.
Теперь она, точно статуя, окаменевшая злость. И хоть лицо ее равнодушно-спокойно, я вижу, как медленно сужаются ее зрачки. Словно затягивается петля на шее. Она все еще стоит перед зеркалом с открытым ртом в легкой своей дымчатой попоне, готовая к прыжку пантера. Кажется, зеркало начинает плавиться под взглядом. Или у меня слезятся глаза? Я вижу, как, словно в жарком мареве пустыни, начинают плясать контуры ее тела, тающего, как облачко.
 - Настенька... - это мой жалобный стон, который, явившись сигналом к действию, разворачивает и бросает на меня юркое, злое тельце.
Я и не подумаю чинить отпор, даже не позволяю себе увернуться от града барабанящих по моему поникшему телу кулачков. Я принимаю эти милые тумачки, как награду. Через минуту Настенька выдохнется, я знаю, и уткнется своим мокрым носиком в мое плечо. Я обниму ее, прижму к себе, дам вволю выплакаться и отнесу в спаленку... Это уже традиция.
- Ну что там?..
Грубый голос Ильи прерывает мои мечты. Настенька резко отстраняется от меня, испуганно смотрит на Илью из-за моего плеча и тут же успокаивается. Видимо, вид не так страшен, как она его представляла. Но ведь это не Семен, а Илья. Настенька пока этого не знает. Огорчение придет к ней потом, а сейчас я увожу ее в спальню и прошу успокоиться, переодеться.
- Мы идем в гости? - с надеждой в голосе спрашивает она.
Я молчу, но ответа ведь и не требуется. Я прошу ее взять себя в руки, быть умницей...
- Да он же здоров, как бык! Такая красная, здоровая...
- Настенька...
- Ты никогда меня не любил, никогда не жалел...
Я пытаюсь ее утешить. Безуспешно. Я понимаю, что принуждаю Настеньку к обществу какого-то неудачника, насилую ее свободу, зато у меня будет возможность наблюдать за Семеном, похлебать с ним, так сказать, из одной тарелки... Разве можно отказаться от такого случая?
Я думаю теперь, как огорчится Настенька, увидев, что же на самом деле представляет собой Семен, это громадное, волосатое, увечное чудище. Снежный человек! Как засверкают гневом ее глаза, и судорога перехватит горло, когда она попытается высказать свое негодование. Но деваться некуда, будь что будет.
Мы устраиваем Семена на диване в моем кабинете, и я тут же принимаюсь за лечение, кипячу шприцы, нахожу нужные ампулы... Ударная доза пенициллина в ягодицу, две таблетки аспирина, малиновое варенье с теплым чаем... Илья - в ассистентах. Он хлопочет по хозяйству, идет на рынок, мчится в аптеку. А Настенька не выходит из спальни. Я не сую туда нос: пусть поостынет, придет в себя. Семен, похлебав бульона с сухариками, вскоре засыпает, но к вечеру жар у него нарастает, он просто весь горит. Я делаю укол и сую в его пересохшие губы несколько таблеток. В это время Илья, как верный пес, сидит на табуретке рядом с Семеном, поит его с ложечки чаем, поправляет подушку. Кажется, в мире не происходит ничего более горького, чем болезнь его хозяина. Трудный день на исходе. Только сейчас я чувствую, как устал.
Когда поздно вечером я говорю Илье, что его помощь больше не понадобится, и он может спокойно ехать домой, он долго не решается встать с табуретки, наблюдает за Семеном, как бы выверяя правдивость моих слов. Затем встает. Он тоже устал и с наслаждением где-нибудь прилег бы на часок-другой. Не стелить же ему на полу. Все будет хорошо, заверяю я, но Илья не из тех, кто верит на слово первому попавшемуся. Он наклоняется над Семеном и, замерев, прислушивается. Семен спит. Глубокое, ровное, спокойное дыхание. Кажется, кризис миновал, и всем можно позволить себе заслуженный отдых. Илья обещает быть с утра-пораньше.
А то как же!
Теперь - Настенька.
Она ни разу не вышла из спальни, ни разу не позвала... Скоро десять, можно было бы уже и поужинать. Сварить пару яиц? Но сначала - принять душ, переодеться. Только на секунду я захожу к Настеньке, чтобы выведать настроение. Мне достаточно видеть ее глаза, чтобы знать, чем она дышит. Смирилась она с мыслью, что Семен остается у нас пока не выздоровеет, или не смирилась? Или она будет надувать свои розовые губки, забавно фыркать и отказываться от моих назойливых ухаживаний? Я привык к ее славным милым капризам и готов угождать ей в чем бы то ни было. Хоть сто лет! Мне это ничего не стоит. Мне даже доставляет удовольствие потакать ее прихотям. Хотя вечер, конечно, пропал, и возня с Семеном не заменит веселую болтовню у камина с друзьями.
Я вхожу в нашу спаленку - темнота.
Привычно нащупываю и дергаю ниточку торшера. Настенька сидит на постели, поджав колени и охватив их руками, положив на них подбородок и закрыв глаза. Красивая дуга спины, гордо вздернутый подбородок, высвободившиеся из-под нежного плена гонконгской накидки тонкие руки... Ноги тоже свободны, ноги богини, от кончиков пальцев до самой... до самых... Ради этих ног я готов...
- Настенька...
Мой шепот не открывает ее глаз. Я крадусь к ней на цыпочках, подхожу поближе...
- Настенька...
Она, кажется, спит. Живое изваяние, воплощенная безмятежность.
Сколько бы я не пробивался к ней, я знаю, мне не удастся сейчас достучаться в мир ее грез. Только Богу ведомо, где витают ее мысли. В этой, на первый взгляд, гордой позе никакого раздражения, только задумчивость.
И конечно же, величественная неприступность.
Не тронь!
Но что, собственно, произошло?! Какие могут быть обиды, что за ребячество? Не удалось побывать на какой-то вечеринке? Ну и черт с ней! Семен болен! Разве это не оправдывает мои поступки? Он нуждается в моей помощи, в нашей помощи... Разве этому нужны доказательства? Нет уж, так не пойдет. Мне надоели ее капризы, ее фырканья. На этот раз я не позволю сделать из себя мухобойку.
Я все-таки хочу достучаться к ней с миром:
- Тебе приготовить что-нибудь?
Молчание.
Нет, так не пойдет...
- Я прошу тебя встать и приготовить мне ужин. Я устал. Нужно хоть немножко...
Ну вот глазки ее и открылись.
Я не вижу основания говорить с ней и дальше в таком тоне.
- Настенька, бывают в жизни минуты, когда...
Она останавливает ринувшийся было из меня поток поучений колючим взглядом своих прекрасных глаз. И, не произнеся ни слова, встает. Юрко выскальзывает из объятий легкой накидки и совершенно нагая, высвеченная мягким светом торшера, стоит вполоборота, выдвинув чуть вперед правую коленку, вскинув гордо головку и уперев руки в бедра.
Торжество грации и свободы.
Только мгновение грация остается неподвижной, затем берет в губы сигарету, набрасывает на себя махровый халатик...
- Я готова.
- Настенька...
- Не называй меня так.
Ее сигарета в ожидании огня нервно дрожит. Я чиркаю спичкой.
Она делает глубокую затяжку и, закрыв глаза на долю секунды, задерживает дыхание. Затем делает выдох, направив струйку дыма мне в лицо.
- Что я должна делать?
- У тебя никаких долгов...
Порыскав своими красивыми злыми глазками по столику, по книжным полкам и трюмо, видимо, в поисках пепельницы, она выходит из спальни. В кухне Настенька находит какое-то блюдце, зло раздавливает о него сигарету и с жадностью набрасывается на холодные котлеты. Я их жарил вчера на сале, и теперь они покрыты толстым слоем белого жира. Настенька не замечает этого, жует всухомятку. Проголодалась.
- Я разогрею, - предлагаю я.
Молчание.
Теперь мы жуем вдвоем. Я ведь тоже голоден и, вероятно, поэтому немножко злюсь.
Потом мы по-прежнему в молчании пьем горячий кофе со сливками. Кусочки бисквита просто сами просятся на язык. Настеньке очень нравится мое творение кулинарного искусства, хотя новый рецепт, я считаю, не совсем удался. К тому же я прохлопал ушами, и торт немного подгорел. Сделав последний глоток, Настенька ставит чашечку на блюдце. Блаженно откинувшись на спинку кресла, положив ногу на ногу так, что халату приходится подчиниться желанию ее прелестных ножек вырваться из его махрового плена, она замирает в ожидании.
Чего?
Глаза прикрыты, полуоткрытый ротик... Кажется, улыбка вот-вот расправит ее едва заметные морщинки обиды на лбу, а на щеках, я знаю, вот-вот появятся ямочки благодушного умиротворения. И, кажется, этот славный покой будет длиться вечно. Ведь всякий покой жаждет вечности. Я заталкиваю в рот свой кусок второпях, чтобы быть готовым выполнить первое ее желание.
Настенька открывает глаза, смотрит на меня секунду и, не сдержав улыбки, произносит:
- Ну?
Я полон смятения и растерянности: что нужно?
- Сигарету...
Ах, сигарету! Только сигарету! Только и всего!..
Да хоть сигару! Хоть тысячу сигар!
Две-три затяжки вполне достаточно, чтобы у Настеньки весело засверкали глазки, сыто оттопырились губки...
- Где там твой... бомж?
Этого вопроса я ждал весь вечер, может быть, целый год. Я знал, я был уверен, что когда-нибудь дождусь его. Я дождался. Ах, Настенька!
Я приучу ее к Семену, приручу... Я не знаю, зачем мне это нужно, но знаю точно, что Настенька должна одобрить мой выбор: Семен - наш герой, и мы должны созидать его вместе.
И вот мы встаем разом, как по команде, и направляемся к Семену.
- Фу! - это первый возглас, вырывающийся из Настеньки, когда мы переступаем порог моего кабинета. Она морщится, как от кислого, и тут же выскакивает назад, выпихивая и меня.
- От него же несет... - Настенька делает глубокий вдох и выдохнув, добавляет: - как от козла...
- Тише...
Какое-то время Настенька раздумывает, затем набирает полные легкие воздуха, словно собираясь прыгнуть в воду, и снова толкает дверь.
Занавешенная настольная лампа едва освещает комнату. Семен лежит на диване, в ворохе постельного белья, из-под которого виднеются только ступни и обнаженная до плеча левая рука. Мы с Настенькой подходим, и как раз в этот момент Семен переворачивается к нам лицом, что-то бормоча во сне.
- Господи, Боже мой...
Легкое тельце Настеньки отшатывается от дивана, и я едва успеваю подхватить ее.
Обморок? Я беру ее на руки и несу в спальню. Только этого недоставало. Но могло ли быть иначе? Она ведь надеялась увидеть больного Илью. А тут - Семен! Косматое, бормочущее, дурно пахнущее чудище. Обезьяна!
В ее доме!
От такого не то, что упасть в обморок, чокнуться можно!
Настенька лежит совершенно неподвижно. В полной растерянности я смотрю на нее и не знаю, что предпринять. Потом беру себя в руки. Два-три легких шлепка ладонью по лицу, маленький холодный душ из стакана, и Настенька приходит в себя.
- Как ты себя чувствуешь, - улыбаюсь я, - уже лучше?
Глаза ее медленно открываются, какое-то время бессмысленный взгляд блуждает по потолку, затем находит меня.
- Выпей воды. - Я подаю ей стакан.
Она приподнимается, берет его, отпивает глоток, затем, вернув мне воду, снова ложится на подушку.
- Кого ты привел в дом?
- Настенька...
- Я слышать ничего не хочу. Мне не нужны твои романы, твои герои, твои вонючие бомжи...
Она умолкает, и я вижу, как увлажняются ее глаза, и вот уже по щекам медленно проторяет себе дорожки тихое горе.
- Хорошо, Настенька, - я кладу ладонь на ее горячий открытый лоб и даю обещание: - я увезу его... Сейчас увезу...
Скоро полночь. Я знаю, что не выполню своего обещания, только делаю вид, что сейчас же подниму Семена, вот только позвоню в клинику...
Настенька удерживает меня за руку и, вытерев ладошкой слезы, тихо произносит:
- Дай мне, пожалуйста, еще воды.
Не отпуская моей руки, она делает несколько глотков.
- Ладно, - говорит она потом, - сиди... Как там его зовут?
- Семен...
- Что за имя.
 
Семен метался в жару, и на протяжении этой трудной ночи я мог наблюдать, каких невероятных усилий стоило его могучему организму вести неустанную борьбу с болезнью. До чего же хитро устроена жизнь! Могучая громада тела и недюжинный ум, созданные природой, ведут отчаянную борьбу с врагом, которого невозможно пощупать, не различишь глазом, какими-то жалкими палочками, кокками, вирусами... Отчаяние берет от такого недоразумения Господня. Я наблюдал это не раз и вот теперь поражен опять.
Я сижу в кресле и, кажется, сплю. В тишине слышно, как тикают часы. Настенька спит в нашей спаленке, и я не понимаю, зачем сижу здесь. Скоро четыре. Семен притих, и я тоже решаю немного отдохнуть. Просыпаюсь я только к одиннадцати. Насти нигде нет, только ее записка на столике ("Я позвоню"). Семен все еще спит, а в кухне колдует Илья. Кое-чем позавтракав, я спешу на работу. Сам не понимаю, зачем мне понадобилось зайти в реанимационное отделение. Кто мне здесь нужен, Настенька? Почему я живу в ожидании какой-то беды?
Вернувшись с работы, я первым делом справляюсь у Ильи, не приходила ли Настенька, хотя, зайдя в прихожую и окинув ее взглядом, уже знаю, что Насти не было.
Илья подтверждает мою догадку удивленным взглядом: с чего бы ей здесь быть?
- Она не звонила?
Он отключил телефон.
- Зачем?! Она ведь могла звонить...
У Ильи такой вид, будто я прошу у него денег. А у меня мелькает мысль, что в собственном доме я чувствую себя гостем, которому давно настала пора уходить. Это бывает: вдруг на тебя находит унынье и кажется, что мир приятных привычек рухнул.
Надменно-ухмыляющийся вид Ильи меня раздражает. Нужно взять себя в руки...
- Как Семен?
Илья не отвечает, только переминается с ноги на ногу. Кризис миновал, моя помощь уже не нужна, и я могу теперь заняться своей Настенькой, своим романом. И все же, переодевшись, я ищу флакончик с пенициллином, кипячу шприц... Крупозная пневмония - это не шутка, это я тоже понимаю. Недельки две Семену без меня не обойтись. Нужно это вдолбить Илье в голову. Когда часы показывают семь, я не выдерживаю и подключаю телефон. И уже через несколько секунд набираю номер. Затем звоню еще и еще... Насти нигде нет. Я ищу фонендоскоп и, чтобы хоть какое-то время не думать о Настеньке, выслушиваю Семена. Слышу его жесткое дыхание, сухие звонкие хрипы в легких и думаю о том, что остаток дня буду коротать с Ильей. Я напрасно успокаиваю себя мыслями о том, что Настенька иногда позволяет себе ночевать у знакомых. Какая-то неясная тревога поселилась в душе. Мне вдруг приходит в голову, что нити сюжета моего романа стали упорно и независимо от моего желания вплетаться в рисунок моей личной жизни.
Но не навсегда же Семен поселился в моем доме!
Какая у него волосатая грудь! Какая широкая... Его глаза закрыты, глубоко запали в темные глазницы, заострился нос. Я слушаю его сердце - оно частит. Немного приглушены тоны... Я и не подумаю звонить в приемные отделения больниц в поисках Настеньки. У меня даже в мыслях нет, что с ней может что-нибудь случится. Просто она решила немножечко потрепать мне нервы. Это у нас случается. Так она выражает свое недовольство. Я отказываюсь думать, что именно Семен, его появление у нас, явилось причиной ее неудовольствия. У Настеньки, видит Бог, полно и других забот.
Седые волоски на груди Семена кажутся серебряными ниточками. Как он часто дышит, бедняга. Просто не верится, что такая громада тела может быть такой беспомощной. Позвонить курчавому негру, от которого Настенька была в восторге на прошлой вечеринке, я не решаюсь. С чего бы вдруг ей быть у него в столь поздний час? Придет же такое в голову? Но где ее искать?
Мое беспокойство успел заметить Илья.
Вот и сейчас я чувствую на себе его изучающий взгляд. Своим поведением Настенька дает повод для разного рода толков, а я становлюсь мишенью для насмешек. Похоже на то, что она решила воплотить свои угрозы в действительность. ("Ты доиграешься со своим бомжем!"). Но я считаю, нет ничего предосудительного в том, что, пытаясь как можно более полно раскрыть характер Семена, я затащил его к себе. Да и грех было бы мне, врачу, не помочь больному. Когда поздно вечером я делаю Семену очередной укол, он, наконец, произносит свою первую фразу в моем доме:
- Что, плохи мои дела?
Он даже приподнимает веки. О, Господи! Я не могу видеть этот безжизненный одноглазый птоз[9]. Вместо ответа я даю ему несколько таблеток и улыбаюсь. А Илья тут как тут с малиновым чаем. Настенька объявляется только к вечеру следующего дня. Она заскакивает на минутку, чтобы удостовериться, что Семен по-прежнему в нашем доме, и, убедившись в этом по тому беспорядку, который сопровождает любую болезнь, только надувает свои славные щечки. А весь ее вид говорит: он все еще здесь!
Мне не удержать ее, я знаю. Я и не пытаюсь.
- Дай мне денег.
Я даю.
- Не ищи меня...
Ладно.
Я рад тому, что она нашлась, что все в порядке. Все образуется... Она уходит, а я даже не спрашиваю, когда вернется, не провожаю ее, сижу, курю. И потом никуда не звоню...
Через неделю Настенька снова заскакивает на минутку. Она заходит с мороза краснощекая, жаркая в своей лисьей шапке, в рыжей беличьей шубке, жизнерадостная и улыбающаяся... Впечатление такое, что ей нравится быть дома только гостьей. Не снимая шапки и даже не распахнув шубку, она летает по комнатам мотыльком в поисках каких-то там бус, или клипс, или сережек, которые всегда лежали в шкатулке...
- Где она?
В самом деле: где она, эта чертова шкатулка? Я и рад бы помочь, но как? Куда она задевалась?
Семен зорко наблюдает за Настенькой, не произнося ни слова и, когда она пролетает мимо, изловчившись, хлестким движением руки хватает ее за кисть. На лице Настеньки жуткий испуг, ее глаза полны ужаса и удивления. Как! Как он посмел, в чем дело?
Чудовище, волосатая горилла!..
Она замирает в недоумении. Ее большие серые глаза теперь просто вытаращены на Семена: разве все это правда, это не сон? Это не сон. Я ясно вижу: лисья шапка съехала на бок, шубка на ее легком, летящем тельце обвисает колоколом. А Настенька все еще в полете, но вот уже застыла, как замерзшая на лету птица.
Да в чем, собственно, дело?
В который раз Настенька дергает рукой, в попытке высвободить ее из лапищи Семена. Не тут-то было! Волосатая рука крепко, как капкан, держит свою добычу. А блестящие черные смеющиеся глаза уже пожирают Настеньку пылким взглядом. Такого поворота событий никто не ждал, вероятно, поэтому на мгновение воцаряется тревожная тишина, которая приводит Настеньку в бешенство. Она вдруг жутко вскрикивает, дергается своим маленьким тельцем, стучит каблучками, перебирая ножками, лицо заливает краска злости... Она лепечет своими пышными вздутыми губками, шепчет что-то невнятное, затем причитает и попискивает и вдруг разражается истошным криком.
Это - истерика? Я не знаю, что предпринять, смотрю на Семена: ко всему этому он глух. Капкан его лапы намертво закусил хрупкую ладошку Настеньки, и, кажется, дернись она еще раз-другой, и нежные пальчики, удерживаемые железными челюстями, навсегда останутся в его пасти. Бросаться на помощь Настеньке было бы смешно. Ведь ей не грозит смертельная опасность. Мне даже любопытно наблюдать эту безобидную игру, затеянную Семеном просто так, ради забавы. Но зачем? Что толкнуло его на эту шалость, и какие мысли роятся в этой большой кудлатой голове? Упираясь обеими ножками, Настенька отклонилась назад, и впечатление такое, будто она пытается стянуть Семена с дивана.
Отпусти тот ее руку и...
Я успеваю только подумать об этом, а Семен разжимает свои пальцы. Тельце
Настеньки, точно его сдуло порывом ветра, пролетает над полом, я едва успеваю подхватить ее и поставить на ноги. Крепко сжимая ее плечи, я чувствую, как они дрожат.
Оцепенение длится не больше секунды, затем раздается грозное: "Пусти!". Она стряхивает мои ладони с плеч и, сверкнув злостью своих очаровательных глаз на Семена, цедит сквозь зубы:
- Кррретин...
Тишина.
Семен с самодовольной улыбкой и нахально смеющимися глазами наблюдает за нею.
- А ты...
Настенька с ненавистью и презрением, каких я от нее и ожидать не мог, смотрит на меня, выискивая в своей маленькой головке скабрезное словечко.
- Ты просто...
- Настенька...
Я тяну к ней руки.
- Не прикасайся ко мне.
 
Через неделю или дней через десять (я потерял счет времени) самочувствие Семена улучшается настолько, что он готов покинуть свое лежбище. Я не отпускаю его - опасность возврата болезни еще не миновала. Да и роман не дописан. Я привык к Семену настолько, что не могу себе представить, что бы я без него делал. Правда, я немножко злюсь на него за выходку, а он не придает этому никакого значения и ведет себя так, будто ничего не случилось. Собственно, ничего такого и не произошло, чтобы помнить об этом каждый день. Вот только пропала Настенька, и это тревожит меня каждый час. Я успокаиваю себя: найдется. Готовлю себя к встрече с ней. У нас до такого еще не доходило, чтобы не видеться неделями. Зато я вернулся к рукописи романа и умудрился даже написать несколько страниц. Сюжет нашел острое продолжение, и в этом Семен сыграл не последнюю роль.
Однажды, задержавшись на работе, я прихожу домой поздно вечером и застаю Семена сидящим за столом в моем кабинете. Перед ним листы рукописи. На столе чашка чая и булочка, от которой Семен время от времени отщипывает и кусочек за кусочком посылает в свой мохнатый рот. По всему видно, что он сосредоточенно работает. На меня он даже не взглянул. Верхний листок, который он так внимательно изучает, исчеркан зеленым фломастером.
Я не знаю, как поступить: возмутиться? Кто давал ему право править? Лист так густо покрыт злой зеленью исправлений, что у меня щемит сердце.
Или дать ему волю надругаться над моей рукописью?
Меня просто распирает любопытство: в самом ли деле так несовершенно мое творение, что оно нуждается в таком ярком оформлении? От этих нахальных зеленых исправлений просто в глазах рябит.
- Знаете, я позволил себе...
- Вижу.
Это свое "вижу" я произношу сухо и зло. Я не понимаю, почему я злюсь. Мне бы поблагодарить Семена за искренность. Не каждому дано восхищаться успехами других.
Но разве Семен восхищен? И почему я решил, что мне сопутствует успех?
- С каждой страницей вы пишете все лучше, но еще так много неточностей, витиеватостей... Вы просто плохо знаете русский язык.
Иногда мне хочется влепить Семену пощечину. И все же мне больше всего на свете хочется сейчас схватить эти испещренные зеленью листки и упасть в удобное кресло: чем же так плох мой русский?!
- Да, приходила Настя...
Мне хочется ухватить Семена за бороду, сказать ему что-нибудь этакое... Как ему досадить?
При упоминании имени Насти все мои гаденькие желаньица тут же исчезают.
- Настя?
- Ага... Она...
- Ушла? Куда?
Семен только пожимает плечами и, не удостоив меня даже взглядом, берет очередной листик, над которым тоже нависает угроза расправы.
Он читает. Илья несет чай. Одну из чашечек он предлагает мне, и у меня снова мелькает мысль о том, что уж очень по-хозяйски он здесь себя чувствует. Надо сказать, что и я иногда прихожу домой как в гости. Убеждение в том, что с тех пор, как Семен с Ильей вторглись в наш дом, его тихому семейному уюту грозит беда, все чаще стало просачиваться в мое сознание. Тревожит и то, что Настенька всерьез задумала показать свои коготки. Разве она ревнует меня к Семену? Еще три-четыре денька, и он будет совсем здоров. А упускать возможность вместе с ним поработать над рукописью было бы глупо.
И все же розовую гладь наших с Настенькой отношений затуманила легкая пелена тайной недосказанности. По стеклу пробежала трещинка отчуждения, избавится от которой, я знаю, уже невозможно. И все же я надеюсь, что с выходом моего романа...
Горячий янтарь чая обжигает губы, и я с наслаждением тяну глоток за глотком. Все образуется, думаю я, все устроится.
- Вот вы тут пишете...
- Она ничего не просила передать?
Семен словно не слышит меня, даже не поворачивает головы. Он только какое-то время ждет, чтобы я мог задать свой вопрос и, не отвечая, продолжает:
- Вы пишете: "Странно, что прожив столько лет, он не создал себе имени. Он всегда умерен в наслаждениях, которые считает пустыми и мимолетными, отрешился от наиболее разорительных потребностей, которые так настойчиво навязывает общественное мнение. Его не тревожит успех. Ведь для того, чтобы иметь смелость произносить великие истины, нужно быть независимым от успеха. Он умеет радоваться малому, понимая, что настоящая радость сурова..." Все эти ваши обветшавшие назидательные истины...
Он снова поучает меня.
Мне стоили немалого труда каждая мысль, каждое слово, и что же?! Все это старо как мир! А что в этом мире ново? И разве так уж плох мой русский? Да ни капельки! Я едва сдерживаю себя, чтобы не дать волю своему возмущению. И вдруг думаю о том, что Семен, старательно прикрываясь критикой рукописи, уходит от разговора о Настеньке.
Да или нет? Или это моя чрезмерная подозрительность? И что еще хуже - мое разгулявшееся воображение требует удовлетворения: что-то между ними произошло. Что?
- Настя не сказала, когда придет?
Я настойчиво возвращаю его внимание к Насте. Я хочу видеть его глаза, слышать его голос, когда он произнесет ее имя.
- Да что вы прилипли ко мне со своей Настей?! Ничего она не просила, ничего не передавала...
Вот я вижу его блеснувшие глаза, чувствую на себе их колючий взгляд. Сощуренные в сиюминутном гневе веки, раздраженный голос... Все это длится секунду-другую. Его недовольство проявляется и в том, что он еще не прикоснулся к чаю, который Илья так старательно приготовил и поставил перед ним. Всего этого достаточно, чтобы я пришел к убеждению: Семен терпеть не может Настеньку.
- Пигалица...
Еще одно подтверждение этой мысли.
Теперь - пауза.
Мы, словно сговорившись, берем свои чашечки с чаем и молча отпиваем по глоточку.
На неприязненно-пренебрежительное словцо мне стоило бы возмутиться, но я пропускаю его мимо ушей. Я прекрасно понимаю, что это не так. Его раздражение только ласкает мой слух, и тешит взбудораженное самолюбие. Никакая Настенька не пигалица, и теперь Семен это знает наверняка. Ведь для мужчины иногда нет ничего обиднее и больнее, когда какая-нибудь пичужка, которую он и в грош не ставит, не замечает его в упор.
Семен из таких?
Я беру сигарету и вдыхаю запах табака. Я не хочу строить догадки, что там у Семена на уме, мне достаточно слышать интонацию его голоса, когда он говорит о Настеньке, видеть его сверкающие глаза. Одно только упоминание ее имени просто бесит его.
 - Так что же вам не нравится в старых истинах?! - спрашиваю я игривым голосом, наблюдая за Семеном и замечая, что эти истины сейчас волнуют его меньше всего. Я вижу, как он думает о Настеньке, как шевелятся его губы, немо произнося ее имя.
Пусть думает.
Я вижу, как он ее ненавидит.
Все тот же злой прищур глаз, тяжелый, тупой, мрачный взгляд, бесконтрольно отвисшая нижняя челюсть... Впечатление такое, точно Семен принимает какое-то важное решение, дает себе клятву, обет.
Пусть принимает, пусть дает.
 
Вероятно, для них это была полная неожиданность - входная дверь оставалась открытой, я просто толкнул ее и вошел... К себе домой... В квартире - никого, только дух настороженности и какой-то неясной тревоги, предчувствия беды. По всему видно, что-то случилось: дымится в пепельнице сигарета со следами помады, две чашечки с недопитым кофе, палка Семена, сиротливо прислоненная к косяку двери...
И такая отчаянная тишина, что выть хочется.
Куда это Семен так торопится без своего крючковатого поводыря?
Я как охотник в ожидании дичи. Только бы не проскрипела паркетина. Почему я, охотник, без ружья? Я удивляюсь своему немому вопросу, но он ведь прозвучал, и этот факт удивляет меня еще раз.
Почему я крадусь к спальне?
Она пуста.
Кухня?
Там - никого.
И вот я у двери ванной... Она открыта настежь, комната полна света, весело журчит вода, наполняя ванну...
Господи, какие же у Семена по-детски счастливые глаза! И как он смешон в расстегнутой настежь рубахе, со спущенными до колен штанами. Он стоит вполоборота, держа в руках брюки и, глядя на меня, виновато улыбается. Есть чему радоваться? А, эти голые белые ягодицы, эти мощные волосатые бедра. Я никогда не видел его увечной ноги...
Может быть, все это сон? Приснится же такое.
А где Настенька?
Он настиг ее, мою козочку, барс, на какой-то ветхой циновке...
Я вижу ее, брошенную, как цветок на асфальте, в распахнутом белом халате, обнаженные ноги, обнаженная грудь, кустик курчавых волос... Ее руки безвольно раскинуты в стороны, головка склонена на бок. Кажется, она спит, но я вижу, как часто бьется жилка на ее шее, как взялась жаром кожа лица, шеи...
Все это не сон, теперь я понимаю.
- Настенька...
У нее нет сил повернуть голову.
- Настенька...
Я повторяю это еще раз, и она с трудом приподнимает веки, приоткрывает глаза и, не поворачивая головы, улыбается мне взглядом.
Ее грудь, два маленьких белых холмика, вдруг вздымается, она делает глубокий вдох и, задержав на секунду дыхание, произносит:
- Ах, Андрей...
И снова закрывает глаза.
Передо мной - воплощенное блаженство. Такого безмятежного счастья никогда прежде не выражало ее лицо, ее тело. Я вижу свою Настеньку, свою милую Настеньку на вершине отрешения. "Ах, Андрей..." - сколько восхитительного упоения в этом звуке.
Кто привел ее в это состояние, утолил ее сладостное вожделение? Семен? Семен! Этот хромой с дергающимся веком, с его медвежьей косолапостью и кабаньим напором... Эта волосатая обезьяна?
Прозрение приходит через секунду, когда Семен, неуклюже хромнув (медведь в лавке), делает попытку выйти из ванной. Оттерев меня плечом, как кузнечика, застегивая на ходу штаны, он выходит, припадая на свою короткую ногу. Вероятно, в поисках палки, он рыскает глазами по комнате и вот натыкается взглядом на меня. Я смотрю в упор, а он едва ли видит меня. Я ему не нужен, ему нужна палка.
Ах, вот она! Притаилась за дверью. Он хватает ее так, словно в ней сосредоточена вся сила земли, которая так необходима ему, чтобы удержаться на ногах. Или все это мои домыслы? Никакая сила ему не нужна. Я знаю, он крепко стоит на земле, а палка - всего лишь предмет обихода, привычное дополнение, придающее его мощному телу устойчивое равновесие на пути к достижению цели. Какую цель преследует он теперь?
Я вижу, как он, задумавшись, почесывает ногтем бровь, тупо смотря перед собой, затем, зачем-то кашлянув, направляется к себе. А я ловлю себя на том, что думаю о нем, как о хозяине (в который раз), хозяине дома, хозяине положения. Но разве к себе он идет?
Он идет в спаленку - святое место в нашем доме, где мы с Настенькой...
Ублюдок!
Скотина, тварь, грязное животное... - вот слова, которые мне хочется бросить ему вслед.
Я жалю его спину ненавидящим взглядом, сжимаю кулаки и молчу. Закрываю глаза и принимаю решение - броситься на него сзади, ухватить за горло и задушить. Хватить утюгом по голове... Всадить в спину нож. Зашевелилась Настенька. Я вижу, как она приподымает головку, и вдруг, видимо, осознав происшедшее, резко садится. Умопомрачение проходит, пелена блажи спадает. Жизнь застает ее сидящей в непристойной позе голой задницей на какой-то циновке...
Наши взгляды встречаются.
Дай мне, Господи, силы ненавидеть ее чуточку меньше.
Ее серые глаза переполнены только виной. Ни страха в них, ни сожаления, ни отчаяния, только вина. И еще они о чем-то кричат, но мир между нами заполнен грустной тишиной, только вода по-прежнему весело льется из крана.
Что теперь?
Настенька встает. Застегивает халат и, воровски зыркнув[10] в зеркало, привычным движением руки поправляет волосы.
Сучка...
Она закрывает кран, и теперь адская тишина воцаряется над ванной, а я переполняюсь каким-то, не знавшим меня прежде, чувством гаденькой ненависти.
Я переступаю порог и беру Настеньку на руки. Я всегда выносил ее на руках из ванной, простоволосую, легкую, влажную... Она всегда звала меня: "Андрей, я готова". Я спешил к ней, кутал в огромное теплое махровое полотенце и с наслаждением принимал ее готовность в свои объятия.
- Ты готова? - спрашиваю я.
И она цепенеет у меня на руках. Я чувствую, как сжимается ее маленькое тельце, как она тяжелеет, как деревенеют ее нежные руки. Она заглядывает мне в глаза и не верит нашей милой привычке.
Что-то произошло?
Ее подозрения касаются моего голоса, его тона. Вероятно, меня предают руки. В них столько скрытой злости, недружелюбной лицемерной ласки...
Я впервые в жизни по-настоящему обманываю ее, лгу ей в глаза - я улыбаюсь.
И она верит этой улыбке. Ее тельце тает, она прижимается ко мне щекой, щека к щеке.
Господи, какое же это счастье, ощущать легкую тяжесть любимого тельца, тепло ласковых рук на своей шее, жар щеки...
Кажется, нет на свете сил, способных разрушить эту нежность, свитую из двух любящих тел. Какую-то секунду длится замешательство, всего секунду идет внутренняя борьба: что делать, что предпринять? Крепче прижать к себе Настеньку, потереться шершавой щекой, прикоснуться сухими губами к ее влажному лбу и унести в нашу спаленку? Или...
Воспоминание о спаленке, где теперь царствует Семен, придает мне мужества.
Чуть присев, я подбрасываю Настеньку, чтобы она смогла ощутить надежность моих рук и тут же ловлю свою нежную ношу, а она верит моим рукам, их мужеству. Она устраивается на них поудобнее, как птица в гнезде и ослабляет руки на шее. Ей ведь нечего опасаться - никогда прежде я не ронял ее. Ни разу. Разве что шутя. Ронял и тут же подхватывал на лету. Вот и сейчас - я снова легонечко подбрасываю и ловлю, чтобы она на миг могла почувствовать ощущение полета. Вверх - вниз, вверх... Пронося над ванной, я разнимаю руки и она, смеясь, плюхается в воду: бултых! Как это весело, как прекрасно!..
И вот мы снова, как все эти годы - счастливы.
Потом я молю Бога, чтобы все побыстрее кончилось. Моя удавка из двух рук, двух крепких надежных рук на ее шее, руки выпрямлены, как рычаги, а колени упираются в ее грудь! Слышно только, как где-то за моей спиной буравят воду ее ножки, но мне до этого нет дела. Сквозь волнующийся слой воды я вижу ее смертельно испуганные глаза, распахнутый в немом крике рот. Видимо, ей не хватает воздуха.
Как долго держится за жизнь это маленькое тело, дергается в конвульсиях, бьется.
Затем стихает. Сначала обмякают ее пальчики, которыми она отдирала мои кисти от шеи, затем умолкает буран за спиной, вянет и тускнеет взгляд, я вижу это через слой воды.
Только волосы еще живы.
Проходит целая вечность, вода успокаивается, я тоже спокоен: разнимаю тиски своих рук, все еще сидя на корточках, затем неуклюже выбираюсь из ванны. С методичной дотошностью тряпкой вымачиваю воду, чтобы она не просочилась к соседям. Не хватало только всемирного потопа, скандала с соседями.
Вот и порядок.
Я выжимаю тряпку, бросаю на пол и, вымыв руки с мылом, вытираю их чистеньким полотенцем. Готово. Меня так и подмывает посмотреть на Настеньку, задать еще раз свой вопрос, который все это время я мысленно повторяю: "Ты готова?".
Бог с ним, с вопросом. У меня есть еще одно дельце - Семен. Очередь за ним.
Я делаю шаг и теперь слышу, как вода чвакает в кроссовках.
Ружье! Эта мысль пришла мне в голову, когда я смотрел на застегивающего штаны Семена. И вот я снова вооружаюсь ею: ружье! Я купил его сто лет назад и ни разу не выстрелил. Пришла пора.
Как неприятно липнет к телу одежда, сковывает движения.
Я нахожу патронташ, как только открываю дверь кладовки, беру ружье, вынимаю из чехла и, переломав пополам, засылаю патрон в патронник. Я вполне осознаю, что делаю: руки не дрожат, разум мой светел, взор ясен...
Теперь взвести курки.
Я подхожу к двери нашей спаленки и уже по привычке стучу.
Семен, вальяжно развалившись на нашей кровати, с чувством исполненного долга, как ни в чем не бывало, читает рукопись моего романа. Он даже не смотрит в мою сторону.
Я стою и жду. Чего, собственно? Семен настолько поглощен правкой рукописи, что мне приходится кашлянуть, чтобы привлечь его внимание. Видимо, ему доставляет удовольствие исправлять чужие огрехи. Он поворачивает голову и, округлив свои черные глаза, с удивлением таращится на меня. Он просто сияет от изумления.
И вдруг взрывается смехом.
От неожиданности я оглядываю себя, свои мокрые башмаки, отвисшие штанины, мокрые рукава пиджака. Я даже подхожу к зеркалу и тоже не могу не разразиться хохотом.
Мы смеемся вместе, смеемся до слез, но мысль, закравшаяся каких-нибудь пять-семь минут назад в мою голову, уже гложет меня, останавливает мой смех.
Я поднимаю ружье.
Выстрел лязгает так, что, кажется, в уши вбивают по раскаленному клину. Эхо выстрела на долю секунды заметалось по комнате, как птичка по клетке в поисках выхода, и вдруг все стихло.
Я не наслаждаюсь тем, что Семен так и умер на вершине восторга, захлебнувшись собственным смехом. Умер, не осознав, что смерть настигла его так внезапно, просто по-дурацки неожиданно.
Я бросаю ружье на постель и ухожу.
Дело сделано...
Когда я открываю глаза, я по-прежнему нахожу себя на пороге ванной. Настенька уже встала и теперь запахивает халат, поправляет прическу... Так курица оправляет крылышки после петуха.
Все эти страсти с утоплениями и выстрелами, как молния, проносятся в моем мозгу.
Ах, мое славное разгулявшееся воображение. Было бы дешевкой отдаться власти аффекта, впасть в истерику, сорвав голову, топить Настеньку в ванной, метаться и расстреливать в упор Семена.
Нужно просто уйти и поставить точку.
Я беру Настеньку на руки, и она не сопротивляется, чувствую щекой ее теплое дыхание, вижу удивленный взгляд ее серых глаз, которые спрашивают: "Что ты надумал?"
А я несу ее в нашу спаленку, легонечко толкаю носком дверь и вхожу.
Что касается Семена, то, - Господи, Боже мой! - как же я его хорошо знаю. У меня мелькнула мысль что, заглянув в спальню, я найду его сидящим за столом и работающим над моей рукописью. Он правит ее, лежа в постели. Меня он словно не замечает. Ни меня, ни Настеньки, которая все еще сидит у меня на руках, тоже ждет от Семена каких-то действий. Мне приходится зацепить ногой ножку стула и опрокинуть его, чтобы Семен оторвал глаза от рукописи. Ничего подобного, он продолжает читать, словно нас не существует. Будто ничего не произошло. Но ведь это не так! Поведение Семена вызывает во мне чувство обиды, несправедливости и яростного раздражения. Значит, он и в грош не ставит того, что случилось!
Я решительно подхожу к нему совсем близко:
- Держи! - Жестом Стеньки Разина я бросаю Настеньку на постель рядом с Семеном.
- Она твоя...
Мне это стоит огромного мужества. Разве мог я предвидеть когда-нибудь, что Настенька?.. Только бы не разрыдаться у них на глазах.
Теперь мне нужно развернуться и молча уйти. Настенька наблюдает за мной с недоумением и любопытством: что дальше? Семен тоже оторвал глаза от рукописи. В его глазах нескрываемый интерес.
Тишину нарушает едва слышное тиканье настольных часов.
Я разворачиваюсь и ухожу.
- Андрей, - слышу я голос Настеньки, - постой, вернись...
Зачем?
Я возвращаюсь только для того, чтобы швырнуть им ружье, которое нахожу в кладовке и заряжаю у них на глазах. Вот вам судья!
Потом я так и не смогу ответить на вопрос, зачем я это сделал?
Я ухожу и несколько дней просто пью.
Чтобы не сойти с ума. Когда к полудню голова светлеет, я стараюсь уяснить себе свое будущее, и как только понимаю, что его нет, снова беру бутылку...
Проходит мучительная неделя, я не выдерживаю и звоню Насте. Я хочу слышать ее голос. Трубку берет Семен. Ах, ты еще там!
Жалкий урод, ублюдок, кот!..
Кровь закипает в моих жилах. Ну, обезьяна, держись! Я перережу тебе глотку...
- Андрей, куда же вы пропали? Мы тут с Настей... Знаете, мы решили...
Разговор прерывается, и теперь я слышу только короткие гудки, которые заглушаются зычным басом Семена, звучащим у меня в ушах: "Мы решили..."
Они уже решили!
Я весь дрожу от негодования и ревности. Значит, все это время они были вместе...
Значит, они... Господи, укроти, уйми этот бешеный крик ревности.
Дверь не заперта, я просто влетаю в квартиру, Семен сидит на кухне за столом с какой-то книжкой в руке, в другой руке - чашка чая.
- Хорошо, что вы пришли. Хотите чаю?
Хозяйским жестом он приглашает меня войти.
- Вот послушайте...
Мне нужно взять себя в руки.
- Где Настя?
- Только что вышла в магазин. Вот послушайте...
Я ничего не хочу слышать.
Он кладет книгу на стол, делает глоток и, мягко сощурив в улыбке глаза, произносит:
- Рад вас видеть. Идемте.
Он встает, а я захожу в кухню и сажусь напротив. Какое-то мгновение царит тишина, мы изучающе смотрим в глаза друг другу, затем он произносит:
- Хорошо. Нам давно следовало бы уточнить отношения.
Разве к тому, что случилось, можно что-либо добавить, когда я точно знаю, что между нами все кончено. Все потеряло всякий смысл: моя любовь, роман, работа...
Жизнь не имеет смысла - вот ведь в чем дело.
- Послушайте, Андрей, только наберитесь мужества... - он доверительно, дружески, мягко ударяет кончиками пальцев по моей руке, - прошу вас, выслушайте меня.
Я подавляю волну отвращения, беру себя в руки.
Мне любопытно узнать, что он скажет в свое оправдание.
- Вы - как Буриданов осел, дергаетесь из стороны в сторону в попытках то там ущипнуть, то там... Я прочитал рукопись, она прекрасна. У вас появился стиль, слог, вы слышите, как звучат слова, вам подвластна мелодия речи... Единственное, чего вам недостает, - знания жизни, понимания ее смысла...
Семен берет чашечку и отпивает глоток.
- Все это так себе, фривольное чтеньице... Вы пишете о чем-то надуманном, о неживой жизни, вялых угловатых людях. Меня вы изображаете каким-то отбросом, выкидышем общества. А ведь я живее, чем вы думаете. Я могуществен, как Геракл, умен, как Сократ, и простодушен, как Иисус! А вы видите во мне какого-то бомжа, неудачника и ублюдка. Даже ваша Настенька разглядела...
- Замолчите!..
- Да не дергайтесь вы... Ваша рана глубока, но лечить вас можно только кнутом, каленым железом. Я надеюсь, что у вас достанет ума...
Господи, как же он отвратителен, как жесток.
- Ваша Настенька...
Он на секунду умолкает, поднеся чашечку ко рту, делает вид, что отпивает глоток, и изучающе смотрит на меня. Я тупо рассматриваю свою руку.
- Вы не найдете на свете женщины, способной устоять против силы денег, противостоять похоти. Ради обезьяньего торжества они готовы на все. Противостоять искусу почтения так же противоестественно, как запретить зеркалу отражать вашу кислую физиономию, когда вы недовольны собой. Настенька - ваше зеркало, но разбить его у вас не хватает сил. А у вас ведь нет времени, вы не мальчик. Нам нужно работать по двадцать часов подряд, а в оставшееся для отдыха время работать вдвое продуктивнее. У вас есть талант. Он есть у многих. Нужно только дисциплинировать ум. Вы можете возразить, что жизнь не имеет смысла. Это верно. Но для мужчины зеркалом является его дело, которому он должен служить истово, яростно. Инфантилизм в вашем возрасте, знаете ли...
Теперь Семен читает свою проповедь, как священник. Голос его приобрел бархатные тона, голова высоко поднята, взгляд мудрых глаз устремлен на меня, мне даже немного жутковато под этим взглядом. И я сдаюсь. Я успокаиваюсь и теперь слушаю его так, будто слушаю самого Бога.
- Я разбил ваше зеркало. У вас кишка оказалась тонка. Я взял на себя этот труд, когда разуверился в вас, разуверился в том, что вы способны отречься от всего ради работы. Я повторяю - вы талант, но вас нужно стегать розгами, погонять кнутом...
Я взял вашу Настеньку обманом. Я обещал увезти ее, и она, дура, поверила.
Уговорить женщину...
- Мразь...
Злой звук раздается за моей спиной как шипение змеи. Я невольно втягиваю голову в плечи, чтобы этот шершавый шепот не исцарапал мою лысину, но ничего не происходит. Я вижу только глаза Семена, устремленные поверх моей головы, его спокойный, ровный, уверенный взгляд.
Теперь тишина.
Затем я слышу, как за моей спиной хлопает дверь. Это Настя. Она стояла за дверью и слышала разговор. Я вскакиваю и бегу за ней.
- Настя!
Ей некуда деться, она заходит в мой кабинет, я за ней.
- Настя...
- Оставьте меня все!..
Она падает на диван и, уткнув лицо в плюшевую подушечку, плачет, трясясь всем тельцем.
Я подхожу.
- Уйди. Я ненавижу тебя, ненавижу...
- Настенька...
- Не прикасайся ко мне...
Милые плечи, шелковые волосы.
- Я просила, просила тебя не приводить в дом этого... этого...
Она не находит подходящего слова.
- А теперь - все! Убирайся!
Она вскакивает и со своими кулачками набрасывается на меня, лупит меня, ненавистно сверкая глазами.
- Вон!
Я виновато молчу, понурив голову. Но в чем, собственно, я виноват? Всем нам нужно осознать происшедшее, с чем-то смириться, что-то предпринять.
Я хочу успокоить ее.
- Не трогай меня, вон!
Она увертывается из-под моей руки и выскакивает из кабинета. Через минуту она влетает с ружьем наизготовку. Я оторопело смотрю на нее.
- Уходи, иначе...
- Настя...
Я делаю еще одну попытку пробиться в ее сознание. Это - истерика, ей нужно дать возможность прийти в себя. Я вижу, как она своим пальчиком взводит курок, чего-то ждет секунду-другую и вдруг, закрыв глаза, нажимает спусковой крючок.
Щелк.
А у меня млеют ноги, холодеет сердце. Ни единой мысли не приходит в голову, только страх.
Ружье не заряжено, потому-то я и жив. Выстрел прогремел лишь в моем воображении.
Это конец, край.
Настенька опускает ружье на пол, присаживается на краешек дивана и, обняв голову руками, только покачивается, как полоумная. Как мне быть? Что делать?
Разве нет ответа на эти вопросы? Этим беззвучным выстрелом Настя разнесла вдребезги наше "мы".
Мы оба теперь мертвы.
Я ухожу, да, ухожу. Прощай, прошлое...
Я выхожу из подъезда и, не зная куда себя девать, некоторое время стою в раздумье.
Кто-то окликает меня, но у меня нет никакого желания ни с кем встречаться, мне не
хочется вступать в разговор, отвечать на ничего не значащие вопросы. Куда теперь? - вот единственный вопрос, который я задаю сам себе.
В кафе, где я впервые повстречал Семена, ничего не изменилось. Не успеваю я сесть за свой столик, подлетает мой старый приятель - официант, который запросто говорит мне "ты":
 - Батюшки-ба! Кто пришел! Где ты пропадал?..
Мы сидим и толкуем о жизни, как сто лет назад, и уже через час-полтора его беспокоит, как я доберусь в таком виде домой.
- Тебя отвезти?
- Я сам...
Земля под ногами, конечно, качается, но дорогу домой я помню превосходно, дорогу к дому, где живет моя Настенька. Она будет мной недовольна: "Опять нализался...". А я выпил-то всего ничего...
Когда я, наконец, переступаю порог и вхожу в квартиру, я не верю собственным глазам... Нет, этот не может быть... Надо же так напиться. Но у меня хватает сил поднять трубку и набрать номер:
- Приезжайте немедленно...
 
- Итак, Андрей Петрович, вы утверждаете, что выстрелили в потерпевшего с близкого расстояния?
- Я отвечал на этот вопрос трижды.
- Примерно с какого расстояния?
- Ружье оказалось заряженным.
- Вы это сделали из ревности?
- А как бы вы поступили?
- Вы поняли мой вопрос?
- Да. Примерно метров с трех-четырех.
- Расскажите еще раз, как это произошло.
 Вторую неделю эта жаба выуживает из меня сведения об убийстве Семена. Его дурацкие вопросы ("Вы это сделали из ревности?") просто бесят меня. Ему, вероятно, неведомо чувство ревности, вот он и спрашивает. Женщины наверняка не баловали его своим вниманием. Я думаю, что нет такой дуры, которая желала бы только взглянуть на этого головоногого моллюска.
Господи, какой урод!
- Вы все-таки утверждаете...
- Да что вы заладили свое "утверждаете"?
Да, утверждаю!
- Зачем потерпевший пришел к вам?
- Я уже говорил: я лечил его.
- Вы утверждаете, что между потерпевшим и вашей женой это произошло?
- Да, она спала с ним.
- Как это случилось?
- Вы считаете, я мог держать им свечку?
- Вы убили ее ударом кулака?..
- Я уже рассказывал.
- Я говорил вам, что в случае признания вины вас ждет высшая мера наказания.
- Я сам ее жду.
- Почему вы ее не застрелили?
Он, болван, считает, что я могу стрелять на каждом шагу, в кого попало. Застрелить Настеньку было бы не в моих силах. Кто осмелился поднять на нее руку? Не мог же Семен убить Настеньку, а затем застрелиться сам.
- Этот Илья тоже жил у вас?
Семен не прикасался к ружью: на нем обнаружены только мои и Настенькины отпечатки пальцев.
- Расскажите еще раз, что вы обнаружили, войдя в квартиру?
Господи, он сведет меня с ума. Но я не отступлюсь от своего решения. Еще чего! И я рассказываю еще раз, как все произошло: "Это случилось в пятницу. На работе у меня неприятности, и я с радостью мчался домой, хотя там меня ждал только Семен с эти придурком..."
- С Ильей?
- С кем же еще? Вы не могли бы распорядиться принести мне пива? Знаете, десять дней без спиртного в вашей камере... Или вина, крепкого вина...
- Пива?..
- Или вина...
У него такая рожа, будто я прошу милостыню.
- Здесь распивать спиртные напитки запрещено. Продолжайте.
- А что не запрещено?
- Продолжайте.
Мысленно я уже много раз рассказывал себе эту историю. Собственно, здесь нечего рассказывать: выстрелив в упор, я убил Семена наповал. Настя бросилась на меня, ухватилась за ружье, и я ударил ее кулаком по голове, сам того не ожидая. Этого оказалось достаточно, чтобы она, не приходя в себя, скончалась. Причиной смерти стало, как оказалось на вскрытии, кровоизлияние в мозг. Рассказывая обо всем, что случилось, я не забываю сжимать пальцы и размахивать кулаком, вот, мол, как все произошло.
Вероятно, в моем повторном рассказе есть неточности, иначе зачем бы ему заставлять меня пересказывать одно и то же столько раз. Но, в конце концов, я устраняю все эти неточности, не такой уж я дурак, чтобы меня запутал этот бешеный упырь с короткой шеей.
- Где в это время был Илья?
- Я за ним не слежу.
- В чем Настя была одета?
Эту деталь я усвоил твердо:
- Кажется, в халатике...
- В синем или голубом?
- В белом... В белом!
Мне нужно делать вид, что я раздражен его назойливостью. Но я ведь действительно раздражен. Похоже, что он не верит мне, и впечатление такое, будто этот упырь хочет меня оправдать. Я не нуждаюсь в его оправданиях.
- Когда вы ее ударили...
Да я к ней пальцем не прикоснулся!
- ... она сразу же потеряла сознание?
- Она рухнула, как срубленная березка.
- И вы не пытались привести ее в чувство?
- Я обезумел и замер в ступоре, как пень.
Как бревно.
- Вы полагаете, ее можно было спасти?
Ударом повреждено турецкое седло. Это практически несовместимо с жизнью. Нужно обладать огромной силой и известной ловкостью, чтобы повредить внутренние кости черепа, не изменив внешности.
- Вы ее любили?
Дурак!
Я смотрю на него так, что он и сам понимает: дурацкий вопрос.
- Что было потом?
У него совершенно нет шеи. Галстук на нем как удавка. Руки так и чешутся ухватиться за него и тянуть до тех пор... А эти выпученные и увеличенные стеклами очков глаза, а оттопыренные уши... И эти бородавки на щеках, на висках... Сказано же - жаба.
- Что вы на меня так смотрите, вы слышали мой вопрос?
- Вы мне становитесь отвратительны.
- Хорошо, закончим сегодня на этом...
Я возвращаюсь в камеру, ложусь на нары и закрываю глаза.
"Вы давно знакомы с Семеном?" - слышу я голос следователя.
О, Господи, не дай мне сойти с ума.
 
От сумасшествия спасают шахматы, небольшой карманный квадратный коробок.
Рука уже автоматически следует в карман. Достаешь его, открываешь крышку, и когда открываешь глаза, поле рябит мелкими черными и белыми клеточками с дырочками в центре. Нужно высыпать пластиковые фигурки на ладонь и тут же ничего другого не остается, как выискивать по одной, сначала белые... Втыкаешь их ножками в эти самые дырочки и радуешься, как славно они организуют ряды, готовятся к бою.
Затем черные...
И когда вражеские станы встали наизготовку друг против друга, берешь на себя смелость сделать первый выстрел: е2-е4! И теперь уже никакие следователи, ни прокуроры, ни защитники не способны повлиять на стратегию сражения. Трудность состоит только в том, чтобы своими огромными пальцами вытащить за головку белую пешку из своего гнезда, не нарушив порядок соседних. С пешками, этой мелюзгой, у меня всегда были проблемы. Как в жизни, так и в шахматах.
Сделаешь первый ход, повернешь доску так, чтобы стать противником белых, и думаешь над ответным ходом. Сразу же все голоса исчезают. Вдруг скрежет засова, заходит стражник.
- Что же дальше было? - этот вопрос я слышу вместо приветствия. Ему, как самому близкому, я рассказываю как было дело со всеми подробностями.
- Сыграем? - предлагаю я.
Игрок он никудышный, зато прекрасный слушатель.
- Вот, - говорит он, - твое пиво.
И усаживается рядом на нары.
- Ходи, - говорю я, - твои черные.
- Снова черные? Мне все равно.
Он берет шахматы.
- Что же было дальше?
- А на чем я остановился?
- Ну, тебя связали...
- Ах, да...
Я рассказываю ему историю путешествия по Индонезии. Я никогда не подозревал в себе такого фантазера.
- Лежу я, связанный, совсем голый, во рту кляп...
- Ходи, - говорит Федор, - на.
И сует мне шахматы.
- Пиво открыть? - спрашивает он и, не дождавшись ответа, открывает бутылку зубами.
- Во рту, значит, кляп, - продолжаю я, - от которого они меня освобождают и, усадив спиной к пальме, дают мне выпить из кокосового ореха.
- Сколько же их было?
Я рассказываю ему эту историю уже в третий раз, ему нравится слушать, он в восторге от проделок островитянок.
- Штук семь, - говорю я.
- Восемь, - уточняет он, - Смуглянки?
- Да, мулатки...
- Молодые, голые...
Глаза у Федора сверкают, в правой руке у него бутылка с пивом, а левой он копается в паху.
- Или креолки, - говорю я.
- Ну и...
- И я чувствую, как через несколько минут меня наполняет зверское желание, у меня просто кожа лопается на этом...
- Правда?
- Ага. Меня укладывают на пальмовые ветви.
- Связанного.
- Ну да. И поочередно...
- Все восемь?..
- Семь, - говорю я, - без продыху...
Федор сидит, как статуя, только глаза широко открыты, и как у придурка полуоткрыт рот.
- Слушай, - говорит он, вдруг заерзав на нарах и яро орудуя в паху рукой, - и девочки тоже?
- Ага, две или три... Со слезами на глазах. Совсем девочки.
- Три, - утверждает Федор.
- Кажется... Это было такое, такой ужас... Тебя когда-нибудь насиловали женщины?
- Не-а, - с явной досадой мотает он головой, затем, дернув кадыком и сглотнув слюну, прикладывается к горлышку бутылки и долго пьет.
- Ну и?.. - наконец произносит он.
- Ну и потом... ты все знаешь.
- Узел на руках ослабел...
- Да, я освободился от пут и почувствовал в руках такую силу, сознание помутилось, я обнял ее и душил до тех пор, пока ее тело не обмякло на мне.
- И они тебя не убили?
- Нет, ничего. Смеялись и вскрикивали, танцевали вокруг меня...
Федор верит, что все это было на самом деле. Он верит, что выстрелить в Семена или убить кулаком Настеньку - для меня пустяк.
Пусть верит...
Для него у меня есть еще несколько историй с убийством. Я их, так сказать, пробую на нем, чтобы самому поверить. Я их готовлю и для следователя, и для прокурора, и для защитника. Нужны мелкие, совсем незначительные подробности, которые придают моим историям правдоподобность.
- Чему же они так радовались?
- Наверное, тому, что им достался белокожий. Ну и зелье на кокосовом молоке сыграло свою роль: они оседлали меня, как жеребца...
Жаль, что Федор не может просиживать у меня часами. Как бы привлекательны ни были мои рассказы, ему приходится идти в другие камеры. Тогда я снова втыкаю фигурки в гнезда доски и играю сам с собой. Эта игра доставляет мне огромное удовольствие, ведь никто другой не заменит соперника, которого ты носишь в самом себе. Попробуй его переиграть. Начну-ка я на этот раз вот как: g2-g4. Что он на это ответит?
- Да, мне ясны мотивы вашего преступления, но вы ведь не убивали. Зачем вы берете на себя этот грех?
- Я - преступник...
- Вы не могли убить...
- Я убил.
- Ну хорошо. В котором часу вы вышли из дома?
- Было еще светло.
- В начале седьмого вас видела соседка, ребенка которой вы лечили.
- Может быть...
- А выстрел слышали около семи...
- Я не сидел и не выжидал, когда пробьет роковая минута...
- Перед самым вашим возвращением из кафе...
- Из кафе?
- Да вы ведь напились в кафе, а не дома, как вы утверждаете.
- Да.
- Как же вы могли убить около шести, если...
- Мог...
- ... если выстрел прозвучал около семи?
- Мог...
У черных тоже есть преимущество, когда играешь сам с собой, и состоит оно в том, что наперед знаешь задумку белых. Как ни крути, ни верти, как ни юли - сам себя не обманешь.
- Тогда зачем вы принесли это ружье?
- Я и сам себя об этом спрашиваю.
Через две недели вся эта катавасия с игрой в кошки-мышки наскучила. Ясно, что они берут меня на измор и хотят, чтобы я признал свою непричастность к убийству.
Зачем? Зачем мне эта непричастность? Я виновен. Видит Бог, как я виновен во всей этой истории со своим романом, с главным его героем, с Настенькой...
Только одному Богу известно, как я старался, сколько истратил сил, чтобы мы с Настенькой... И что же? Чего я добился?
Видимо, такие честолюбивые рвения не всегда оправданы Божьей милостью и оказываются по силам лишь немногим. Бог ведь не по силам не дает....
Освобожден за недостаточностью улик, и теперь я спешу свести счеты с жизнью: она без Настеньки превратится в муку...

СОДЕРЖАНИЕ
 
Фора………………………………………………………....2
Август 99-го, осень…………………………………..........15
Дикий мед твоих губ………………………………………29
Вечернее вино……………………………………………..37
В жерле Этны……………………………………………...50
Семя скорпиона……………………………………………73
Дом для Тины……………………………………………...64
Свадьба царевны…………………………………………..95
Агнец, или яблоки для мустанга………………………...109
Письмо Богу………………………………………………129
Время слез………………………………………………...138
Экшн……………………………………………………....166
Ожидание Пенелопы…………………………………….177
Золотые цветы неизбежности…………………………...197
Коллайдер, или равнодушие для жертвы………………222
Весенние забавы…………………………………………243
Молчание луны…………………………………………..247
Homo vagus, или цепи совести………………………….250
Охота на мотылька………………………………………337
 
 
 
 

[1] Курдль (польск. kurdel) — вымышленное животное гигантских размеров, встречающееся в ряде произведений знаменитого польского писателя Станислава Лема.
[2] Забобони (укр.) — предрассудки.
[3] Сепу́льки (польск. sepulki) — объекты невыясненной природы и назначения в рассказе «Путешествие четырнадцатое» Станислава Лема из серии «Звёздные дневники Ийона Тихого».
[4] Розтрощити (укр.) — обратить в щепки.
[5] Ab ovo (лат.) — с самого начала.
[6] Жмуритися (укр.) — щуриться.
[7] Мовизм — придуманное В. Катаевым определение своего литературного стиля; от французского mauvais ("мове") — плохой, дурной. Это было обычное плохописание, представленное как вызов эстетике соцреализма.
[8] Остолоп (укр.) — болван.
[9] Птоз (от греч. ptosis — падение) — опущение верхнего века.
[10] Зиркати (укр.) —­ зло посматривать.

© Copyright: Владимир Колотенко, 2017

Регистрационный номер №0403806

от 7 декабря 2017

[Скрыть] Регистрационный номер 0403806 выдан для произведения:  
Владимир Колотенко
 
Любовь? Пожалуйста!
 
Сборник рассказов и повестей
 
 
 
 
 
Эта книга необычна и по замыслу, и по жанру. Автор фокусируется на психологии своих героев, поставленных перед выбором принимать верные решения в различных жизненных, часто драматических ситуациях. Менее всего автору хочется увлечь читателя в область выморочных сексуальных подробностей, ушатами льющихся сегодня как вода из лейки из теле- и киноэкранов, желтой прессы, книг популярных авторов. В большинстве рассказов речь идет о какой-либо психологической черте героя, стороне или качестве человеческой натуры, проявляющихся ярким молниеносным штрихом или резким поворотом повествования – сверкающей, пугающе-красочной зарисовкой. При этом амок повествования не изгоняет здесь романтические чувства, и переживания героев не чужды живой страсти, а подчас и острому неодолимому вожделению.
Страсти человеческие… Неповторимые и бессмертные!.. Не они ли правят миром?
 
 
ФОРАБелыми шит шеврон.
Пряжка из серебра.
Рядом упрямый клон
Из твоего ребра.
Искренность. Брызги искр.
Взгляд, словно рой ос.
В левом кармане есть
Карта предместий Оз.
 
Выспренность. Перехлёст.
Сладкое под языком.
Почерк прозрачно прост.
Многое-на потом.
Время требует жертв.
Образов и подобий.
Ласковость в неглиже
Жаждет атак подробных.
 
Я напишу водой
Тайное на камнях.
Если ты был собой
Значит, избыл свой страх.
Если ты был со мной.
Гладил меня. Читал.
Значит, ты точно знал
Тяжесть и месть креста.
 
Гроб устанавливают на крепкий свежесрубленный стол, покрытый тяжелым кроваво-красным плюшем. Мне приходится посторониться, а когда гроб едва не выскальзывает из чьих-то нерасторопных рук, я тут же подхватываю его, чем и заслуживаю тихое "спасибо". Пожалуйста. Не хватало только, чтобы покойничек грохнулся на пол. С меня достаточно и того, что я поправляю складку плюша, задорно подмигивающего своими сгибами в лучах утреннего солнца, словно знающего мою тайну. Нет уж, никаких тайн этот ухмыляющийся плюш знать не может. Боже, а сколько непритворной грусти в глазах присутствующих! Большинство искренне опечалены, но есть и лицемеры, изображающие скорбь. Я слышу горестные вздохи, всхлипы... Ничего, пусть поплачут. Не рассказывать же им, что покойничек жив-живехонек, цел и невредим, просто спит. Хотя врачи и констатировали свой exitus letalis*. Причина смерти для них ясна -  остановка сердца. Я это и сам знаю. Но знаю и то, что в жилах его еще теплится жизнь, а стоит мне подойти и сделать два-три пасса рукой у его виска, и покойничек, чего доброго, откроет глаза. Дудки! Я не подойду. Я его проучу. Кто-то оттирает меня плечом, и я не противлюсь. Теперь сверкает вспышка. Снимки на память. Кому-то понадобилась моя рука -  чье-то утешительное рукопожатие. Понаприехало их тут, телекорреспонденты, газетчики... Это приятно, хотя слава и запоздала. Кладут цветы, розы, несут венки. Золотистые надписи на черных лентах: "Дорогому учителю и другу..." Золотые слова! А как сверкает медь духового оркестра, который, правда, не проронил еще ни звука, но по всему видно, уже готов жалобно всплакнуть. Я вижу, как устали от слез и глаза родственников. Особенно мне жаль его жен. И первую, и вторую... Жаль мне и Оленьку, так и не успевшую стать третьей женой. Все они едва знакомы, и вот теперь их собрала его смерть. Оленька вся в черном и вся в слезах. Прелестно-прекрасная в своем горе, она стоит напротив. И когда новые озерца зреют в уголках ее умопомрачительно больших серых глаз, О, Боже милостивый! я еле сдерживаю себя, чтобы тоже не заплакать.
-  Извините...
-  Пожалуйста...
Я вижу, как Оленька, расслышав мое "пожалуйста", настороженно вглядывается в лицо покойника, затем, убедившись, что он таки мертв, закрывает глаза и снова плачет. Видимо, ей что-то почудилось. Теперь я смотрю на руки усопшего, как и принято, скрещенные на груди. Тонкие длинные пальцы, розовые ногти... Никому ведь и в голову не придет, отчего у покойника розовые ногти. Может быть, у него и румянец на щеках? В жизни он такой краснощекий! Я помню, как три дня тому назад он ввалился в мою комнату со своими дурацкими требованиями. Уступи я тогда и...
-  Будьте так добры...
Сколько угодно! Я уступаю даме в беличьей шубке и не даю себе труда вспомнить, как там все было. Было и прошло. И точка! Меня интересует теперь эта дама с бархатными розами, которые сквозь стекла очков кажутся черными. Кто бы это мог быть? Я не знаю, зачем я обманываю себя: разве я не знаю ее? Я ведь только делаю вид. Вообще, надо сказать, это удивительно, просто до слез трогательное зрелище -  собственные похороны. Мы ведь с покойником близнецы, плоть от плоти. И, если бы на его месте сейчас оказался я, никто бы этого не заметил. А все началось с того... Он просто из кожи лез вон, так старался! Носился со мной, как с писаной торбой. Честолюбец! Ему хотелось мирового признания. Вот и получил. Теперь все газеты будут трубить.
-  Сколько же ему было? -  слышу я за спиной чей-то шепот.
Ответа нет. Но я и не нуждаюсь в ответе. Ему еще жить и жить... Это-то я знаю. Может быть, Оленька еще и выйдет за него замуж. Выйдет непременно. Не такой уж я злоумышленник, чтобы лишать их земного счастья. Я его лишь маленько проучу. Это будет ему наука. Я все еще не могу взять в толк: неужели он мне не верит? Или не доверяет? Зачем он держит меня в узде?
Дама в шубке тоже смахивает слезу. А с каким открытым живым любопытством Оленька смотрит на эту даму. О чем она думает? Народ прибывает, струится тихим робким ручейком вокруг гроба. Сколько почестей покойнику! Чем же он так славен? Кудесник, целитель... Профессор! Ну и что с того? Вырастил, видите ли, меня из какой-то там клетки... Ну и что с того? Этим сейчас никого не удивишь. Я протискиваюсь между двумя толстяками поближе к даме с бархатными розами. Вполне вероятно, я рискую быть узнанным и все-таки надеюсь на свой парик. Усы, борода, темные очки, котелок... Вряд ли кому-то придет в голову подозревать во мне двойника. Никто ни о чем даже не догадывается.
Мой котелок!
От толчка в спину он чуть не слетает с головы и мне приходится его снять.
"Осторожно!" -  хочу крикнуть я и не кричу. Кто же этот неуклюжий медведь? Беличья шубка! Ее нежная шерстка мнет мне шляпу, которую я уже поднимаю над головой. Мы стоим сжатые, просто впритык, и я, конечно же, узнаю эту даму с бархатными розами. Мне снова хочется крикнуть: "Мама!" Но я не кричу. Я никогда не произнесу этого слова. Я никому его не прошепчу.
-  Ради бога, простите... Ваша шляпа...
-  Ну что вы, такая давка...
Я вижу, как она внимательно, вскинув вдруг влажные ресницы, изучает меня. На это я только кисло улыбаюсь и напяливаю котелок на парик. Чтобы все ее сомнения развеять.
-  Да, -  вздыхает она, -  у него было много друзей.
Я этого не помню.
Затылком и всей кожей спины я чувствую жадный взгляд Оленьки и кошу глаза -  так и есть: мы с беличьей шубкой у нее на прицеле. О чем Оленька может догадываться? Да ни о чем. Шаркая по мрамору своими ботинками, я то и дело спрашиваю себя: кто я теперь? И не нахожу ответа.
А все началось с того, что Артем срезал со своего пальца махонькую бородавку, измельчил ее на отдельные клеточки, взял одну из самых живых и выдавил из нее ядро, свой геном. Рассказывая потом все это, он почему-то ухмылялся: "Ты и есть теперь это ядро..." Много лет я не мог понять причину его ухмылки, и вот теперь...
Я представляю себе, как все было, и вижу себя длинной нитью, скрученной в замысловатый клубок и упрятанной в чью-то яйцеклетку, лишенную собственного ядра. Я даже слышу голос Артема:
-  Осторожно, не повреди мембрану...
Он давно говорит сам с собой, я это знаю. Отшельник, паяц. Чего он добивается? Мирового признания! А мне, признаться, не очень-то уютно в этой чертовой яйцеклетке. Какая-то она липкая, вязкая... Как кисель. Это поначалу, я потерплю. Через час я уже чувствую себя вполне хорошо. Мы привыкаем друг к другу и уже шепчемся на своем языке, беззвучно шушукаемся, роднимся. И вскоре живем душа в душу в какой-то розовой жидкости, счастливые, живем как одно целое, единой зиготой, нежимся в теплой темноте термостата. Наш папа, этот лысоватый Артем, нами доволен, доволен собой. Я понимаю: я и есть теперь та зигота. Проходит какое-то время, и меня берут за шкирку, берут как кота. Больно же! А они просто вышвыривают меня из моей розовой спальни. Куда? Что им от меня нужно?
-  Это не больно, -  говорит Артем, а я ему не верю. Это ужасно больно! И холодно! Словно я голый попал в ледяную прорубь.
-  Артем, я боюсь, -  слышу я женский голос, -  я вся дрожу...
Это меня поражает, но и приводит в восторг: мой лысеющий папа обзавелся женщиной! А я думал, что он холостяк.
-  Не надо бояться, родная моя, все будет прекрасно, -  шепчет папа и сует меня куда-то... Куда? В полную, жуткую темноту. Меня тут же обволакивает вялая томная теплая нега, я куда-то лечу, кутаюсь в мягкую бархатную кисею и, наверное, засыпаю. Потом я просыпаюсь! Потом я понимаю, куда меня наглухо запечатали -  в стенку матки. Целых девять месяцев длится этот невыносимый плен. Такая мука! Лежишь скрюченный, словно связанный, ни шагу ступить, ни повернуться. Слова сказать нельзя, не то, что поорать вдосталь. Набравшись сил, я все-таки рву путы плена и выкарабкиваюсь из этой угрюмой утробы на свет божий и ору. О, ору! Это немалая радость -  мой ор! Я вижу их счастливые лица, сияющие глаза.
-  Поздравляю, -  говорит папа, берет меня на руки и целует маму.
И я расту.
Я не какой-то там вялый сосун. Да уж! Я припадаю к белой груди, полному теплому тугому наливу, и пью, захлебываясь, сосу эту живительную сладкую влагу... Так вкусно! А какое наслаждение видеть себя через некоторое время в зеркале этаким натоптанным крепышом, который вдруг встает и идет, шатаясь и не падая, балансируя ручонками, затем внезапно останавливается и любуется сверкающей струйкой, появившейся внезапно из какой-то пипетки. Вот радость!
Радость проходит, когда однажды приходит папа и, что-то бормоча себе под нос, надевая фартук, берет меня на колени и сует в рот какую-то желтую резинку, надетую на горлышко белой бутылки.
-  Ешь, -  говорит папа, -  на.
На!
Он отчего-то зол и криклив.
-  Ешь, ешь!.. -  твердит и твердит он.
Такую невкусную бяку я есть не буду. И не подумаю!
-  Ешь, -  беря себя в руки, упрашивает папа, -  пожалуйста...
А где мама? Я не спрашиваю, вопрос написан на моем лице. Мама уехала. Надолго, уточняет папа. Мой маленький мир, конечно, тускнеет -  маму никто заменить не может. Даже папа, который по-прежнему что-то бормоча, уже с пеленок учит меня читать, думать, даже фехтовать. Затем передо мной проходит череда учителей. Чему только меня не учат! Я расту на дрожжах знания, легко раскусываю умные задачки, леплю, рисую... Мой коэффициент интеллекта очень высок. Я уже знаю, почему наступает зима, и как взрываются звезды, что есть в мире море и океан, есть рифы, кораллы, киты, носороги, а мой мир ограничен стенами какой-то лаборатории, книгами, книгами...
-  А это что, -  то и дело спрашиваю я, -  а это?
Папа терпеливо объясняет и почему-то совсем не растет, а я уже достаю до его плеча. Он, правда, делает мне какие-то уколы, и это одна из самых неприятных процедур в моей жизни. Как-то приходит мама. Она смотрит на меня и любуется. Шепчется о чем-то с папой, а затем они встают, идут к двери и зовут меня с собой. Куда? Я еще ни разу не переступал порог этой комнаты. Мы выходим -  мать честная! Я попадаю в царство зелени и цветов, живая трава, ручеек, даже птички... И солнце! Настоящее солнце! Это не какая-то лампа ультрафиолетового света. Над нами большой прозрачный свод, точно мы под огромным колпаком, хотя солнечные лучи сюда свободно проникают. И даже греют. Как много света, а в траве кузнечики, муравьи... Летают бабочки и стрекозы, я их узнаю. А вот маленький ручеек, и в нем плавают рыбки...
-  Поздравляю, -  говорит мама, -  тебе сегодня уже двадцать.
Мне не может быть двадцать, но выгляжу я на все двадцать два.
-  А сколько тебе? -  спрашиваю я.
-  Двадцать три, -  отвечает мама и почему-то смущается.
-  А тебе? -  спрашиваю я у папы.
Папа медлит с ответом, я смотрю ему в глаза, чтобы не дать соврать. Зря стараюсь: у нас ведь это не принято.
-  Сорок, -  наконец произносит папа, -  зимой будет сорок.
Сейчас лето...
Может быть, мой папа Адам, а мама Ева?
-  Нет, -  говорит папа, -  ты не Каин и не Авель, ты -  Андрей.
-  А как зовут маму?
-  Лиля...
В двадцать лет можно подумать и о выборе жизненного пути. Вечером я говорю об этом папе, который пропускает мои слова мимо ушей. Я вижу, как смотрит на него молодая мама. Она не произносит ни слова, но в глазах ее читается: я же говорила... На это папа только пыхтит своей трубкой и разливает вино. Вино -  это такой бесконечно приятный, веселящий напиток, от которого я теряю рассудок и просто не могу не пригласить маму на танец. Мы танцуем... Мои крепкие руки отрывают маму от пола, мы кружимся, кружимся, и вот уже какая-то неведомая злая сила пружиной сжимает мое тело, ее тело, наши тела, а внутри жарко пылает живой огонь... Что это? Что случилось? Я теряю над собой контроль, сгребая маму в объятья...
-  Мне больно...
Я слышу ее тихий шепот, чувствую ее горячее дыхание.
-  Потише, Андрей, Андрей...
Но какая музыка звучит у меня внутри, какая музыка...
-  Лиля, нам пора.
Это Артем. Он все испортил! Плеснул в наш огонь ледяной водой. Вскоре они уходят, а я до утра не могу сомкнуть глаз. Такого со мной еще не было. Через неделю я набираю еще несколько килограммов, а к поздней осени почти сравниваюсь с Артемом. Мы так похожи -  не отличишь. Это значит, что половина жизни уже прожита. Но то, чем я жил... Я ведь нигде еще не был, ничего не видел, никого не любил... Или Артем готовит для меня вечную жизнь? На этот счет он молчит, да и я не лезу к нему с расспросами. Единственное, что меня мучает -  пластиковый колпак над головой. Я бы разнес его вдребезги. Надоели мне и таблетки, и уколы, от которых уже ноет мой зад. Однажды утром я подхожу к бетонной стене, у которой лежит валун, становлюсь на него обеими ногами и, задрав голову, смотрю сквозь прозрачный пластик крыши на небо. Там -  воля. Ради этого стоит рискнуть? Поскольку мне не с кем посоветоваться, я беру лопату. Подкоп? Ага! Граф Монте-Кристо...
Трудно было сдвинуть валун. Была также опасность быть пойманным на горячем. А куда было девать песок? Я перемешиваю его с землей и сую в нее фикус: расти. Можно было бы выбраться другим путем, но дух романтики пленил меня. Уже к вечеру следующего дня я высовываю голову по другую сторону бетонной стены. Там -  зима! Уфф! Я возвращаюсь домой и собираюсь с мыслями. Артем ничего не подозревает. У него какие-то трудности. Доходит до того, что он орет на меня, топает ногами и брызжет слюной. Но я спокойно, вполне пристойно и с достоинством, как он меня и учил, переношу все его выходки, и это бесит его еще больше. Истерик. С этими гениями всегда столько возни. Мир это знает и терпит. Или не терпит...
Бывает, что я в два счета решаю какую-нибудь трудную его задачку, и тогда он вне себя от ярости.
-  Да ты не важничай, не умничай, -  орет он, -  я и без твоей помощи... Я еще дам тебе фору!
На кой мне его фора?
Я выбираю момент, когда ему не до меня, и, прихватив с собой теплые вещи, лезу в нору. Выбираюсь из своего кокона наружу, на свет Божий. Природа гневно протестует: стужа, ветер, снежная метель... Повернуть назад? Нет уж! Никакими метелями меня не запугаешь. Каждый мой самостоятельный шаг -  это шаг в новый мир. Прекрасно! Я иду по пустынной улице мимо холодных домов, под угрюмым светом озябших фонарей, навстречу ветру... Куда? Я задаю себе этот вопрос, как только покидаю свой лаз: куда? Мне кажется, я давно знаю ответ на этот вопрос, знаю, но боюсь произнести его вслух. Потом все-таки произношу: "К Лиле..."
-  К Лиле!..
Своим ором я хочу победить вой ветра. И набраться смелости. Разве я чего-то боюсь? Этот маршрут я знаю, как собственную ладошку: много раз я бывал здесь, но всегда под присмотром Артема. Теперь я один. Мне не нужен поводырь. Мне кажется, я не нуждаюсь в его опеке. Я просто уверен в этом. Это я могу дать ему фору! В чем угодно и хоть сейчас!
-  Привет, -  произношу я, открывая дверь ключом Артема.
-  А, это ты...Ты не улетел?
-  Я отказался.
-  От чего отказался, от выступления?
-  Ага...
Отказываться от своей роли я не собираюсь.
Какая она юная, моя мама. Я никогда еще не видел ее в домашнем халате.
-  А что ты скажешь своей жене? Она же узнает.
Разве у Артема есть жена? Я этого не знал.
-  Что надо, то и скажу. Пусть узнает.
Не ожидая от меня такого ответа, Лиля смотрит на меня какое-то время с недоумением, затем снова спрашивает:
-  Что это ты в куртке? Мороз на дворе.
-  Да, -  говорю я, -  мороз жуткий, винца бы...
Потом Лиля уходит в кухню, а я, по обыкновению, иду в ванную и вскоре выхожу в синем халате Артема. Мы ужинаем и болтаем. Потихоньку вино делает свое дело, и я вспоминаю его веселящий дух. Бывает, я что-нибудь скажу невпопад, и Лиля подозрительно смотрит на меня. Я на это не обращаю внимания, пью свой коньяк маленькими глоточками, хотя мне больше нравится вино.
-  Что-нибудь случилось?
-  Нет, ничего, -  я наполняю ее фужер, -  а что?
Молчание.
-  А где твое обручальное кольцо?
-  Я снял...
-  Оно же не снимается...
-  Я распилил...
Не произнося больше ни слова, Лиля встает, молча убирает со стола, затем молча моет посуду. А мне вдруг становится весело. Какая все-таки удивительная штука этот коньяк. Я снова наполняю свою рюмку до краев и тут же выпиваю. И, чтобы избавиться от неприятного чувства жжения, тут же запиваю остатками вина из фужера. И вот я уже чувствую, как меня одолевает безудержно-неистовый хмель желания, а в паху зашевелился мерзавец, безмерно полнокровный господин...
-  Что ты делаешь?
А я уже стою рядом и тянусь губами к ее шее.
-  Что с тобой?
А я беру ее за плечи, привлекаю к себе и целую. Ее тело все еще как тугой ком.
-  Ты остаешься?
-  Да, -  шепчу я, -  конечно...
-  Зачем ты снял кольцо?
-  Да, -  говорю я, -  я решил.
-  Правда?
-  Я развожусь.
-  Правда? И ты на мне женишься?
Я чувствую, как она тает в моих объятиях, беру ее на руки и несу, сдергивая с ее податливого тельца желтый халат... Несу в спальню... Потом мы лежим и молча курим. Мягкого света бра едва хватает, чтобы насладиться уютом спаленки, но вполне достаточно, чтобы видеть блеск ее счастливых глаз.
-  Хочешь, -  спрашивает она вдруг, -  хочешь, я рожу тебе сына?
-  Можно...
-  Настоящего. Хочешь? А не такого...
Я не уточняю, что значит "такого", я говорю:
-  Ты же знаешь, как я мечтаю об этом.
-  Ты, правда, разведешься?
-  Я же сказал, -  отвечаю я, беру ее сигарету и бросаю в пепельницу. И снова целую ее... Это такое блаженство.
Ровно в два часа ночи, когда Лиля, утомленная моими ласками, засыпает, я только вхожу во вкус, встаю и, чтобы не разбудить ее, на цыпочках иду в кухню. Я не ищу в записной книжке Артема телефон Оли, я хорошо помню его.
-  Эгей, это я, привет...
-  Ты вернулся? Ты где?
-  В аэропорту.
-  Артем, я с ума схожу, знаешь, я...
-  Я еду...
Я кладу трубку, одеваюсь и выхожу. Ну и морозище! Роясь в карманах папиной куртки, я нахожу какие-то деньги, и мне удается поймать такси. Я еще ни разу не переступал порог Олиной квартиры и был здесь в роли болванчика, ожидавшего Артема в машине, пока он... пока они там...
Теперь я ему отомщу.
Я звоню и вижу, что дверь приоткрыта... и вдруг, о, Боже! Господи милостивый! Дверь распахивается, и Оленька, Оленька, как маленькая теплая вьюжка, как шальная, бросается мне на шею и целует меня, целует, плача и смеясь, и плача...
-  Ну что ты, родная, -  шепчу я, -  ну что ты...
-  Я так люблю тебя, Артем...
Я несу ее прямо в спальню...
-  Ты пьян?
-  Самолет не выпускали, мы сидели в кафе...
-  Артем, милый... Я больше тебя никуда не пущу, никому не отдам... Ладно, Артем? Ну скажи...
Никакой я не Артем, я -  Андрей!
-  Конечно, -  шепчу я на ушко Оленьке, -  никому...
Потом мы набрасываемся на холодную курицу, запивая мясо вином, и, насытившись, снова бросаемся в объятья друг другу. Мы просто шалеем от счастья...
Наутро я в своей теплице. Весь день я отсыпаюсь, а к вечеру ищу куртку Артема. Я не даю себе отчета в своих поступках (это просто напасть какая-то), ныряю в свой лаз... Куда сегодня? Преддверие ночи, зима, лютый холод... Куда же еще -  домой! Я звоню и по лицу жены Артема, открывшей мне дверь, вижу, что меня здесь не ждут.
-  Что случилось?-  ее первый вопрос.
Я недовольно что-то бормочу в ответ, мол, все надоело...
-  Почему ты в куртке, где твоя шуба?..
Далась им всем эта куртка!
Затем я просто живу... В собственном, так сказать, доме, в своей семье, живу
жизнью Артема. Я ведь знаю ее до йоточки. Пока не приезжает Артем. А я не собираюсь уступать ему место, сижу в его кресле, курю его трубку... Он входит.
-  Привет, Андрей, ты...
Это "ты" комом застряет в его горле. Он стоит в своей соболиной шубе, в соболиной шапке...
-  Как ты здесь оказался?...
Что за дурацкий вопрос!
Входит жена, а за нею мой сын... Мой?
Что, собственно, случилось, что произошло?
Я не даю им повода для сомнений:
-  Андрей! -  Я встаю, делаю удивленные глаза, вынимаю трубку изо рта и стою пораженный, словно каменный, -  ты как сюда попал? И зачем ты надел мою шубу?
Я его проучу!
Артем тоже стоит, как изваяние, с надвинутой на глаза шапкой, почесывая затылок. Вот это сценка! А ты как думал!
Тишина.
Затем Артем сдергивает с себя шубу, срывает шапку...
Лишь на мгновение я тушуюсь, но этого достаточно для того, чтобы у нашей жены
случился обморок. Она оседает на пол, и я, пользуясь тем, что все бросаются кней, успеваю выскользнуть из квартиры.
Ну и морозище!
К Оленьке или к Лиле? Куда теперь?
Я дал слабинку, и это мой промах. Я корю себя за то, что не устоял. Пусть бы Артем сам расхлебывал свою кашу. Чувствуя за собой вину, я все-таки лезу в свою нору. Да идите вы все к чертям собачьим!
Артем, я знаю, сейчас примчится...
И вот я уже слышу его шаги...
-  Ах ты сукин сын!..
Я пропускаю его слова мимо ушей. Это -  неправда!
-  Ты ничтожество, выращенное в пробирке, жалкий гомункулус, стеклянный болван!
 Ну это уж явная ложь. Какое же я ничтожество, какой же я стеклянный? Я весь из мяса, из плоти, живой, умный, сильный... Я -  человек! Я доказываю ему это стоя, тараща на него свои умные черные глаза, под взглядом которых он немеет, замирает, а я уже делаю пассы своими крепкими, полными какой-то злой силы руками вокруг его головы, у его груди... Через минуту он как вяленая вобла. Я беру его под мышки как мешок, усаживаю в кресло и напоследок останавливаю сердце, а вдобавок и дыхание. Пусть поостынет...
И вот я стою у его гроба, никому не знакомый господин с котелком на башке...
Откуда он взялся, этот котелок, на который все только и знают, что пялиться. Дался им этот котелок! Зато никто не присматривается ко мне. Даже Оленька ко мне равнодушна. А как она убивается по мертвецу! Я просто по-черному завидую ему. Ладно, решаю я, пусть живет. Мне ведь достаточно подойти к нему, сделать два-три пасса рукой, и он откроет глаза...
Подойти?
И все будет по-прежнему...
Подойти?
      А как засияют Оленькины глазки, как запылают ее щечки от счастья.     Представляю себе, как я заявлюсь потом к Лиле, к Оленьке… После похорон! Вот будет потеха-то!
Эх, папа, папа… Собственно, мне и папа уже ни к чему: технология клонирования у меня в кармане, ну, а кем населить этот новый мир после этой страшной войны, я уж придумаю! Как-никак 2017 год на дворе! Нужны новые люди, не жадные до страстей и не столь невежественные, как эти уроды! Нужна новая эра, новая раса людей. Ведь тезис о том, что нет ничего страшнее деятельного невежества, до сих пор актуален! И все эти Лили и Оленьки, Таи и Ии, все эти Марины и Тины… Вся эта терракотовая армия Артема — всего лишь пробный материал, признающий во мне властелина мира! Ага! Властелина! Ведь я теперь, до мельчайших подробностей прошедший путь от какой-то там родинки Артема до самого настоящего и всеми признанного меня, Андрея.
У меня даже земля качнулась под ногами от представления о своих возможностях!..
Да я теперь… Теперь вы все у меня в кармане! Карманная технология производства клонов — вот власть над миром! И все эти короли и королевы, султаны и шахи, премьеры и президенты… Все эти Ротшильды и Рокфеллеры, Биллы Гейтсы и Уоррены Баффеты, Джеффы Безосы и Амансио Ортеги… Все эти Карлосы Слимы и Трампы, и Ван Цзяньлини, и  Жорже Паулу Леманне, и Мария Франка Фиссоло, и…
Оh, my god, сколько же их развелось!
И я не поражаюсь этому уникальному феномену своей памяти: я знаю каждую клеточку каждого из них, знаю до мельчайших подробностей, до каждой хромосомки, до каждого аденина и гуанина, урацила и цитозина… И еще тимин…
Ага! Знаю! И теперь могу…
Эти азотистые основания для меня как кирпичики для сотворения нового мира. Новой Атлантиды или Новой Гипербореи, Новой Арктиды, или Новой Лемурии, Новой Рутас, или Новой страны Му…Или для сотворения нового рейха?..
Я еще не решил.
Они для меня и как кость в горле! С этим рейхом у меня свои счеты.
О, Матерь Божья, чем натоптан мой мозг!
Земля просто убегает из-под ног…
«Остановите Землю, я сойду!».
Не сойти бы с ума!..
А все эти Лили и Оленьки…
Мне очень нравится эта игра в Бога! Ведь передо мной теперь как на ладони весь мир, весь этот жуткий жадный жалкий задрипанный мир. Что я захочу, то я с ним и сделаю! Ведь успехи генной  инженерии и клонирования уже позволяют…
Молодец Артем! Да и я не промах! И все то живое, несущее в себе все эти аденины и гуанины… Да! Всевсевсе они теперь подвластны и мне, и мне… Я — новый бог! Я в ближайшее время  клонирую Иисуса Христа и Мухаммеда, и Будду, и, конечно же, Яхве и слеплю из них Единого Бога, о котором так мечтал Эхнатон, и пусть Он, теперь учтя опыт предыдущих миллионолетий…
Да!
Учтя опыт!
А куда девать этот старый мир? Ха! В корзину! Нужен новый Всемирный Потоп, новый Ной с его Новым Ковчегом и тварями по паре… Я попрошу Иисуса… Я привлеку и Клайва Палмера с его новым «Титаником» и всех этих раэлитов…
Работайте! На благо нового человечества! И мы выстроим свою Пирамиду Жизни, где будет царить гармония, где мера, вес и число будут созвучны с музыкой Неба...
Эта мысль не только восхищает меня, но и преследует.
Я воскрешу Жору и расскажу ему о нашей Пирамиде. И дождусь его похвалы!
А эту жуткую жадную жалкую нечисть мы соскребем безжалостным скребком Совершенства с лика нашей многострадальной планеты… Это будет мое принуждение к Щедрости!
Жора бы сказал; «… будь великодушен, ибо ты создан из звезд».
Серб он и есть серб.
И мы покорим Его Величество Совершенство!
Я расскажу об этом и Ие, и Тае…
И они восхитятся!
…и Оленьке, и Юле, и Тине… И Наташе, и, конечно, Наташе…
Они даже прослезятся.
А вот и Тинка, я слышу ее голос:
«Когда нам подменили Бога,
молчали небо и земля.
Молчала пыльная дорога
и вдоль дороги тополя.
Молчали люди, внемля кучке
святош, раззолочённых в прах.
Но не молчали одиночки…
…колоколам, срывая бас,
Они кричали с колоколен,
Они летали до земли.
Шептались люди — “болен-болен”.
Иначе люди не могли…
…А Бог стоял, смотрел и плакал.
И грел дыханьем кулаки,
Менял коней, обличье, знаки,
пролётку, платье, башмаки.
Искал ни дома. Ни участья.
Ни сытный ужин. Ни ночлег.
Бог мерил землю нам на счастье.
Устал. Осунулся. Поблек…».
       Признаюь: я не собираюсь подменять Бога. Но я в восторге  от этой игры! Я представляю себе: Я — Иисус Христос! (Се Человек!) Или я — Будда! Или…
      Я просто благоговею перед собственным воображением!
      И, конечно же, я посвящу в свои планы и папу, и маму, своих создателей — Артема и Лилю! Пусть порадуются за меня! Я расскажу им, каким трудным будет путь к Совершенству,  воистину: рer aspera ad astra. (Через тернии к звездам, лат.). И как мы преодолеем эту неизбежную дорогу к Небу!
И еще я расскажу…
Мне приходится посторониться, чтобы эти трогательно-мягкие бесшумные жернова скорбного потока человеческих тел не стерли меня в порошок.
Рассказать?
А теперь этот жуткий удар злобно плачущей меди…
Рассказать?
Я снимаю котелок и, переминаясь с ноги на ногу, стою еще долю времени в нерешительности, затем выхожу на улицу, где такое яркое веселое солнце, и вот-вот уже грянет весна, швыряю котелок куда-то в сторону и ухожу прочь.
Зачем мне этот котелок?
 
 
 
 
АВГУСТ 99-го, ОСЕНЬ… 
Пересечемся. не пересекаясь
Войдем в стихи как в лоно. ошалев
Мы не бродяги. мы с тобой остались
Однажды совершенно не у дел.
И Нечто свыше из дрянных осколков
Сложить пытаясь словоформу "ЖИЗНЬ"
Сложило пару наших одиночеств
Краями. ненадолго. не cошлись.
 
 
-  Если верить Нострадамусу и всем радио- и телеведущим, как раз в августе девяносто девятого и наступит конец света. Все начнется с солнечного затмения. А ты предлагаешь ехать к морю...
-  Ерунда все это, -  говорю я, -  завтра выезжаем...
Это случилось по дороге домой. Мы провели славные две недели у моря и уже подъезжали к своему городу... Нужно же было проехать более чем полтыщи километров, чтобы это произошло у самой городской черты.
Легкий дождик пробарабанил по крыше и, чтобы смахнуть дрожащие капли с ветрового стекла, достаточно было лишь нескольких вялых движений "дворников".
-  Асфальт влажный, будь осторожна, -  предупреждаю я, любуясь профилем и ставшей уже привычной сосредоточенностью ее лица, когда она занята чем-то важным.
-  Ахха...
Мы с сожалением расстались с райским уголком, где ласковое море дарило нам блаженные часы счастья, а высокие цепкие вершины гор охраняли его от разрушительных посягательств серых низких туч. Здесь даже небо кажется ухоженным. Все так мирно, сияюще мирно. Все эти дни казалось, что счастье будет вечным.
Ей в июле исполнилось двадцать четыре. Она красива, стройна, длиннонога. Зеленоокая бестия.
Будучи здесь год назад, я не знал никакой Лю.
Я никогда не забуду ее глаза, эти глаза, я забуду ее, но не эти глаза...
-  Не гони, пожалуйста, -  прошу я, когда она превышает скорость на повороте.
-  Ладно.
Особенно я люблю ее кожу, белую-белую, нежную, как пена волн. Когда мы впервые выбрались на пляж, она была словно ангел, с ее божественными плечами и нежными крылышками лопаток. Ее ноги -  самые красивые ноги, которые я когда-либо видел. А как она идет! Как она несет свою женственность!
-  Загар просто боится меня, я всегда такая белая, просто стыдно.
Ей хочется быть смуглянкой.
Сейчас, когда мы берем очередной подъем, ее цепко ухватившиеся за ленту дороги глаза на фоне загорелого лица кажутся белыми. Словно светлый сланец под водой.
-  Надень очки.
-  Не хочу.
 Надеюсь, белые не от злости.
Ей нравится вести машину, смело бросать ее в погоню за каким-то там "фордом" или "ситроеном". В такие минуты она, как молодая кобылица, с гривой волос, реющих на ветру. Ей не хватает воздуха. Ей не нравится и задница грузовика, который вдруг возник перед глазами, а обойти его не дает встречный поток машин.
-  Осторожно...
-  Ахха...
На следующее утро после первого солнечного дня я нахожу ее в постели прелестно-нежно-розовой, кораллово-алой. Она вся горит, я вижу ее жаркие плечи, обнажившуюся из-под простыни розовую ножку.
Спящая королева.
Проснувшись, она покашливает и жалуется на боль в горле. Не накрашенные веки кажутся восковыми, а лицо мертвым, но она дышит.
-  А что, и в самом деле Гомер был слепым?
-  Да.
-  Как же он мог видеть?..
-  Он слышал.
Ее любознательности нет предела.
Она могла бы быть историком. Или любовницей Цезаря. Клеопатрой? Нет, только не Клеопатрой.
Я могу дотянуться до нее рукой.
-  Вам кофе подавать, миледи?
Она не слышит. Надо видеть ее спящей!
В этом году небо словно прорвало. Уже август, а все еще идут дожди. Разрушительные ливни. Размыты дороги, сорваны мосты, не вызревают персики. И другие неприятности.
Наши две недели тоже были полосатыми: кажется, день будет ясным, солнечным, и вдруг -  на тебе! -  зловеще мчится черное крыло тучи, крадя солнце. Высверки молний и грохочет так, что можно оглохнуть. Мы хватаем наши вещички и бросаемся наутек вместе с оголтелой толпой пляжников, подгоняемые плетью дождя. Я тяну ее за руку, а ей нравится, когда ее стегают длинные водяные нити. Потом ей нравится слышать, как дождь барабанит по крыше и шепот моих слов у самого ее ушка:
-  Знаешь, как я люблю тебя, знаешь...
От этого ее прелестная кожа берется пупырышками.
Ни единому моему слову она не верит.
Вот и сейчас мы въезжаем в полосу дождя.
-  Может быть, я сяду за руль?
-  Нет-нет! -  Она бесконечно счастлива тем, что в состоянии и сама побеждать это нашествие водной стихии. Побеждать -  это стиль ее жизни.
Вечерами, когда нет дождя, мы надеваем теплые вещи и бредем на пустынное побережье.
Где-то вдали на берегу мерцают сизые язычки маленького костра, слева светлячок сигареты, а голову задерешь -  лучистые шляпки золотых гвоздей, вколоченных в черную твердь неба.
-  Правда, что эта белая полоса и есть тот знаменитый Млечный путь?
-  Да, тот. Я тебя никогда ни в чем не обманываю.
-  Правда?
Она мне не верит.
-  Остановись, пожалуйста, -  прошу я, когда ехать становится опасно.
-  Ни за что.
Ей нравится сидеть вечерами на берегу, накинув на себя шерстяную кофту, обхватив ноги руками и уткнув подбородок в колени. Она может так сидеть часами и смотреть в темноту ночи. Молча. На мои редкие вопросы она не отвечает. Но она слышит, о чем я спрашиваю. Когда меня начинает злить ее безучастное молчание, она произносит:
-  Ты же видишь во мне только женщину. Тебе ведь наплевать...
-  Мне не наплевать.
Это правда. Да, сейчас, здесь, у моря, я хочу видеть ее только женщиной, желанной женщиной.
-  Ты ошибаешься, родная моя, я вижу в тебе не только женщину, но женщиной в тебе я буду восхищаться всегда.
У нее золотисто-каштановые волосы, высокий открытый лоб, красивые большие зеленые глаза, капризно-вздернутый маленький носик и губы… Ее губы -  лишенные нежной кожицы дольки зрелого апельсина, от них невозможно оторваться. В нее невозможно не влюбиться. А эти восхитительные ямки на щеках, когда она улыбается!
Мы на пляже: вершины гор залиты светом, высокие перистые облака, белопенные
волны. Водоворот ее пупка с бусинкой пота, где сосредоточено все солнце юга. Я пишу сухой веточкой на песке: 17.08.99. Набегающие волны нежно смывают мою попытку увековечить и этот день нашего счастья.
-  Ах, -  сокрушается она, стоя у зеркала вполоборота и смазывая кремом обгоревшие ноги, -  мне уже двадцать четыре, я уже старуха.
О моем возрасте, она ни разу не обмолвилась.
Мы развивали планы на эту поездку задолго до отпуска, тщательно скрывая их от друзей, мечтая о тех сладостных минутах, когда мы будем только вдвоем. Но уже на следующий день после приезда вдруг возникает ссорка. Без всякого повода. Возникает, так сказать, из смеха.
-  Ты не поцеловал мне родинку.
-  Еще чего...
Это мое "еще чего" сковало все ее движения. Она закутывается в простыню, как в кокон и, не шевелясь, лежит целый час. Больше! Конечно же, я пошутил. Я стою на коленях у постели и сквозь простыню шепчу ей на ушко:
-  Я целую ваши руки, завидуя тому, кто целует все то, чего не целую я.
Шепчу и шепчу. Каждую минуту. Целый час.
Она -  мертва! Но вся ее кожа, я знаю, в пупырышках…
Я приношу ей кофе.
-  Ваш кофе, сударыня.
-  Ах!
И глаза ее яснеют.
 
Я называю ее Лю.
О том, что у нее депрессия, она заявляет на следующий день к вечеру. Может быть, ее развеет теннис? Мы берем ракетки и спешим на корт. Солнце уже скрылось за верхушки кипарисов, ветерок шелестит листьями платанов, вершины гор в дымке. На ней цветастая тенниска, белая спортивная юбка, красная лента украшает лоб. Игра в теннис ее преображает: мягкая и уступчивая, немножко капризная и нерешительная, она становится жесткой и уверенной в своих действиях на корте. Она легка, ловка и проворна. Чего только стоят ее "хэх!" Но я ведь тоже парень не промах. Мне нередко удается удачно сработать ракеткой, и тогда она злится, что не может принять подрезанный мяч. Это меня подзадоривает! Моя тенниска промокла насквозь, пот застилает глаза и, хотя я толстоват и менее проворен, я тоже набираю очки. А ей нужна только победа.
Я готов сегодня же жениться на ней.
-  Ты единственная женщина, без которой я...
-  Так я тебе и поверю.
На улице она не позволяет мне проявлять никаких чувств. Только дома. А дома забивается в свою раковину.
Как все умные женщины, она не считает себя умной. Ее приводит в восторг беседа с умным человеком. Если же она не находит собеседника умным, она ничем не выдает этой потери.
На протяжении всей поездки я думаю о том, чтобы ничего не случилось.
-  Обгони его.
На это она молчит, уцепившись обеими руками за руль и подавшись чуть вперед. Фургон, который еле тянется на подъеме, обдает нас мелкими грязными брызгами. То и дело приходится включать "дворники".
Зачем я тороплю ее?
Она совсем недавно стала говорить мне "ты", но ни разу не произнесла еще "Я люблю тебя". Ни "тебя", ни "вас".
Что значит депрессия? Мне кажется, что сейчас она самая счастливая женщина на свете, потому что рядом с ней я, мужчина, который любит ее бесконечно и нравится ей, я знаю. Она этого не понимает и выигрывает третий сет -  50:30.
Нужно быть совсем слепым, чтобы вбить себе такое в голову: "У нас ведь нет будущего, ты сам сказал". Мало ли, что я сказал. У нас есть настоящее и оно прекрасно.
Когда часам к десяти становится ясно, что день будет пасмурным, мы решаем идти в горы. Какую бы тропинку не выбрал, все они ведут к небольшой белостенной церквушке, царствующей на вершине горы. Бывает, что солнце все-таки пробивается сквозь дыру в чернильной крыше туч, и тогда маковки храма сияют золотом, озаряя все вокруг и радуя глаз. Ночью церковь подсвечивается и кажется, что в черном небе завис инопланетный корабль, а в бинокль посмотришь -  сияют купола.
-  Невозможно оторвать глаза, -  говорит Лю.
Такая разница в возрасте! Преступно даже думать, считает она, что мы можем быть вместе. Люди скажут... Дуреха, она еще в том возрасте, когда мнение других играет решающую роль в выборе ее поступков. Если она в чем-то не права, я тут же прошу у нее прощения и до сих пор удивляюсь тому, что меня раздражает женское несовершенство.
На правой ноге чуть выше колена у нее родимое пятно, которое не загорает и напоминает крестик. Меченая. Бог держит ее под присмотром, но это и мой крест.
-  Ой, смотри! -  вскрикивает Лю, -  радуга...
Разница в возрасте -  это, конечно же, помеха нашему будущему. Но не настоящему!
Наконец мы все-таки обходим фургон.
В первый же день южное солнце высыпало на ее лицо целый короб веселых крапинок. Паломничество веснушек. Уже на третий день кожа лица стала смуглой, а кончик носа просто лиловым, зато глаза приобрели цвет небесной лазури.
-  Вытаращи глаза, как ты умеешь, -  прошу я.
По заказу она ничего не делает.
Когда она таращит свои глазищи, я просто умираю от мысли, что она может принадлежать кому-то другому. Я ревную ее ко всему на свете.
Однажды, когда тучи затягивают небо, мы решаем куда-нибудь поехать.
-  Куда?
-  Куда хочешь.
Она предоставляет мне право выбора. Она впервые в этом райском уголке, а я горд тем, что подарил ей эту встречу с морем. С запахом хвои. Эти вершины гор.
-  Ты превышаешь скорость -  видишь знак? -  Она не упускает случая указать мне о нарушениях правил движения, -  теперь ты обгоняешь справа.
Мне нравится, когда она поучает меня. Поэтому-то я и нарушаю правила.
У нее привычка повторять: "Ну, вот..."
-  Лю, -  спрашиваю я, -  посмотри, пожалуйста, в путеводителе, как называется...
-  Мы забыли его дома.
-  Ну, вот...
Я знаю, она прилагает неимоверные усилия, чтобы не броситься мне на шею. Чтобы не влюбиться в меня по уши.
 Фотография на память у мраморного льва на фоне арабской вязи: "Нет победителя, кроме Аллаха".
-  Я хочу быть твоим победителем.
-  Только Аллах. Ты же видишь.
Мы едем дальше, она сосредоточенно о чем-то думает. Вдруг смеется.
Иной раз я яростно ревную ее. Становлюсь мелочным и дотошным, я знаю, но удержаться от этого не могу. Она с усердием школьного учителя настойчиво убеждает меня, что сейчас я единственный мужчина, который ей нужен. "У меня есть друзья, а ты -  единственный, кому я позволяю..."
Исповедь Пенелопы?
Она не замечает вокруг себя мужчин и не дает повода обратить на себя внимание. С удовольствием выслушивает комплименты в свой адрес, но те, кто их произносит, успеха у нее не имеют. Зато она прикладывает много усилий, чтобы быть красивой в глазах тех мужчин, которые считают ее умницей. Умна ли она? Я никогда не спрашивал себя об этом. Ясно и так.
Иногда мне бывает достаточно слышать ее голос.
Ожерелье из лунного камня, которое я ей покупаю, она обещает никогда не снимать.
 Она любит лежать в воде на спине, глядя в высокое небо, а спит -  свернувшись калачиком.
-  Запомни, я буду любить тебя всегда, какие бы фортеля ты мне не выкидывала.
Она только улыбается. И еще больше задирает и без того уже вздернутый носик.
Это первое наше путешествие и вообще все, что сейчас происходит, для нас впервые: она впервые видит это море, эти горы, впервые узнает, что это дерево называется бесстыдница (платан).
-  А название этого поселка в переводе означает "Порыв ветра". Разве ты знал об этом?
-  Не-а.
-  Ну, вот...
Она говорит мне "ты", без всякой уверенности в голосе, делая паузу перед тем, как это "ты" произнести. Дается ей это нелегко, поэтому она немножко злится. А иногда, набравшись мужества, говорит громко:
-  Ты не мог бы не разбрасывать свои вещи по всей комнате!
Она не терпит беспорядка, а когда я спрашиваю, что она называет порядком, она злится еще больше.
По-настоящему в постели, без спешки, без оглядки на будущее, на прошлое, мы тоже впервые. Я просто без ума от ее губ, ее шеи, пупырышек на ее коже. Просто без ума. А она -  как пружина. Она не может дождаться, когда все это кончится. Конечно же, все дело во мне.
Дня три или четыре она меня к себе вообще не подпускает. Диктатор, она требует от меня беспрекословного подчинения, присвоив себе роль недотроги. "Ты вчера держался молодцом". Это значит, что для меня вчерашний день тоже пропал. Каннибал в тунике ангельской святости, она поедает меня живьем!
Когда настроение особенно уныло, мы лепим нашу любовь, как попало и, бывает, я пугаюсь, что мой великолепнейший стек ваятеля может меня подвести.
-  Ты -  чудовище. Не могу же я, глядя на тебя, такую обезоруживающе-прекрасную, с такими пленительными...
-  Можешь.
 Я, конечно же, бешено злюсь, что она отдается здесь только солнцу: я ведь тоже пылаю жаром и просто лопаюсь от желания обладать ею.
У нее ни в чем, считает она, нет надо мной превосходства и, вероятно, втайне гордится тем, что близка со мной. И все эти ее штучки время от времени удерживать меня на дистанции, являются не чем иным, как свидетельством ее неравнодушия. Кроме того, ей нужны доказательства хоть какой-нибудь власти надо мной. Пожалуйста!
Любуясь ею, я завидую ее молодому задору, тугому тургору ее кожи, свежести ее губ и этим чертикам в глазах, поэтому всегда помню о своем возрасте. Иногда я мирюсь с этим: возраст мужчины в постели, как известно, имеет и свои преимущества. И снова чувствую себя молодым. Живу, конечно, в страхе.
Иной раз своими капризами Лю загоняет меня в тупик. Стою, как Буриданов осел: что предпринять? Мне кажется, что я могу наперед просчитать все ее ходы и хитрости. Она не умеет лгать. Но что она прячет от меня в своем молчании?
-  Послушай, -  произношу я, снова стоя на коленях у ее постели, -  как же ты можешь вить из меня веревки, вампирище...
-  Ну, вот... Завтра едем домой.
Назавтра мы спим, пока солнце не запутывается в листьях платана. Затем, как обычно -  кофе в постель. О вчерашнем вечере -  ни слова.
У нее единственное превосходство надо мной -  молодость. И чем дальше мы будем жить, тем больше у нее будет превосходства, а значит и власти. Мы это понимаем прекрасно, но как бы я ни старался, ничего изменить не смогу: время удаляет нас.
Целый день я делаю вид, что злюсь. Молчу. Дуюсь. Играя вечером в теннис, я делаю бешеные удары по мячу и она, конечно же, не в состоянии их отражать. Ей не удается принять ни одного мяча. Это ее огорчает. Несколько раз после таких смертельных мячей она зло смотрит мне в глаза, но я не останавливаюсь. Она бросает ракетку и заявляет:
-  Завтра едем домой.
-  Едем, -  соглашаюсь я и знаю, что становлюсь занудой.
 И, действительно, придя домой, она собирает сумки. Я помогаю. Жить нам осталось целую ночь и еще завтра несколько часов. Молчание, которое задает мне тысячу вопросов, длится до утра. Мои попытки как-нибудь исправить дело успеха не имеют. Наутро мы уезжаем. Дни, которые казались мне самыми прекрасными днями моей жизни, вдруг оказались потерянными.
-  Мы могли бы еще два-три дня...
-  Не хочу.
Еще только середина августа, лето в разгаре, а осень уже закралась в наши отношения. К тому же мне жаль потерянного времени. Просто бесконечно жаль.
Мы едем навстречу огромному красному солнцу, застывшему на венце горы. Справа -  горизонт в молочно-лиловой дымке.
-  Смотри, я дарю тебе и это солнце. Правда, красиво?
Она соглашается:
-  Да.
Я съезжаю с верхней дороги еще раз, чтобы показать ей панораму моря и гор, освещенных утренним солнцем. Я уже не первый год любуюсь этим пейзажем. Выхожу из машины и приглашаю ее с собой. Она послушно идет следом по узкой каменистой тропочке.
-  Держи, -  говорю я, -  и широким жестом обеих рук бросаю к ее ногам эти горы, это море, это солнце. Глаза ее сияют.
-  Это мне?
Кому же еще! Она счастлива.
Затем мы идем к машине, она говорит:
-  Поведу я.
Я не возражаю. Я рад, что у нас еще несколько сот километров впереди. А сколько дней или лет? Мы ведь не решили расстаться навсегда. Это произойдет потом, это ясно. А пока она рядом весело насвистывает модную мелодию.
Только часа через полтора мы въехали под крышу низких туч. Дорога была еще сухой. Затем пробарабанил легкий дождик, когда мы остановились еще раз, чтобы съесть дыньку. Тогда еще ничего не случилось. Она снова села за руль. Чтобы смахнуть дрожащие капли с ветрового стекла, достаточно было лишь нескольких ленивых движений "дворников". Конечно же, она устала. Мне нужно было бы настоять на своем: сесть за руль. Мы вырвались из плена дождя, кое-где сквозь тучи уже пробивались солнечные лучи, но асфальт был еще мокрый, а в тех местах, где вода нанесла полосы грязи -  как мыло. На крутом подъеме -  крутой поворот. Здесь надо бы ехать на второй, а ей захотелось преодолеть и эту преграду на бешеной скорости. Она прибавила газу, и мы, как волчок, завертелись вдоль дороги. Все произошло в мгновение ока. Я не успел сообразить, что нужно сделать. Она только вскрикнула, оборвав насвистывание. Встречный грузовик заскрежетал тормозами, но намыленная грязью дорога не держала машину. Мы бешено неслись навстречу друг другу. Лоб в лоб. Я успел рассмотреть этот лоб грузовика, крутой, мрачный, мощный... Ну и бычище! Устоять перед таким -  об этом даже мысли не мелькнуло. Я видел только эту морду быка и не мог видеть выражения ее лица. Я зажмурил глаза и слышал только ее крик. Потом скрежет, лязг, звон... Когда я пришел в себя, долго не мог осознать, что произошло. Затем попытался повернуть голову. Она сидела, откинувшись на спинку сидения, с открытыми глазами. Солнце ласкало ее золотисто-каштановые волосы, ветерок шевелил их. Только загоревшее лицо было неестественно бледным. Словно с него смыли бронзу загара. Кровь, густая, рубиновая в лучах солнца, звонкая кровь кричала мне, что все кончено. Лунные камешки ожерелья, рассыпались, разбежались со страху…
-  Лю, -  выдавил я из себя, -  Лю, ты...
Зачем? Чтобы убедиться, что ее уже нет?
Затем я услышал голоса и открыл глаза.
Все это мне только привиделось.
Произошло чудо: каким-то чудесным образом в тот момент, когда машины должны были столкнуться лбами, наш автомобиль, вращаясь, как юла, скользнул параллельно грузовику впритирочку, не коснувшись даже краешком, и благополучно сполз в кювет, как сани. Ни царапины, ни вмятины, никакого звона разбитого стекла и лязга металла. Ничего. Все произошло в мгновение ока, машина стояла, как вкопанная, задрав нос на дорогу, мы лежали в креслах, светило солнце, мы видели синее небо, из динамиков саксофон струил нежную мелодию нашей любви. Ничего не случилось. Я смотрю на нее: смугло-серое, просто черное лицо, желто-белые пальцы, намертво уцепившиеся за руль. Такой я ее никогда не видел. Тихонечко, чтобы вывести ее из состояния ступора, я кладу свою ладонь на ее руку, долго держу, согревая своим теплом, затем пытаюсь разжать ее пальцы, приклеенные к баранке. Мне это дается нелегко.
-  Лю, -  шепчу я, -  все в порядке.
Она -  мертва. Ни единого движения. Только едва-едва вздымается при вдохе грудь. Затем она плачет. Навзрыд, громко. Это -  истерика, обычное дело. Я не успокаиваю ее. Я помогаю водителю грузовика взять на буксир нашу желтую легковушку, вытащить на дорогу, благодарю его, сую какие-то деньги, что вызывает его гнев и поток бранных слов. Наконец, сажусь на придорожный камень, и успокаиваюсь. Ничего не случилось!
-  Ну вот, -  наконец слышу я ее голос, -  просто ужас...
Она тоже приходит в себя, и весь остаток дороги молчит. Курит. Я был свидетелем и, возможно, причиной ее неудачи, ее поражения. Такое не забывается. Ничего не случилось. Но что-то кончилось, я знаю. Все эти две недели, десяток прелестнейших дней моей жизни, я был, как ребенок, счастливейший раб своей любви. Я, не жалея сил, из кожи вон лез, чтобы ей было со мной хорошо. Я старался, как мог.
Теперь я долго не увижу ее.
Затем приду и скажу: "Привет".
Я принесу ей две смолистые сосновые шишки и скажу: "Ты забыла их в машине, держи. Я по-прежнему люблю тебя... ".
Завтра...
А сегодня опять льет, как из ведра. Осень настойчиво заявляет о своих правах. Пусть. Но ей никогда, никогда не забраться в наши души, ведь там всегда будет наш август.
* * *
Как я ни стараюсь, мне не удается укротить свое воображение. Оно настойчиво рисует радужные картины нашей встречи, независимо от моей воли. Я хочу снова слышать ее "Ну, вот...".
* * *
Смерть настигла ее, когда она насвистывала какую-то веселую мелодию, и наступила мгновенно. Перелом костей турецкого седла, обширное кровоизлияние в мозг. Я устал объяснять всем, как все было. Я готов волком выть от горя. Вою! Да, говорю я всем. Да! Я люблю ее и сейчас, и буду любить всю жизнь. И не ваше собачье дело, как могло так случиться... Так случилось. Так было. Было прекрасно. Да!
Говорят, в гробу она лежала, как принцесса. Как они могут такое говорить!
Я не ходил на похороны. Зачем? Ведь ее там не было.
Я вижу ее живой, юной, красивой...
-  Зеленоокая бестия, -  ору я, -  ах, ты, заразище...
Ору!
Она не слышит.
Она никогда больше не улыбнется навстречу моему поцелую.
Сегодня днем по всей территории страны будет наблюдаться солнечное затмение, говорят, что наступит конец света и больше в этом тысячелетии никаких потрясений во Вселенной не предвидится.
* * *
Ну и дурак же! Как я мог себе всё это только представить! Ну и дурак же!
-  Тебе кофе в постель, или?.. -  спрашиваю я.
Лю сонно убирает с лица уголок простыни, открывает один только глаз.
-  Хм!.. Ну ты и спрашиваешь!
Я стою с чашечкой дымящегося кофе у ее постели. Жду ее приговора.
-  Сперва -  «или», -  говорит она, -  а потом можно и кофе.
"Ну, вот...".
 

ДИКИЙ МЕД ТВОИХ ГУБ... 
 
            Я кладу два пальца как двоеперстие
На биение пульса в яремной ямке
И слова выходят кровавой взвесью
Без остатка на серые полустанки.
Мир сошел с ума. он сошел с китов,
Со слонов и раненой черепахи.
Отшептать его не хватает слов,
Черепов для заклятий и горьких ахов.
 
Я сама - как взмах, как удар бича.
Нас, таких нелепых в шаблон не втиснешь
И не взвесишь страх на моих весах.
Если только сам своей смерти свистнешь
И пойдешь вдвоем, словно с верным псом,
Вдоль по белой пустыне аршины мерить…
 
…я вчера стучалась в твой старый дом.
Я ошиблась эпохой, страной и дверью…
 
 
-  И что же стало причиной этой трагедии? -  спрашивает Ли.
-  Мало ли что может послужить причиной, -  говорит он, -  ревность, например...
И рассказывает, как было дело.
-  Некий пасечник, -  говорит он, -  сорока семи лет, известный среди друзей, как человек благонадежный, беспримерно добрый, а в чем-то даже робкий и милый, совершил поступок. Пасечником он стал не шутки ради, а разуверившись в порядочности людей, которые его, деятельного и признанного ученого, окружали в течение многих лет. Будучи рафинированным интеллигентом, чудом сохранив честь и достоинство, он уже годам к сорока нажил себе преждевременные седины и неизлечимый тик, а в желудке язву и, решив, что с него довольно, сделался пасечником.
Он бросил все: шумный город, квартиру, бросил жужжащую по любому поводу жену, и со своей ученицей, страстно в него влюбленной, бежал, куда глаза глядят.
Пасека была огромной, стояла то среди луговых трав, то на лесной поляне, у них был дом, срубленный из запашных сосен, ружье, пес без привязи...
Однажды Клим поехал в город, шел дождь, он долго бродил по знакомым улицам, не решаясь зайти ни к себе домой, ни в НИИ, где прошли лучшие его годы и, когда уже ехал домой, сидя в автобусе, решил для себя -  кончено! Переночевав на каком-то знакомом сеновале, он продрог до последней косточки, но не заболел и этому был рад: есть еще порох в пороховницах! Пришел утром домой веселым, до восхода солнца. Едва скрипнула половица, жена выскочила навстречу и со слезами на глазах бросилась ему на шею, успев даже в предрассветных сумерках рассмотреть в его глазах не то чтобы грусть, нет, какую-то желтую тень смирения.
А ей достаточно было уже того, что он снова рядом. От внезапно нахлынувшего счастья Клим крепко прижал к себе милое, молодое тело жены, закрыл глаза и сжал веки, чтобы удержать слезы радости, и нежно поцеловал жену.
-  ...дикий мед твоих губ...-  затем тихо пропел он, не открывая глаз, а когда открыл, увидел сверкающее в первом луче солнца, словно улыбающееся и даже подмигнувшее ему задорным выблеском ствола, веселое ружье. В ответ он тоже подмигнул ему: еще поохотимся...
Сейчас он хотел казаться себе счастливым, сам не зная отчего, но с этих пор твердо знал -  его время ушло.
В конце сентября хлынул по-настоящему осенний дождь, стало холодно, золотой лес вдруг почернел, и они решили, что пришла пора топить печь. Как обычно, они встречали зиму вдвоем, улья, правда, притеплить не успели, но дров заготовили вдосталь, запаслись вареньем, солениями... Чего еще не успели припасти -  яблок. Свежие яблоки у них всегда были до весны ну, да не в этом дело...
Они уже лежали в постели у себя наверху, когда услышали лай собаки. Кто бы это мог быть? Они никого не ждали, вообще люди здесь бывали редко, хотя они всегда были рады гостям, но такие поздние гости, да еще в такую погоду... О том, что это были люди, а не какой-то там лось, кабан или, на худой конец, волк, они узнали сначала по рычанию пса, а потом и по голосам, сначала робким, тихим, затем раздался смех. В их спаленке было тепло и они лежали при открытом окне. Прислушались. Смех не утихал, не стихал и пес, затем позвали: "Э-эй! Хозяйка...". Клим встал, оделся и спустился вниз, она тоже оделась и, когда вошла в горницу, гости, трое, уже топали ногами, кряхтели, раздеваясь, мокрые до нитки, и в свете лампы казались привидениями. Их тени плясали на стенах, на потолке, ружье висело на гвозде, никому не нужное, а они называли Клима дедом, и, когда она появилась перед ними, кто-то промолвил: "Какая же у тебя дочка, старик!..". Он промолчал, а она стала накрывать на стол. Гости принесли с собой водку, пили, ели, шутили... Оказалось, что они геологи, и ни у кого из хозяев это не вызвало подозрения, только у Клима вдруг возникла мысль: на такие вот случаи брать с собой ружье в спаленку. Мало ли что может быть, хотя за все эти годы еще ни разу не приходилось прибегать к его услугам для устрашения или защиты от не прошенных гостей. Тот вечер прошел прекрасно, все были веселы, она заливалась звонким смехом, а Клим радовался ее веселью. Была даже музыка и каждый по очереди танцевал с хозяйкой, а Клим осмелился чуть ли не вприсядку пойти, и все смеялись и хлопали в ладоши, подбадривая его, смеялись до слез.
Утром гости ушли.
Ярко светило солнце, все вокруг сияло и радовалось, но лета вернуть было невозможно, как невозможно вернуть голым веткам утерянных листьев, и это-то и было печальным напоминанием Климу о том, что наступила и его осень. Зато в эту осеннюю пору весенней мимозой расцвела жена, и особенно это было заметно сейчас, утром, когда она смотрела вслед уходящим гостям.
Вскоре Федор, один из троих, вернулся. Не знаю, каким уж его ветром занесло -  пришел в полдень. Прошло недели две с того дождливого вечера. Он сказал, что не сегодня-завтра должны подойти и те, остальные, и если хозяева будут так любезны, нельзя ли ему их дождаться. Ну кто же станет возражать? Пожалуйста!
До вечера они провозились на пасеке, готовя пчел к зимовке. Клим рассказывал, что это за удивительные люди-человеки эти пчелы, вот-де у кого нужно поучиться... Многому. Например, тому как...
Федор слушал.
Они поужинали, как давние приятели, ждали еще какое-то время и, не дождавшись, улеглись спать. Для Клима бессонные ночи давно кончились и теперь он спал, как ребенок, старик, а тут вдруг проснулся ни с того, ни с сего. Что-то приснилось? Нет, не может быть. Не может быть, чтобы...
Он был разбужен пустотой, которая лежала с ним рядом, холодной пустотой. Он что-то буркнул, повернулся на бок и готов был вернуться в свой сон, но вдруг на мгновение замер и, прислушавшись, дыхания жены не расслышал. Ничего не было: ни дыхания, ни самой жены, ни единого звука. Что он мог предположить? Мало ли что...
Он сел в постели, успокоил себя и пошарил рядом рукой. Постель уже остыла. Он выжидал, время шло. Что-то нужно было делать. Снова бухнуться в постель? Клим заставил себя встать, и как был в исподнем белье, прихватив фонарик, который всегда был у него под рукой, стал спускаться вниз. Сонный, на ощупь, не включая фонаря. Дойдя до половины лестницы, он удивился самому себе: ружье-то зачем прихватил? Привычка! И не возвращаться же. Он включил фонарь, просыпаясь на ходу, кашлянул и тихо, чтобы не разбудить гостя, позвал: "Жень..." Чтобы не разбудить гостя, он выключил фонарь, прислонив ружье к стене, оставил его в доме и в потемках, вышел на улицу. В свете луны, он был похож на привидение и, чтобы не испугать ее, тихо окликнул: "Жень..." Он улыбнулся, увидев себя со стороны, освещенного светом луны, в кальсонах, в сорочке... и крикнул еще раз, уже громче: "Женя!" В ответ взвизгнул только пес, а когда он позвал ее еще раз, услышал знакомый звук. Филин, подумал он и зажег фонарь. От этого светлее не стало. Он выключил фонарь и удивился: где же Женя? Войдя потом в дом, и набрасывая крюк на петлю он вдруг вспомнил, что когда выходил, дверь была заперта: крюк был наброшен и ему пришлось отодвигать засов, чтобы выйти во двор. Он усмехнулся собственной забывчивости и зачем-то включил фонарь снова, осветил потолок, подошел к гостю поближе. Зачем? В отраженном свете фонаря он увидел их распростертые молодые тела, молодые, сильные, уставшие от любви. Они спали, как и полагается спать молодости после дико излившихся страстей, утомленной сладостью заждавшегося поцелуя, молодости, сбросившей, наконец, оковы запретов, разорвавшей путы условностей.
Какое-то время Клим любовался: две буйные головы, два тела, четыре ноги... Он осветил тела, не освещая, правда, их лиц, прислушался к мирному дыханию. Он даже втянул воздух ноздрями, как молодой конь, чтобы ощутить этот сладкий запах свободы. И поставил фонарь на стол, свет -  в потолок...
Сначала он выстрелил Федору в затылок. Счастливчик умер, не просыпаясь, поселившись на небе в сладком сне. Затем Клим поднялся наверх, не обращая никакого внимания на глухой, как крик сыча, вой жены, закрылся с ружьем и дождался рассвета. С первыми лучами солнца спустился вниз. Жены нигде не было, дверь была не заперта, но это его и не тревожило. Он как ни в чем не бывало пошел на пасеку и продолжал возиться со своими пчелами. Часа полтора спустя он подкатил тележку, погрузил на нее улей и повез к дому. Обычно он перевозил улья вечером, когда пчелы затихали, и ему всегда в этом помогала жена, но жены нигде не было. И он решил все сделать сам. Она сидела у крыльца, каменная. Вероятно, он ее не заметил, когда шел на пасеку, а теперь, увидев издали, продолжал свой путь, подвез тележку к самому крыльцу и, по ступенькам, закрепив веревками улей, затащил ее в дом. Как ему это удалось -  одному Богу известно. Она сидела рядом, у крыльца, каменная. Солнце взошло, и было утро, какие бывают в осеннем лесу: звонкое, хрупкое, золотое. Пчелы уже были готовы к спячке, и будить их в такое время нельзя, даже в такое утро. Климу, чтобы завезти улей в дом пришлось закрыть все летки. Федор лежал с простреленной головой, кругом все было в крови, пятна на стене, на полу, а лучи солнца, пробиваясь сквозь редкую листву березки, шелестящей за окном, играли зайчиками на уголках белых простыней, не запачканных смертью. Климу не было до этого никакого дела, он кликнул жену: "Жень...". Как всегда. Она не вошла. Он позвал еще раз, как и ночью, но только пес отозвался, скулькнув, как и ночью, а потом протяжно завыл, чуя неладное. Она, каменная, сидела у крыльца. Он смотрел на ее шелковистые волосы, стоял рядом, понуро опустив голову, она не шевелилась. Затем взял в сарае инструментальный ящик, который смастерил собственными руками и зашел в дом. С полчаса можно было слышать удары молотка, затем все стихло, он снова вышел на крыльцо, она сидела в той же позе, только теперь уже освещенная солнцем, выглянувшим из-за угла дома. "Идем" -  сказал он тихо и взял ее за руку. Она поднялась. Они вошли в дом. Клим уложил ее на тяжелый стол, на спину, затем крепко перехватил запястья рук веревками и их концы прикрепил к огромным гвоздям, вбитым в углы стола. Потрогал веревки пальцами, как струны: не сильно ли натянуты. Не сильно. Он остался доволен собой. Затем то же самое проделал с ее ногами, но веревки закрепил крепко. Она не сопротивлялась, смотрела в потолок, но не гордо, мертвыми стеклянными глазами, не роняя ни звука, ни стона. Когда с ногами было покончено, Клим стал легонько натягивать веревки, прикрепленные к рукам, легонечко, чтобы не сделать ей больно и, когда она была уже распята на столе, как на кресте, забил гвозди, загнув их так, чтобы они намертво закрепили веревки. Она лежала с открытыми глазами, ружье было наверху, а тело покойника теперь вовсю освещало солнце. Не знаю, как ему это удалось, но Клим поставил стол на попа, так, чтобы она, распятая, могла видеть своего Федора, который мук ее уже видеть не мог. Клим несколькими движениями разорвал на ней легкую рубашку, и теперь ее клочья не могли скрыть наготы молодого тела. Лиловые волосы были распущены, стекали по хрупким плечам, упрятав от глаз Клима ее груди, застилали ее лицо, глаза. Она молчала. Если бы она произнесла хоть слово, хоть стон, если бы вырвался из ее груди... Она молчала, и это молчание еще больше успокаивало Клима. Он смотрел на нее, ожидая чего-то, но она молчала, и никто не приходил. Ни друзья Федора, ни лесничий, никто. Только Рык выл и выл. Клим хотел снять крышку с улья, но она не поддавалась, затем он увидел, что она привязана к улью веревкой, удерживающей его на тележке, он еще какое-то время возился с узлами, а затем просто пнул тележку ногой, она чуть отъехала и остановилась. Это просто взбесило Клима.
-  ...дикий мед твоих губ... -  вырвалось из него.
Он подбежал к тележке и перевернул ее, крышка не открывалась, он пнул ногой еще раз и вдруг услышал: "Клим...". Он замер. Не почудилось ли? "Клим" -  услышал он еще раз и посмотрел на нее, оглянувшись. Она улыбалась. Боже милостивый! Он взвился вверх, как ужаленный, хотя ни одна пчела не вылетела из улья. Найдя нож, он полоснул лезвием по веревкам и крышка отвалилась, словно голова гильотинированного, а в воздухе заклубились пчелы. Опыт пчеловода бросил его к стене, он напялил на себя защитную маску, а жена, бедная женщина, уже извивалась, как в восточном танце, пчелы путались в ее роскошных волосах, жалили не жалея ее лицо, шею, грудь, тело...
Поднявшись по лестнице в спаленку, прихватив с собой ружье, Клим заперся и не выходил до вечера. Когда снизу стали доноситься крики жены, он закрыл уши указательными пальцами и так лежал до тех пор, пока все не стихло. Он сошел вниз, был вечер, но было еще светло и то, что он увидел, сначала испугало его, но он-то понимал, что пугаться нечего -  жизнь кончена. Клим стоял перед нею в маске, пчелы поприутихли, ползали по полу, бились в стекла, зло жужжали еще, но ее оставили в покое. Она была обезображена до неузнаваемости: безглазое, тестообразное одутловатое лицо с вывернутыми наизнанку губами-пиявками, сизо-синими, скривленными в непостижимо уродливой улыбке. Молодые красивые жемчужные зубы, безукоризненной правильностью своих форм и жуткой белизной придавали улыбке еще больше ожесточения. Вместо глаз -  затянувшиеся щелки, ресниц было не видно, только черные черточки-щелки, над которыми вдруг разросшиеся длинные и толстые брови. Что бросалось в глаза, так это совершенно не тронутый смертью нос. Ни смертью, ни пчелами. Красивый маленький нос, совершенно не измененный и поэтому казавшийся неуместным на этом страшном лице. Ну и груди, конечно… Они висели перезревшими, пребелыми арбузами, глядевшими на Клима разбухшими сосками-ежевичками. Клим даже усмехнулся, когда ему на ум пришло это сравнение, глядели на него безжизненным мертвым укором, ее груди... Он закрыл глаза...
-  А на том берегу... -  прошептал он, -  незабудки цветут...
И больше не произносил ни слова.
Когда несколько дней спустя, наконец, появились друзья Федора, трое, крича во все горло и горланя песни, они удивились, что никто их не встречает: ни милая хозяйка, ни угрюмый старикан, ни Федор. Даже пес, бегающий с ошейником на шее, ни разу не гавкнул. Скуля и виляя хвостом, он подбежал и прижался к ногам. Они переглянулись. Затем вошли, осторожничая...
Клим уложил из ружья двоих. Третьему удалось бежать, и Клим не преследовал его. Потом пришли солдаты. Им не удалось с наскока разделаться с Климом, и они подожгли дом. Когда огонь добрался до спаленки, Клим выпрыгнул из окна и по крыше скатился наземь. Без ружья, без рубахи, босой...
-  Ясно, ясно, можешь не продолжать.
-  Они расстреливали его в упор, как затравленного волка, сделали из него решето...
-  Да, это ясно.
-  Он умер улыбаясь...
-  Да-да...
-  Словно счастье вернулось к нему.
Она на секунду задумывается, затем произносит:
-  Ты никогда не был счастлив, ты просто не знаешь, зачем тебе жизнь...
-  При чем тут я?
-  Ты же про себя всё это рассказывал. Всю эту историю…
Он молчит, затем:
-  Я знал, что ты догадаешься. Знаешь, когда тебя зацепили за живое, когда вдруг понимаешь, что прижат к стене и выхода нет -  мир не мил… Я чудом выжил…
-  Зачем?..
-  Задай этот вопрос Богу. Ведь и правда -  зачем?..

ВЕЧЕРНЕЕ ВИНО 
                              От озноба укрыться нечем
 
И зажмурясь, тебя я вижу
Режиссирует тени вечер
Где тут ставят свечки за рыжих?
Я хотела вплыть павой белой
В этот мир из злых лабиринтов.
Быть здесь рыжим - шальная смелость,
Очень сложно здесь выжить рыжим.
Если нет у тебя арены
Мечен рыжий тавром ломким.
Сердцем алым, внутри-рыжим
Освещаем собой потемки.
Не пугайтесь! Однажды выжав
Каплю рыжести в тусклой гамме-
Получаешь в мир рыжий визу.

Подпишитесь кардиограммно.
 
Их уговор о том, что он, наконец, расскажет ей там, на море, чем он в жизни занят, остается в силе даже здесь, на безлюдном камне, под лучами летнего солнца, при легком ленивом шевелении моря. И отсутствие на его шее галстука не дает ему права нарушать условия этого уговора.
Не долго-то усидишь на не прогретой ребристой поверхности камня, можно встать или лечь, или прыгнуть в воду. Он встает, видит сквозь прозрачную, как слеза, воду камни на дне, видит краешек матраса и ее волосы, ее белый лоб, очки, и прыгает. И плывет какое-то время под водой с открытыми глазами, но камней уже не видит, только пугающую своей бесконечностью зеленовато-желтую толщу воды. Страха нет, но хочется поскорее вырваться из этой безмолвной стихии к привычному небу, солнцу...
Когда он снова взбирается на камень и стоит перед ней, как мокрая курица, но, втянув живот и выпятив грудь колесом, она только улыбается, но очки не снимает. Несколько случайных капель неосторожной воды, упавших с его руки ей на живот, не в состоянии заставить ее изменить позу.
Удивительно, но он мерзнет. Он решает растереться полотенцем, чтобы не дрожать, но вскоре понимает, что никакими полотенцами эту дрожь не унять. Что это, вернулась молодость?
Тогда в августе... Стоп-стоп! Никаких воспоминаний! Он дал себе слово навсегда забыть все, что было в том августе. Пора, да, пора. Началось, правда, все гораздо раньше. Та, с кем они тогда бродили здесь по абрикосовым тропкам… Стоп! Он запретил себе всякую память о том, что ушло навсегда. Да, прошлое больше никогда не заставит его терзаться воспоминаниями об утерянном счастье.
Сейчас его ничто не раздражает и он рад этим минутам абсолютного покоя. Даже крики чаек не привлекают его внимания. Он видит ее стройное красивое юное тело, водоворот пупка, по-детски выпирающие ключицы, яремную ямку, ямки на щеках, когда она улыбается... Она улыбается. Этого ему вполне хватает. Чего еще желать? Он благодарен судьбе за эти мгновения счастья на камне.
Она не произносит ни слова, но он слышит ее вопрос: "А у вас?". На его обычное "Как дела?" она никогда не отвечает, только спрашивает: "А у вас?". И ему приходится самому отвечать.
Он не жалеет о том, что отказался от поездки в Йоханнесбург, хотя это была прекрасная возможность предоставить миру свою теорию. Он отказался от оваций признания. Зато он признан здесь и вполне удовлетворен тем, что располагается у ее ног на мокром полотенце. Без всякой дрожи в руках, в голосе. Он легко с этим справляется и вполне доволен собой.
Он, конечно, расскажет ей все, что обещал. Он давно ищет слушателя, кому можно было бы рассказать свою жизнь.
Розовые, ее розовые пятки! Господи, да она же совсем ребенок!
Она пришла к нему с каким-то совершенно никчемным, ничего не значащим вопросом, ответ на который не мог интересовать ее настолько, чтобы искать его в рабочем кабинете на исходе дня. Рыжая! О, Господи, да ты же рыжая! Как…
Тогда он только заглянул ей в ореховые глаза. Потом ночью они ему не давали покоя. На следующий день он обвинил ее в том, что ее глаза украли у него сон. Она ничего на этот счет не сказала, присела на край кресла и попросила найти книгу.
Какую еще книгу? К ним постоянно заглядывали, входили, задавали какие-то вопросы, выходили, сновали как на блошином рынке, всем вдруг он стал нужен, она сидела молча, глядя в окно, никому не мешая и не пытаясь изменить такое положение дел. Он заметил, что время от времени она с любопытством рассматривала его, а когда стал пиликать его телефон, сняла трубку и коротко бросила: "Он вышел", и телефон больше не звонил.
 Из вопросов, которые ему задавали, и его ответов она не могла, конечно, представить его жизнь, тем не менее когда они, наконец, остались вдвоем, спросила: "Вам это интересно?". "Что?". "Ну, все это?". Он многозначительно улыбнулся, но она не поддержала его улыбки. Рабочий день кончился, все разбежались по своим делам, как тараканы, теперь они могли обсудить ее проблемы, но разговор не получался, он думал о чем-то своем, она ни о чем больше не спрашивала. Он предложил кофе, она отказалась. Зато ему удалось хорошенько рассмотреть ее: ничего особенного. Хорошенькая. Хрупкие плечи, тонкие руки, красивая шея, ключицы... Ничего примечательного. Профиль! Профиль, конечно, классический, высокий красивый лоб, губы, нос, подбородок -  предмет восхищения Леонардо да Винчи. Или Рафаэля, или Эль-Греко… Но не Дали, не Сикейроса или Пикассо, нет, линии тонкие, чистые, вычерченные совершенством.
Шея! О, Господи, какая шея!..
Почему он решил, что она -  дар судьбы? Он не мог себе этого объяснить. Всякая логика и попытки понять, в чем тут дело были бессильны. Вот так штука!
"Вам это интересно?" Что она, рыжая,  может понимать в его интересах?
Позже, провожая ее до лифта и прощаясь, поскольку ему нужно было еще остаться на работе, он предложил встретиться завтра. Он поймал себя на том, что чуть было, не чмокнул ее в щечку, как близкую женщину. На это она улыбнулась, открыто глядя ему в глаза, и нажала кнопку. Двери лифта закрылись у него перед носом, и какое-то время он стоял в задумчивости, потом вызвал лифт и уехал домой.
Книгу он так и не нашел. Он не стал звонить своему другу-психологу, чтобы выяснить свое состояние, он понимал, что все дело в ней, в ней... Только в ней и ни в чем другом. И ни в ком.
Ночью он снова не спал.
На следующий день он ей сам позвонил рано утром и спросил, как называется книга. Чтобы что-то спросить. "Вы ее сунули в шкаф". "В какой шкаф?" Она согласилась приехать после пяти, чтобы найти эту злополучную книгу.
Вечером она не приехала, а когда он стал ее разыскивать по телефону, он не мог уже не думать о ней, она вдруг оказалась под капельницей. Потом была его пресс-конференция, на которой она снова спросила его о духометрии, и вот уже море плещется у их ног.
На следующий день с самого утра они спешат на берег. Завтрак наспех, яичница, кофе с бутербродами. Солнце, правда, уже давно взошло, зато они выспались. Поселок маленький, прилепился на склонах крутого берега, оглянешься -  высятся розовые горы.
Этот безмолвный торжественно-праздничный рассвет с высоким небом и белесой далекой дымкой над гладью воды принадлежит только им.
Когда-то эта тропинка была усыпана мелкими камешками, на которых легко можно было поскользнуться, теперь ее упаковали в бетон, а в самом низу, где откос очень крут, сделали ступеньки с перилами из обычной трубы.
Он знает, где свернуть, где переодеться, где укрыться от отдыхающих, которые еще не рассыпаны, как пшено, по побережью. Кто-то, конечно, уже в воде. Штиль.
В правой руке у него пакет с полотенцами, фруктами и печеньем, в левой -  ее рука. Надувной матрац, как обычно, на голове.
Им повезло: дожди ушли три дня назад, штормило, говорят, даже видели над морем смерчи, которые никому не причинили вреда. В этом и им повезло. Но с горечью приходится констатировать, что с каждым годом количество человеческих тел на квадратный метр побережья становится все больше и больше. Все меньше безлюдных и нетронутых мест. Люди размножаются как мухи.
Глядя на них со стороны, невозможно установить, кто они -  отец с дочерью или пара? Но он-то точно знает, что его сын на десять лет старше ее. На одиннадцать!
Когда-то могучая рука бушующей природы бросила в воду горсть огромных каменных глыб, которые уже давно остыли и успели обрасти водорослями. Он знает среди них одно уютное место и тянет ее туда. С камня на камень, рука в руке, здесь не нужна спешка, требуется только его крепкая ладонь, которой она доверяет.
Места на камне не то, что на двоих -  на пятерых хватит, но если двое его заняли, никто уже не смеет им мешать.
Он надувает для нее матрац, а сам усаживается на голый прохладный камень. Штиль, но поверхность моря едва заметно волнуется, слышится слабый плеск воды и крики чаек. Больше ничего не слышно.
Про себя он отмечает: день первый, утро. Она восхитительна!
И снова думает о том, что никто не может его здесь найти и разрушить эту прекрасную сиюминутность.
Она лежит на спине, глаза спрятаны под темными стеклами очков, но купальник не в состоянии скрыть от его взгляда глянец ее кожи, ребрышки на вдохе, ниточку пульса на шее...
Чувствует ли она этот взгляд?
Он теперь знает, что волосы на самом деле могут встать дыбом оттого, что ты обвинен в причастности к убийству. Но он никогда никого не убивал, он-то это знает.
А вот и первые голоса. Радостные задорные крики разрушающих прибрежную гладь воды тел, затем музыка из переносного магнитофона.
Наконец и она шевельнулась. Сначала приподнялась, опершись на локти, затем села на матраце и сняла очки. Какое-то время они смотрят друг другу в глаза, но не произносят ни слова.
Слов и не требуется.
По молчаливому обоюдному согласию ровно в полдень (солнце в зените!) они встают, чтобы сегодня уже не появляться на пляже. Можно ведь обгореть. Да, соглашается он, солнечные лучи жалят безжалостно.
-  Персики!.. Хочешь персик?! -  вдруг вспоминает он.
Ему нравится ее улыбка. Он очищает от кожуры плачущий персик и преподносит ей это южное чудо, как дар. Ее губы припадают к сочной сладкой мякоти, она даже глаза прикрывает от удовольствия, и ему все это нравится, нравится... Вероятно от счастья, он облизывает свои пальцы.
Видна узкая полоска берега, отдыхающих не много, но и не мало, а вон и магнитофон, ухают ударные, пищит гитара... Никто не интересуется твоим отношением к черному бухающему ящику на берегу.
Ее глянцевые голени...
Какая захватывающая жизнь!
Чтобы смыть с пальцев сок персика, ей приходится спуститься по камню до самой воды и присесть. Он видит ее белые колени, красивую шею, изогнутую цепь позвонков вдоль спины...
Вдруг она поворачивает голову, чтобы о чем-то спросить, видит его глаза и ни о чем не спрашивает.
Шлепая по самой кромке воды, чтобы не переступать через обнаженные тела, она идет босиком, шлепанцы в руке, он за ней, надутый матрац на голове, они возвращаются в свое жилище, чтобы известное время жить там по обоюдному согласию как пара.
На черный гремящий магнитофон он не обращает никакого внимания, хотя ноги так и чешутся садануть его пару раз пяткой. Чтобы убить навсегда. И если уж на то пошло, он бы убил и владельцев этого ящика.
Нет, он не убийца, это подтвердит каждый, с кем ему доводилось хоть однажды встречаться. Гуманист и добряк.
Сиротливо стоящая у подъезда его желтая "бээмвешка". Их квартира на седьмом этаже, вид не на море -  на горы. Трудности с надутым матрацем при посадке в лифт, когда с ними непременно хочет подниматься улыбающаяся дама с глазами совы. С непременной болонкой на поводке.
После освежающего душа, который они принимают поочередно, хочется есть и они обедают, чем попало, вчерашние бутерброды, остатки курицы, помидоры, разрезанные на четыре части, какой-то напиток из пластиковой бутылки. Им лень куда-то идти, чтобы съесть чего-то горячего, хочется полежать, может быть, вздремнуть.
Постель, одна на двоих, замерла в ожидании, еще не смяты простыни, не измяты подушки...
Они лежат рядом с закрытыми глазами и делают вид, что спят. Ему грезится, что она думает о нем и он не может о ней не думать, но, когда он слышит ее ровное дыхание и, повернув голову, искоса смотрит на нее, обнаруживает, что она спит. Она спит. Спит!
Остается смириться с этим и попытаться думать о чем-то другом. О чем? Зачем он ее сюда привез? Зачем же?
Ему не кажется, что он ошибся в своем выборе.
Он бесшумно встает, идет на балкон, видит бурые, высвеченные солнцем жаркие горы, чахлые сосны у подножья, желтеющую зелень кустарника, слышит голоса внизу, которые не могут помочь ему ответить на его вопрос -  зачем?
Когда она просыпается, он читает какую-то книжку, сидит в кресле и читает.
-  Я спала?
Он продолжает читать.
Сладко зевнув, она потягивается, закрывает глаза и лежит неподвижно еще целую минуту. Ему кажется целый час: он успевает прочесть полкниги.
Молчание, тишина.
Его неожиданное "Кофе?" звучит дружелюбно.
-  С удовольствием!
Она ищет расческу. Вскоре обнаруживается, что она потеряла и свою косметичку. Куда она могла запропаститься?
Затем они не идут на камни, а располагаются на прибрежной гальке, чтобы сначала поочередно бросать камешки в какую-то, плавающую недалеко от берега, белую дощечку (или картонку, или пенопластик).
Его снаряды ложатся кучнее, есть одно прямое попадание, вот уже два. Из десяти. А она не стремиться поразить цель.
Море уже не так спокойно, как это было утром, слышится шорох слизываемой с берега гальки, прибавилось и голосов, не слышно стона гитары и барабанного боя, и это отрадно.
Когда он неожиданно даже для себя называет ее чужим именем, она, не переставая бросать, поправляет его:
-  Меня зовут Ю-ли-я, смотрите: Ю. Ли. Я.
Она произносит свое имя так, словно ножом отрезает от него по слогу. И ищет новый камешек, чтобы, наконец, поразить эту непотопляемую цель.
-  Ю. Ли. Я. -  Говорит он, так же разрезая ее имя на части, словно стараясь запомнить каждую из них и принять окончательное решение, какую же выбрать на будущее. Он выбирает: Ли!
Он называет ее именем, которое пришлось бы ей впору, как приходятся впору новые штиблеты или новое платье, которые не нуждаются даже в примерке -  Ли!
Неделю тому назад он безошибочно называл ее Юля или коротко -  Ю, и она охотно отзывалась. Теперь она возмущена? Она права -  она не Гала и не Мона, не Клеопатра, не Таис и даже не малыш -  Юлия! Как Цезарь! И поступай с этим как хочешь.
-  Извини, -  произносит он.
Она пропускает его извинение мимо ушей и, поскольку он тянется рукой к очкам, подает ему их.
У него вырывается вздох облегчения, который, конечно, не спасает его от промаха. Он берет темные очки и, не зная, что с ними делать, встает и идет в воду так решительно, словно собирается переплыть море. В солнцезащитных очках! Тем не менее, он останавливает свой выбор на Ли!.. Ли -  как вскрик! Ей очень подойдет это имя. Эти орехово-рыжие глаза, эта улыбка. Этот звонкий голосок! Будь он Леонардо да Винчи...
Она не купается, хотя вода -  сказочная. Завтра. Никакая обида здесь ни при чем, она вообще не умеет обижаться. Она считает, что обижаться -  это удел горничных.
Солнце еще высоко, но и берег высок, его тень надвинулась на них, и они перебираются левее, где снова встречаются с солнцем. Но лучи уже косые и так же безжалостны, как и в полдень, ее кожа подрумянилась и к вечеру станет пунцовой. Это он знает по себе, поэтому и запасся какой-то дорогой волшебной мазью.
Мокрому холодно. Даже после растирания полотенцем он вздрагивает и надевает футболку. Отдыхающие потихоньку собирают вещички, тянутся к ступенькам, осматривают себя, ощупывают; еще один день отпуска прожит не зря. Потянуло дымком -  неподалеку разложили костер. Небольшая компания собирается варить мидий.
Дома после душа они не знают чем заняться, и его предложение поужинать в кафе на открытой террасе встречается с восторгом. Да, она голодна, говорит Аль, ероша своими пальчиками с розовыми ноготками, мокрые темные волосы под теплой струей фена, и с удовольствием съела бы чего-нибудь. На ней только легкий бежевый халатик, комнатные тапочки и ничего больше. Нет, фен ему не нужен, его ежик высохнет в считанные минуты.
Теперь он пробует вино, закрывает глаза, затем кивает. Это тот, августовский вкус, он его помнит.
Малолюдно, никого, кто мог бы помешать их признаниям в любви. Но он не уверен, что это любовь, а она, по всей видимости, не готова выслушать его -  нож как раз соскальзывает с упругой поверхности мяса и раздается только скрежет. Она улыбается. Он готов прийти ей на помощь, но она и сама справляется, так и вот так, и теперь отсылает очередной ломтик в свой очаровательный коралловый ротик. Признание приходится отложить, но невозможно отложить любовь, она с ними.
Зажглись фонари, но прохладней не стало, августовская теплынь, ее теплые плечи с майскими веснушками...
Он с удовольствием наблюдает, как она нежадно уплетает ломтик за ломтиком, орудуя вилкой и непослушным ножом.
Первые звуки саксофона. Уже вторник. Ли берет фужер с вином и делает первый глоток: ммм!.. Она не лишена чувства детской простоты. "Смотрите" -  ее любимое словцо, которое она произносит на каждом шагу.
Она не свалилась ему на голову, как снег, она сошла с небес. Он в нее еще не влюблен, нет, просто ему с ней хорошо, он полон молодости, юного звона. И только, и только... Их будущее? По этому поводу он сказать ничего не может.
Теперь и он отдает должное мидиям, предпочитая роскошному салату из морской капусты острый соус и какую-то местную с незапоминающимся названием зелень. Как и два года тому назад оно напрочь выветривается из памяти, хотя он до сих пор помнит, как та женщина из недавнего августа назвала его психом. Разве? Это было несправедливо с ее стороны. Жаль, что она не разглядела в нем...
-  Вино из одуванчиков, -  улыбаясь, произносит Ли и делает сразу несколько глотков.
Он только любуется ею, оставив в прошлом все сожаления о каких-то несбывшихся желаниях.
Вдруг аплодисменты! Она поворачивает голову, и он видит ее профиль, лоб, нос, приоткрытые губы, шею... Не поворот ли ее головы встречают аплодисментами танцующие пары? Нет, они аплодируют друг другу и музыкантам. Этой традиции уже много лет.
Он не находит повода, чтобы начать свой рассказ о жизни, которая, он надеется, ей интересна. С чего начать? Не со дня же своего рождения? В июне ему исполнилось... Боже мой, как летят годы!
С мидиями покончено! Да, было вкусно. Она готова даже облизать свои пальчики. Сыта ли она? Да! Да, конечно! Спасибо-спасибо!..
Нельзя обвинять только вино в том, что они вдруг встают и, вплетая свои движения в звуки музыки, припадают друг к другу в танце, впервые прислушиваясь не только к звукам саксофона, но и к стуку собственных сердец. На каблуках она достает ему до плеча. Ее волосы щекочут ему губы, а его руки крепко держат ее маленькое податливое тельце, живущее ожиданием чуда. Какого чуда?
-  Тебе хорошо?-  шепчет он.
Она молчит, он чувствует только, как едва заметно качнулась ее голова, отвечая на вопрос, и волосы прошептали его губам: да.
Что, собственно, он может рассказать такого, что привело бы ее в восторг? Зачем? Эти вопросы застают его врасплох: в самом деле -  зачем? Разве он хочет ее поразить? Почему он выбрал ее, почему она согласилась с ним ехать, ведь они знакомы-то всего ничего, они еще не выучили имена друг друга?
Чернильные сумерки, ярче горят фонари, он видит мошкару в ярком свете, нарядных людей в белом, много молодежи, каменную кладку, затем снова танцующих рядом, музыкантов, стойку бара и официанта, разговаривающего с барменом... Его губы купаются в ее волосах, ее теплая кисть в его большой надежной ладони...
Но здесь случаются и землетрясения, камни, как горох, сыплются с гор и приходится неделями разгребать завалы. А зимой серо и тоскливо, безлюдно, что называется пусто, снега почти нет, поэтому горные вершины никогда не сияют, слепя глаза, белизной, не алеют по утрам румянцем и не золотятся вечерним солнцем. Зимние дожди тихи, дни длинны, унылы и серы, а ночи промозглы и безнадежно бессонны.
Ничто так не сближает, как музыка.
Он что-то шепчет ей на ухо, произносит слова, которые ничего не значат, он даже не прислушивается к ним, несет привычную сказочную чушь, от которой ее кожа покрывается пупырышками, он чувствует это своими крепкими нежными пальцами и продолжает шептать и шептать, глядя невидящими глазами в черную пустоту южной ночи. Для него эта роль привычна, и он прекрасно ее играет. Соблазнитель юных сердец? Да нет. Нет, ему тоже хорошо. Впервые за долгие годы абсолютного одиночества. Он признается в этом себе и этим признанием делает ей больно. Он чуть было ее не раздавил, на что она только заглянула ему в глаза.
Все когда-нибудь кончается, умирает и эта музыка. Внезапная тишина разрушает их объятия, но обещает рождение новой музыки, новых надежд... Вдруг аплодисменты, аплодируют и они друг другу. Да, этот танец достоин похвалы.
Они усаживаются за свой столик и какое-то время молчат. Полумрак, который здесь царит, не в состоянии скрыть румянец на ее щеках, глаза тоже блестят, но им нечего сказать друг другу, потому что сейчас, они молча признают это, никакие слова не нужны. И официанту, подающему десерт, нет необходимости приходить ей на помощь своим "Это вечернее вино вам к лицу".
-  Выпьем еще?-  предлагает он, когда официант наполняет фужеры.
-  Охотно.
Ее волнистые пышные рыжие волосы, он вдруг тянется к ним рукой, коротко прикасается и убирает руку -  знак душевного расположения и признательности.
Они не чокаются, просто, глядя в глаза друг другу, чуть приподнимают фужеры и отпивают по глотку.
Так вот в чем смысл жизни! Какой прекрасный, наполненный теплом и светом прожит день!
Когда они бредут домой мимо спящих домов (здесь нет улиц в привычном понимании -  дома разбросаны по побережью, как спичечные коробки, хотя в адресах улицы существуют), он не думает о том, как пройдет эта ночь, он только обнимает рукой ее хрупкие озябшие плечи, прижимая к себе и готов нести ее на руках, жаль, что вот уже и знакомый подъезд, их уютная квартира на восьмом этаже -  временное пристанище.
Ничто так не сближает, как уют квартиры. Снова его губы купаются в ее волосах. Они не пьяны, они просто не в состоянии сдерживать себя от натиска судьбы.
Утром:
-  Смотри, а вот и расческа!
Она находит ее в книжке.
-  Ты...
Ее первое "ты".
Ничто так не сближает, не роднит...
Неделю спустя он все-таки звонит ей из Йоханнесбурга.
-  Привет. Как дела?
-  А у тебя?
Потом звонки раздаются из Торонто, Антверпена, Лиссабона и Мельбурна, откуда-то еще, она даже не знает, в каких странах эти города, потом она ждет его на каких-то вокзалах и в каких-то аэропортах, на каких-то причалах и остановках...
-  Слушай, я звоню тебе уже целый час!..
Это звучит как угроза.
-  Ты где пропадаешь!? -  спрашивает он.
-  Я?! -  она удивлена таким тоном. -  Ах ты Боже мой! Я как всегда дома. Где же мне еще быть? Я как всегда жду тебя. Вот уже много лет...
-  Прости, -  говорит он, -  прости, пожалуйста...
-  Ты когда прилетаешь?
-  Сегодня ночью...
Он так и не успевает, не находит времени, чтобы, наконец, рассказать ей всю жизнь. А если бы ему удалось это сделать, он рассказывал бы теперь о мидиях, о том камне, о ее веснушках и ключицах...
-  Привет, -  говорит он, влетая в переднюю, -  вот и я...
И она тоже бросается ему на шею.
-  Ой, -  шепчет она, -  ты такой колючий... Теперь осторожно...
-  Что? -  он не понимает, зачем ему осторожничать.
-  Да, -  говорит она, -  теперь -  да...
-  Правда?!!
-  Теперь -  да...
‟Да” -  это теперь тоже его жизнь...
-  Я хочу сына, -  говорит он.
-  Все, что захочешь...
Рыжая!..
 

В ЖЕРЛЕ ЭТНЫ 
Мне сказали - твой бездонен ад.
Бросишь камень - не услышишь эха.
Это рай причудами богат.
В ад впускают нас не для потехи.
Мне сказали - отмоли грехи.
Мне сказали - сразу станет проще.
Отрекись. Но ангелы глухи.
Боги в кущах. Или, может, в рощах.
Каждый мне советовать был рад.
Только дважды я не выбираю.
Если дорогих мне выбрал ад -
Я не предаю во имя рая.
 
 
В Москву они заскочили на пару дней -  повидаться с Россией. Уже в печенках сидят эти мельбурны и гонконги, гонолулы и антананаривы! От карибов и гаваев просто тошнит… Разве что только Вануату, да-да, вот только Вануату пришлась по душе…
Они прилетели в Шереметьево последним рейсом, был поздний вечер, тем не менее жара была адская, и пока добирались домой на Рублевку на своей желтой «бээмвешке», расклеились еще больше. В машине еще ничего, а окно откроешь -  коса жара, и тут же поднимаешь стекло -  спасаешься кондиционером. Да, жары пришли и сюда. И эти пробки, эти вечные километровые пробки!.. Устали? Конечно! Даже есть не хочется. Спасаешься минералкой… Даже вечером, было уже часов девять, солнце исчезло в мареве, и жара не спадала. Июльская Москва -  это ад, а как раз был конец июля, тридцать первое, синоптики предрекали грозу, но где эта гроза? Пекло! Ад!..
Устали? Еще как!..
Завтра август, и лето (какая досада!) уже заметно качнулось к осени.
Ее предложение «Махнем на дачу!» принимается с восторгом. Он даже включил поворот, чтобы развернуться.
-  Умница, -  говорит он.
-  Ага. Хвали меня… Только на минутку заскочим домой, -  говорит Юлия.
-  Ладно…
Ему приходит в голову:
-  «Хороша в июле Юля…».
-  Просто ах! -  говорит она, -  пальчики оближешь!..
Они ведь хотели и машину сменить на свой внедорожник: не очень-то разгонишься в &laq