патефон

27 января 2014 - юрий сотников
article184077.jpg
  У соседки нашей стоял в доме большой патефон. Так ли он называется, я не знаю – а в описании это высокий прямоугольный ящик с полукруглой арочной крышкой. По малолетству меня к нему взрослые не подпускали; но приходя в гости, я сам просил эту пожилую тётку завести свой громкоголосый сундук, у которого неизвестно откуда вдруг прорезывался голос. Я никогда не слышал иерихонскую трубу, но по рассказам моего деда она звучала так же многогласно, словно все соседи с нашей улицы одновременно запели из окон шаляпинскую блоху.
  Дед говорил, что когда-то давно, при царе горохе наверно, они под эту музычку танцевали. Если было тепло – лето там, или мягкая осень – то хозяйка фаина, бывшая помещица по сословию и по уменью себя подать в обществе, открывала зальные окна на улицу. Запев начинался с мелодии томной и романтической, как это бывало на великосветских балах, где дамы кринолинены а кавалеры под надзором полковника – там быстро шпорами не пощёлкаешь. Но для мужицких сапогов и бабьих кожаных галош такая симфония не совсем подходяща – и народ просил народную, голенастую, гопака иль комаринского. Горделивая своей знатью соседка поначалу обижалась, даже как-то целых два месяца, в самые погожие дни окон не открывала; но потом сама же соскучилась и чуть ли не вприсядку выскочила в круг с мужиками.
  Зимой она приглашала в свой дом. Но не всех, а лишь кого уважала, любимцев. И если кто сморкался на землю в две ноздри, иль не мог тихонько без захлёба слизнуть горячий чай с блюдечка – тот всегда оставался за порогом. Потому что память у фаины была хорошая, и манеры каждого ей знакомца она помнила как рецепт любимых печенюшек к чаю. Готовить большое долгое вареное жареное она не умела; а вот печиво почему-то ей нравилось, и не просто поесть, а именно приложить к нему руку, со сладким самой потрудиться. Когда угощенье выставлялось на стол под горячий пышущий самовар, хозяйка распахнув объятия кланялась всем, то ли в шутку то ли всерьёз – и садила себя будто купчиха кустодиева в чёрное резное обитое алым бархатом кресло. Но не дай бог, если кто из потешки в него по незнанию плюхнется. Однажды такое случилось: и парень тот был не дурак, и манеры да стать – он даже нравился ей как мужчина. А вот после этого казуса, глупости детской, фаина иначе как хамом его уже не звала.
  Раз уж речь зашла о симпатиях, то надо затронуть и семейное предание сей рабочекрестьянской помещицы. Перед самой революцией её, едва лишь взрослеющую девицу, позвал замуж благородный кузён. И видно, что фаина блистала красой, раз в неё влюбился даже двоюродный брат. Тогда такие породистые браки были в сословной среде популярны; но младенец родился уродом и как мотылёк протянул на земле две недели. Закопали в дни смуты его тоже как птичку, щенка: ямка, гробик, и крестик кой сгнил быстрее чем отошла на небо душа. А после революции пропал как котёнок и слабовольный субтильный муж – так незаметно исчезает с земли лист опавший, сенная труха, скорлупа от пустого яйца в котором не зародился птенец.
  Но фаинка ото всех невзгод становилась только сильнее, и как бы не штормили мировые ураганы там за окнами, у крыльца или во вьюшке каминной трубы – а в доме всё равно сохранялся старинный уклад барской неспешности да степенства.
  Сколько я помню, у фаины всегда пахло житью. Не жизнью не житом – но чтото такое, объединяющее проросшее зерно с коровьим отёлом, похожее на счастливые сопли телёнка, которому в первый раз подсунули – не сам он губами достал – громадную мамкину сиську. А сверху с насеста насмешливо куры кудахчут – какой дурачок! – и немного припахивает залежалым лекарством. И ходики тихонько – тик… так… тик… так… тик
  На пятнадцатилетие я получил в подарок её любимое красное кресло с царскими вензелями. Сосед через улицу забрал себе жадно иерихонскую фисгармонию, и по-моему продал её за хорошие бабки. А Фаине Алексеевне достался железный памятник – не такой как она хотела мраморный – но с крестом и ангелом на хорошем месте, где цветы очень кучно растут и сирени кусты пхут густым ароматом.
                                       ===============================
 
  Я запоминаю только самые яркие сны. Иногда ночью предо мной разворачивается такое необыкновенное представление, что я даже спящий участвуя в нём, понимаю как красиво мне и всем остальным артистам играть в этих чудесных декорациях, как приятно парить на сонных волнах своего воображения, не чувствуя тела и страха – и гениально было описать себя наяву.
  Вот совсем недавно я приходил на местное кладбище; там добрые безглазые мертвецы поведали мне о призрачных границах жизни и смерти, о том что покойники мы здесь – а они живы. И эту великую тайну я утром из сна притащил в свою явь. Записал её на бумаге: но она оказалась такой нечитаемой мутью, что самому стало стыдно, тем более если кому рассказать.
  А кровавые битвы, в которых я геройски участвую, просто шедевры стратегии и тактики военной науки. Там один побивает десяток врагов безоружен – а коли при нём автомат, то и сотню, и тысячу, стреляя навскидку всегда точно в цель. Я вот так победил всех монголов, французов, фашистов; но проснувшись, мне становится горько от физической немощи дня – мне скучна эта серая явь, что с каждым мгновеньем словно крикливая обузная акушерка вытягивает меня из фантазий прекрасного сна.
  =================================
 
  Как разглядеть в маленьком ребёнке, что из него получится по прошествии лет? Вот я кручу его в руках как игрушку с ног на голову, а он только хохочет и брыкается, ещё больше заводясь со смехом от неизвестной мне кнопки. Так же и отец вертел меня под потолком, может тоже задумываясь, вырасту ль я для семьи добрым помощником и большой гордостью, или с хулиганистой юности начну скитаться по тюрьмам да казематам.
  Знать бы, где у них кнопка. Когда я был шкодливым мальцом, тогда всё мне казалось простым и милым – солнце светило потому что яркое, а снег оттого что зима. И никакие замутнения учёных наук не туманили мою русую голову – их тут же выдувал ветер, сверзаясь вместе со мной на лыжах с горы.
  А теперь мне, взрослому замудрённому мужику, нужно воспитывать собственного карапуза, но я – вот беда – уже давно позабыл, где у нас кнопка.
  ==================================
 
  Мне нравятся зелёные лупатые мыши. Они скачут по водоёму, легко прыгая с кувшинки на лотос, и при любой опасности ныряют в воду, хвостом помогая себе. Они часто насаживаются на рыбацкий крючок в погоне за червем, но он острый и безжалостный до крови рвёт мышиные губы, а бывает что и вспарывает животик. Тогда нужно просто приложить к ране травяной подорожник, слегка поплевав на него, и полежать кверху брюшком несколько дней на больничном.
  У мышей есть серые друзья береговые лягушки. Глазки у них бусинкой, но видят вдаль хорошо – и если на горизонте неба появляется кот, то смелые лягушата быстренько прыгают в норы земли, шустро перебирая своими ластами. Кот, видя такое неудачное дело, кошачий облом, с азартом бултыхается прямо вслед, забыв о своих ветвистых рогах. После удара об землю он потирает ушастую голову, призадумываясь – и тут же его крепкие копыта бьют по зелёной траве, стараясь выцарапать поживу. А лягушка уже в это время далеко пробегает по юрким ходам да секретным лазейкам, и дрожа от холода выглядывает из ямки на северном полюсе. Но откуда ни возьмись к ней на белых крылах подлетает бурый медведь, хватая за шкирку жёлтым клювастым носом, а потом в десять махов подняв над землёй, уносит в гнездо ко своим медвежатам.
  От кого я всё это знаю? мне рассказал об этом один занимательный двоешник, который вместо того чтоб учить неустанно уроки, выдумывает своё собственное природоведение.
 
 

© Copyright: юрий сотников, 2014

Регистрационный номер №0184077

от 27 января 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0184077 выдан для произведения:   У соседки нашей стоял в доме большой патефон. Так ли он называется, я не знаю – а в описании это высокий прямоугольный ящик с полукруглой арочной крышкой. По малолетству меня к нему взрослые не подпускали; но приходя в гости, я сам просил эту пожилую тётку завести свой громкоголосый сундук, у которого неизвестно откуда вдруг прорезывался голос. Я никогда не слышал иерихонскую трубу, но по рассказам моего деда она звучала так же многогласно, словно все соседи с нашей улицы одновременно запели из окон шаляпинскую блоху.
  Дед говорил, что когда-то давно, при царе горохе наверно, они под эту музычку танцевали. Если было тепло – лето там, или мягкая осень – то хозяйка фаина, бывшая помещица по сословию и по уменью себя подать в обществе, открывала зальные окна на улицу. Запев начинался с мелодии томной и романтической, как это бывало на великосветских балах, где дамы кринолинены а кавалеры под надзором полковника – там быстро шпорами не пощёлкаешь. Но для мужицких сапогов и бабьих кожаных галош такая симфония не совсем подходяща – и народ просил народную, голенастую, гопака иль комаринского. Горделивая своей знатью соседка поначалу обижалась, даже как-то целых два месяца, в самые погожие дни окон не открывала; но потом сама же соскучилась и чуть ли не вприсядку выскочила в круг с мужиками.
  Зимой она приглашала в свой дом. Но не всех, а лишь кого уважала, любимцев. И если кто сморкался на землю в две ноздри, иль не мог тихонько без захлёба слизнуть горячий чай с блюдечка – тот всегда оставался за порогом. Потому что память у фаины была хорошая, и манеры каждого ей знакомца она помнила как рецепт любимых печенюшек к чаю. Готовить большое долгое вареное жареное она не умела; а вот печиво почему-то ей нравилось, и не просто поесть, а именно приложить к нему руку, со сладким самой потрудиться. Когда угощенье выставлялось на стол под горячий пышущий самовар, хозяйка распахнув объятия кланялась всем, то ли в шутку то ли всерьёз – и садила себя будто купчиха кустодиева в чёрное резное обитое алым бархатом кресло. Но не дай бог, если кто из потешки в него по незнанию плюхнется. Однажды такое случилось: и парень тот был не дурак, и манеры да стать – он даже нравился ей как мужчина. А вот после этого казуса, глупости детской, фаина иначе как хамом его уже не звала.
  Раз уж речь зашла о симпатиях, то надо затронуть и семейное предание сей рабочекрестьянской помещицы. Перед самой революцией её, едва лишь взрослеющую девицу, позвал замуж благородный кузён. И видно, что фаина блистала красой, раз в неё влюбился даже двоюродный брат. Тогда такие породистые браки были в сословной среде популярны; но младенец родился уродом и как мотылёк протянул на земле две недели. Закопали в дни смуты его тоже как птичку, щенка: ямка, гробик, и крестик кой сгнил быстрее чем отошла на небо душа. А после революции пропал как котёнок и слабовольный субтильный муж – так незаметно исчезает с земли лист опавший, сенная труха, скорлупа от пустого яйца в котором не зародился птенец.
  Но фаинка ото всех невзгод становилась только сильнее, и как бы не штормили мировые ураганы там за окнами, у крыльца или во вьюшке каминной трубы – а в доме всё равно сохранялся старинный уклад барской неспешности да степенства.
  Сколько я помню, у фаины всегда пахло житью. Не жизнью не житом – но чтото такое, объединяющее проросшее зерно с коровьим отёлом, похожее на счастливые сопли телёнка, которому в первый раз подсунули – не сам он губами достал – громадную мамкину сиську. А сверху с насеста насмешливо куры кудахчут – какой дурачок! – и немного припахивает залежалым лекарством. И ходики тихонько – тик… так… тик… так… тик
  На пятнадцатилетие я получил в подарок её любимое красное кресло с царскими вензелями. Сосед через улицу забрал себе жадно иерихонскую фисгармонию, и по-моему продал её за хорошие бабки. А Фаине Алексеевне достался железный памятник – не такой как она хотела мраморный – но с крестом и ангелом на хорошем месте, где цветы очень кучно растут и сирени кусты пхут густым ароматом.
                                       ===============================
 
  Я запоминаю только самые яркие сны. Иногда ночью предо мной разворачивается такое необыкновенное представление, что я даже спящий участвуя в нём, понимаю как красиво мне и всем остальным артистам играть в этих чудесных декорациях, как приятно парить на сонных волнах своего воображения, не чувствуя тела и страха – и гениально было описать себя наяву.
  Вот совсем недавно я приходил на местное кладбище; там добрые безглазые мертвецы поведали мне о призрачных границах жизни и смерти, о том что покойники мы здесь – а они живы. И эту великую тайну я утром из сна притащил в свою явь. Записал её на бумаге: но она оказалась такой нечитаемой мутью, что самому стало стыдно, тем более если кому рассказать.
  А кровавые битвы, в которых я геройски участвую, просто шедевры стратегии и тактики военной науки. Там один побивает десяток врагов безоружен – а коли при нём автомат, то и сотню, и тысячу, стреляя навскидку всегда точно в цель. Я вот так победил всех монголов, французов, фашистов; но проснувшись, мне становится горько от физической немощи дня – мне скучна эта серая явь, что с каждым мгновеньем словно крикливая обузная акушерка вытягивает меня из фантазий прекрасного сна.
  =================================
 
  Как разглядеть в маленьком ребёнке, что из него получится по прошествии лет? Вот я кручу его в руках как игрушку с ног на голову, а он только хохочет и брыкается, ещё больше заводясь со смехом от неизвестной мне кнопки. Так же и отец вертел меня под потолком, может тоже задумываясь, вырасту ль я для семьи добрым помощником и большой гордостью, или с хулиганистой юности начну скитаться по тюрьмам да казематам.
  Знать бы, где у них кнопка. Когда я был шкодливым мальцом, тогда всё мне казалось простым и милым – солнце светило потому что яркое, а снег оттого что зима. И никакие замутнения учёных наук не туманили мою русую голову – их тут же выдувал ветер, сверзаясь вместе со мной на лыжах с горы.
  А теперь мне, взрослому замудрённому мужику, нужно воспитывать собственного карапуза, но я – вот беда – уже давно позабыл, где у нас кнопка.
  ==================================
 
  Мне нравятся зелёные лупатые мыши. Они скачут по водоёму, легко прыгая с кувшинки на лотос, и при любой опасности ныряют в воду, хвостом помогая себе. Они часто насаживаются на рыбацкий крючок в погоне за червем, но он острый и безжалостный до крови рвёт мышиные губы, а бывает что и вспарывает животик. Тогда нужно просто приложить к ране травяной подорожник, слегка поплевав на него, и полежать кверху брюшком несколько дней на больничном.
  У мышей есть серые друзья береговые лягушки. Глазки у них бусинкой, но видят вдаль хорошо – и если на горизонте неба появляется кот, то смелые лягушата быстренько прыгают в норы земли, шустро перебирая своими ластами. Кот, видя такое неудачное дело, кошачий облом, с азартом бултыхается прямо вслед, забыв о своих ветвистых рогах. После удара об землю он потирает ушастую голову, призадумываясь – и тут же его крепкие копыта бьют по зелёной траве, стараясь выцарапать поживу. А лягушка уже в это время далеко пробегает по юрким ходам да секретным лазейкам, и дрожа от холода выглядывает из ямки на северном полюсе. Но откуда ни возьмись к ней на белых крылах подлетает бурый медведь, хватая за шкирку жёлтым клювастым носом, а потом в десять махов подняв над землёй, уносит в гнездо ко своим медвежатам.
  От кого я всё это знаю? мне рассказал об этом один занимательный двоешник, который вместо того чтоб учить неустанно уроки, выдумывает своё собственное природоведение.
 
 
Рейтинг: 0 185 просмотров
Комментарии (2)
Денис Маркелов # 27 января 2014 в 15:14 0
Хороший стиль. Красочно, ярко, красиво
юрий сотников # 28 января 2014 в 18:25 0
Благодарю вас за отзыв

 

Популярная проза за месяц
158
В плену у моря... 28 августа 2017 (Анна Гирик)
137
129
109
107
Синее море 25 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
Ловец жемчуга 28 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
99
98
93
92
89
88
86
86
85
81
78
78
76
75
72
72
ПРИНЦ 29 августа 2017 (Елена Бурханова)
72
Только Ты! 17 сентября 2017 (Анна Гирик)
72
71
71
Песочный замок 6 сентября 2017 (Аида Бекеш)
65
64
63