ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Мне холодно, мама

Мне холодно, мама

22 февраля 2013 - Наталья Корнилова
article118905.jpg

 

 

Заседание суда пришлось перенести  опять на неделю. Дело, совершенно понятное и такое банально простое с точки зрения доказательной базы, для адвоката было совершенно бесперспективным, а он опять попросил перерыв для выяснения каких-то обстоятельств. С его точки зрения, следствие было проведено поверхностно.

И присяжные, и свидетели, и просто зеваки, которыми было до краев заполнено здание, разочарованно вздохнули и стали потихоньку покидать зал заседаний. Недовольный прокурор, безразличный судья первыми шмыгнули в дверь с надписью «Служебный вход».

— Зачем вам это? — тихо и обреченно бросила в сторону обвиняемая, проходя под конвоем мимо адвоката, пожилого, сутулого и довольного тем, что у него есть еще неделя на выруливание ситуации. — Не хочу ничего я.

Тот не ответил, сложил в папку все документы и отдельные листочки с пометками и отправился к выходу вместе со всей аудиторией.

— И вы еще ее защищаете?! — ворчали бабки из толпы, нехотя пропуская совсем поникшего, казалось, адвоката.

— И-и-и-эх, уважаемый Сергей Васильевич, ничего у вас не получится, уверяю, — взял защитника под локоток старик, бывший учитель Анжелы, против которой теперь свидетельствовал. — Она всегда жестокой была, слишком прямолинейной, грубой. Все к этому шло, все шло, да мы вот как-то, получается, не видели… Эх, девка, девка…

Только один человек оставался на месте.  У окна, притаившись возле бархатной тяжелой занавески,  безмолвно, сквозь пелену прозрачных как воздух слез, рыдала, наблюдая за всем происходящим, женщина. Она шептала заклинание-мольбу такой силы, что в помещении вот-вот могла разразиться гроза от напряжения, исходящего от силуэта этой несчастной, совсем еще молодой матери подсудимой.

— Гос-по-ди по-мо-ги ей…

Так или иначе, ситуация складывалась против девушки с каждым новым свидетелем, даже с теми, кого привел в суд опытный Сергей Васильевич, адвокат с большим стажем, не привыкший проигрывать процессы.

Сама обвиняемая призналась так просто во всем, что и нечего было копать: просто, мол, ненавидела погибшую всю жизнь, просто взяла мышьяк, который всегда был под руками, просто подсыпала и ушла в институт. Почему целый день не звонила? А чего звонить, если знала, что уже некому — так она пояснила.

— Зачем, зачем ты так просто все объяснешь, милая… — шептала мать и физически ощущала контуры своего, трепыхающегося как у загнанной лани, сердца. Она поймала себя на мысли о том, что сейчас чувствует сердечную боль, наверное, так же, как это бывает, когда ампутируют ноги, а больной жалуется на дикие судороги в отсутствующих конечностях.

— Она ни с кем не дружила, у нее и друзей-то не было. Она такая высокомерная, только о себе думает… — говорила одноклассница Анжелы  Инка. — Да ей всегда все равно было, кто стоит у нее на пути, всегда шла по трупам ради… А когда этот Валера появился на горизонте, вообще, стало на все наплевать. Дядь Петя когда умер, она совсем обнаглела, стала Николаевну, мать,  доставать…

— Эх, ты, бессовестная… — Анна Николаевна не могла возразить, она, не в силах произнести вслух свои возражения, просто тихо ненавидела эту рыжую девушку-соседку, которую не раз угощала пирожками и которой ее Анжелочка постоянно давала списывать алгебру. — Зачем же ты ее топишь, дочку мою…

И учителя осуждали, и сокурсники возмущались, и судья смотрел с нескрываемой ненавистью на ее дочь. И прятал глаза в пол Валерка, которого Анжела обожала больше нее, матери, в сто раз больше. Теперь он говорил то же, что и все: что не ожидал такого от своей девушки, что осуждает и не находит никакого оправдания такому жестокому убийству, что, мол, не было бы счастья, да несчастье помогло разоблачить гнилую суть человека, с которым он едва не соединил свою судьбу.

Все, все, все до одного если и не говорили вслух, то смотрели на подсудимую так нехорошо, так плохо, что Анна пыталась перехватить их взгляды, развернуть их лица к себе. Она как маг теперь взглядом пыталась примагнитить к себе внимание тех, кто так ненавидел ее дочь.

— Господи, Господи, Господи, умоляю!!! Ты можешь все — не наказывай ее, прости-и-и! Прости ее, умоляю! Мне, мне отдай ее грехи, спаси ее, не дай ей погибнуть, Господи! Милостивы-ы-ы-ы-ый… — рыдала она.

Никому не было дела до нее. Все ее, мать, просто жалели. Все говорили какую-то ерунду про материнское сердце, про то, что грудью кормила, кашу варила, пеленала, потом одевала и обувала… Причем тут это, люди?! Что ж вы губите такую тоненькую, маленькую мою девочку?! Простите ее, Христа ради! — умоляла самая несчастная на том и на этом свете женщина, Анна Николаевна. — Вы простите, и вам простят… Не судите да несудимы будете…

Когда адвокат, прокашлявшись, стал очень активно оправдывать свою подзащитную и перечислять причины, породившие конфликт, Анна была уверена — наконец-то сейчас все поймут мотивы, одобрительно закивают головами. А присяжные проникнутся и оправдают  ее девочку, которая вот уже полгода сидит за решеткой, спит на твердом топчане под тонким и грубым грязным одеялом, без подушки. Разве можно назвать подушкой то, что комком лежит под ее кучерявой головкой…

«Как назло…» — думала Анна. — «Как назло,  присяжные — одни пожилые женщины почти… да еще этот отставник, сталинец, наверное… да девушка совсем молодая какая-то для такого серьезного дела, как суд. Губы у нее тонкие, злые…

— Анжела окончила школу с серебряной медалью… — говорил с чувством адвокат, и Анна  кивала, кивала одобрительно. — Не имеет судимости, не нарушала… — Сергей Васильевич продолжал, и Анна Николаевна шептала: «Ну, да, ну, конечно, какие же у Анжелочки судимости…»

— Анжеле не хватало душевного тепла, взаимопонимания…  она тяжело перенесла смерть отца, а недавно узнала, что ее мать собирается выйти замуж за другого человека. Появление в доме гражданина Петровского очень ранило чувства девушки, окончательно расшатало ее психику…

— Да, да, это я, это я сама виновата, это так… гражданин Петровский… — подтверждала беззвучно Анна.

А другие свидетели, как назло, тут же начинали перечить, говорили прямо противоположное словам защитника. Не слыша его речи, они входили по одному в зал и все как один свидетельствовали, что родители опекали и обожали свою дочь, что Петровский старался заменить отца, баловал, ни в чем не отказывал Анжеле, что лучшую и большую комнату в квартире отдали ей, дочери. Что кормили, поили, обучали в престижном вузе, что модничала она, что машину ей подарили…

И опять все выворачивалось против ее дочери, которая с отрешенным видом сидела в клетке. Анне Николаевне хотелось подойти и обнять ее колени, которые крупной дрожью беспрерывно подпрыгивали под худенькими ладошками девушки.

О погибшей, как сговорились, все вещали с таким теплом, плакали, жалели, столько хорошего ни один из свидетелей при жизни о ней не говорил, а сейчас…

Анне так хотелось догнать теперь всех, развернуть всю толпу, встать перед ними на колени, кричать им: «Люди добрые! Что же вы делаете?! Вы же сами матери, дочери, отцы… Пожалейте! Как же ей там плохо, вы же все в теплых постелях сегодня ночь проведете, а она…» Но важнее было быть теперь рядом с дочерью.

И Анна, как всегда, последовала за ней…

Она подождала, когда Анжела, тяжело вздохнув, присела на край деревянных нар, потом прилегла и натянула на себя это вонючее серое одеяло. Потом  Анна привычным за эти полгода движением потерла свои ладони, веря в то, что они могут стать теплыми,  и нежно подложила их под голову дочери.

— Мама… — прошептала и заплакала Анжелика. — Прости… ма-мочка моя… Мне холодно, мама…

— Не плачь, не плачь, моя зайка… все будет хорошо… адвокат хороший, он сейчас будет стараться, он еще поговорит с кем-нибудь… с бабушкой, с папиной мамой…  она расскажет, как я сама во всем виновата была… Она расскажет, что я тебя плохо любила, что тебе тепла материнского не хватало, что ты… не плачь, доченька… Сергей Васильевич правильно сказал  — я тебя провоцировала, не захотела разменивать квартиру, что носила с работы этот проклятый мышьяк, что отрава в доме была на каждом шагу, потому что я работаю в санстанции, ношу с собой домой свою «работу»… что гражданин Петровский тебя обижал, унижал, что… спи, доченька, спи… скоро все это закончится, тебя отпустят, простят. А я тебя простила… Я и не обижалась. И Бог простит, я прошу его об этом каждую секундочку, честное слово. Ты правильно сказала, что я тебя довела до нервного срыва, ругала тебя, не понимала. Ты же не кого-то убила, а меня, маму… А это наши дела, мы-то с тобой всегда разберемся… ты спи, спи, милая… утомилась… Ты знаешь, какая сила у маминой молитвы?! У-у-у-у!!! Очень! Очень! Простят тебя, простят, вот увидишь…И Валера твой тебя простит, не печалься. Это он по слабости своей такое наговорил, он тебя любит. И жить вам есть теперь где, все хорошо, все хорошо, дочечка…

Анжела согрелась. Подушка-огрызок казалась ей мягкими мамиными ладонями, и она уснула…

 Во сне виделись мамины добрые глаза, пронзительно голубые, а руки ее она буквально ощущала физически. И от этого снилось каждую ночь что-то совсем не тюремное, а домашнее, теплое и даже веселое, родное-родное, и это помогало переживать следующий тяжелый день.

***

— Ну, это ж надо… — полушепотом возмущались люди, покидая зал суда. — Этот пройдоха адвокат выгородил ее, все-таки. Вот умеет, вот умеет… Нарыл-таки всяких небылиц столько, что все дело перевернули вверх дном, с ног на голову! Где это видано, чтоб за убийство матери давали условно?! Безобразие…

 

© Copyright: Наталья Корнилова, 2013

Регистрационный номер №0118905

от 22 февраля 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0118905 выдан для произведения:

 

 

Заседание суда пришлось перенести  опять на неделю. Дело, совершенно понятное и такое банально простое с точки зрения доказательной базы, для адвоката было совершенно бесперспективным, а он опять попросил перерыв для выяснения каких-то обстоятельств. С его точки зрения, следствие было проведено поверхностно.

И присяжные, и свидетели, и просто зеваки, которыми было до краев заполнено здание, разочарованно вздохнули и стали потихоньку покидать зал заседаний. Недовольный прокурор, безразличный судья первыми шмыгнули в дверь с надписью «Служебный вход».

— Зачем вам это? — тихо и обреченно бросила в сторону обвиняемая, проходя под конвоем мимо адвоката, пожилого, сутулого и довольного тем, что у него есть еще неделя на выруливание ситуации. — Не хочу ничего я.

Тот не ответил, сложил в папку все документы и отдельные листочки с пометками и отправился к выходу вместе со всей аудиторией.

— И вы еще ее защищаете?! — ворчали бабки из толпы, нехотя пропуская совсем поникшего, казалось, адвоката.

— И-и-и-эх, уважаемый Сергей Васильевич, ничего у вас не получится, уверяю, — взял защитника под локоток старик, бывший учитель Анжелы, против которой теперь свидетельствовал. — Она всегда жестокой была, слишком прямолинейной, грубой. Все к этому шло, все шло, да мы вот как-то, получается, не видели… Эх, девка, девка…

Только один человек оставался на месте.  У окна, притаившись возле бархатной тяжелой занавески,  безмолвно, сквозь пелену прозрачных как воздух слез, рыдала, наблюдая за всем происходящим, женщина. Она шептала заклинание-мольбу такой силы, что в помещении вот-вот могла разразиться гроза от напряжения, исходящего от силуэта этой несчастной, совсем еще молодой матери подсудимой.

— Гос-по-ди по-мо-ги ей…

Так или иначе, ситуация складывалась против девушки с каждым новым свидетелем, даже с теми, кого привел в суд опытный Сергей Васильевич, адвокат с большим стажем, не привыкший проигрывать процессы.

Сама обвиняемая призналась так просто во всем, что и нечего было копать: просто, мол, ненавидела погибшую всю жизнь, просто взяла мышьяк, который всегда был под руками, просто подсыпала и ушла в институт. Почему целый день не звонила? А чего звонить, если знала, что уже некому — так она пояснила.

— Зачем, зачем ты так просто все объяснешь, милая… — шептала мать и физически ощущала контуры своего, трепыхающегося как у загнанной лани, сердца. Она поймала себя на мысли о том, что сейчас чувствует сердечную боль, наверное, так же, как это бывает, когда ампутируют ноги, а больной жалуется на дикие судороги в отсутствующих конечностях.

— Она ни с кем не дружила, у нее и друзей-то не было. Она такая высокомерная, только о себе думает… — говорила одноклассница Анжелы  Инка. — Да ей всегда все равно было, кто стоит у нее на пути, всегда шла по трупам ради… А когда этот Валера появился на горизонте, вообще, стало на все наплевать. Дядь Петя когда умер, она совсем обнаглела, стала Николаевну, мать,  доставать…

— Эх, ты, бессовестная… — Анна Николаевна не могла возразить, она, не в силах произнести вслух свои возражения, просто тихо ненавидела эту рыжую девушку-соседку, которую не раз угощала пирожками и которой ее Анжелочка постоянно давала списывать алгебру. — Зачем же ты ее топишь, дочку мою…

И учителя осуждали, и сокурсники возмущались, и судья смотрел с нескрываемой ненавистью на ее дочь. И прятал глаза в пол Валерка, которого Анжела обожала больше нее, матери, в сто раз больше. Теперь он говорил то же, что и все: что не ожидал такого от своей девушки, что осуждает и не находит никакого оправдания такому жестокому убийству, что, мол, не было бы счастья, да несчастье помогло разоблачить гнилую суть человека, с которым он едва не соединил свою судьбу.

Все, все, все до одного если и не говорили вслух, то смотрели на подсудимую так нехорошо, так плохо, что Анна пыталась перехватить их взгляды, развернуть их лица к себе. Она как маг теперь взглядом пыталась примагнитить к себе внимание тех, кто так ненавидел ее дочь.

— Господи, Господи, Господи, умоляю!!! Ты можешь все — не наказывай ее, прости-и-и! Прости ее, умоляю! Мне, мне отдай ее грехи, спаси ее, не дай ей погибнуть, Господи! Милостивы-ы-ы-ы-ый… — рыдала она.

Никому не было дела до нее. Все ее, мать, просто жалели. Все говорили какую-то ерунду про материнское сердце, про то, что грудью кормила, кашу варила, пеленала, потом одевала и обувала… Причем тут это, люди?! Что ж вы губите такую тоненькую, маленькую мою девочку?! Простите ее, Христа ради! — умоляла самая несчастная на том и на этом свете женщина, Анна Николаевна. — Вы простите, и вам простят… Не судите да несудимы будете…

Когда адвокат, прокашлявшись, стал очень активно оправдывать свою подзащитную и перечислять причины, породившие конфликт, Анна была уверена — наконец-то сейчас все поймут мотивы, одобрительно закивают головами. А присяжные проникнутся и оправдают  ее девочку, которая вот уже полгода сидит за решеткой, спит на твердом топчане под тонким и грубым грязным одеялом, без подушки. Разве можно назвать подушкой то, что комком лежит под ее кучерявой головкой…

«Как назло…» — думала Анна. — «Как назло,  присяжные — одни пожилые женщины почти… да еще этот отставник, сталинец, наверное… да девушка совсем молодая какая-то для такого серьезного дела, как суд. Губы у нее тонкие, злые…

— Анжела окончила школу с серебряной медалью… — говорил с чувством адвокат, и Анна  кивала, кивала одобрительно. — Не имеет судимости, не нарушала… — Сергей Васильевич продолжал, и Анна Николаевна шептала: «Ну, да, ну, конечно, какие же у Анжелочки судимости…»

— Анжеле не хватало душевного тепла, взаимопонимания…  она тяжело перенесла смерть отца, а недавно узнала, что ее мать собирается выйти замуж за другого человека. Появление в доме гражданина Петровского очень ранило чувства девушки, окончательно расшатало ее психику…

— Да, да, это я, это я сама виновата, это так… гражданин Петровский… — подтверждала беззвучно Анна.

А другие свидетели, как назло, тут же начинали перечить, говорили прямо противоположное словам защитника. Не слыша его речи, они входили по одному в зал и все как один свидетельствовали, что родители опекали и обожали свою дочь, что Петровский старался заменить отца, баловал, ни в чем не отказывал Анжеле, что лучшую и большую комнату в квартире отдали ей, дочери. Что кормили, поили, обучали в престижном вузе, что модничала она, что машину ей подарили…

И опять все выворачивалось против ее дочери, которая с отрешенным видом сидела в клетке. Анне Николаевне хотелось подойти и обнять ее колени, которые крупной дрожью беспрерывно подпрыгивали под худенькими ладошками девушки.

О погибшей, как сговорились, все вещали с таким теплом, плакали, жалели, столько хорошего ни один из свидетелей при жизни о ней не говорил, а сейчас…

Анне так хотелось догнать теперь всех, развернуть всю толпу, встать перед ними на колени, кричать им: «Люди добрые! Что же вы делаете?! Вы же сами матери, дочери, отцы… Пожалейте! Как же ей там плохо, вы же все в теплых постелях сегодня ночь проведете, а она…» Но важнее было быть теперь рядом с дочерью.

И Анна, как всегда, последовала за ней…

Она подождала, когда Анжела, тяжело вздохнув, присела на край деревянных нар, потом прилегла и натянула на себя это вонючее серое одеяло. Потом  Анна привычным за эти полгода движением потерла свои ладони, веря в то, что они могут стать теплыми,  и нежно подложила их под голову дочери.

— Мама… — прошептала и заплакала Анжелика. — Прости… ма-мочка моя… Мне холодно, мама…

— Не плачь, не плачь, моя зайка… все будет хорошо… адвокат хороший, он сейчас будет стараться, он еще поговорит с кем-нибудь… с бабушкой, с папиной мамой…  она расскажет, как я сама во всем виновата была… Она расскажет, что я тебя плохо любила, что тебе тепла материнского не хватало, что ты… не плачь, доченька… Сергей Васильевич правильно сказал  — я тебя провоцировала, не захотела разменивать квартиру, что носила с работы этот проклятый мышьяк, что отрава в доме была на каждом шагу, потому что я работаю в санстанции, ношу с собой домой свою «работу»… что гражданин Петровский тебя обижал, унижал, что… спи, доченька, спи… скоро все это закончится, тебя отпустят, простят. А я тебя простила… Я и не обижалась. И Бог простит, я прошу его об этом каждую секундочку, честное слово. Ты правильно сказала, что я тебя довела до нервного срыва, ругала тебя, не понимала. Ты же не кого-то убила, а меня, маму… А это наши дела, мы-то с тобой всегда разберемся… ты спи, спи, милая… утомилась… Ты знаешь, какая сила у маминой молитвы?! У-у-у-у!!! Очень! Очень! Простят тебя, простят, вот увидишь…И Валера твой тебя простит, не печалься. Это он по слабости своей такое наговорил, он тебя любит. И жить вам есть теперь где, все хорошо, все хорошо, дочечка…

Анжела согрелась. Подушка-огрызок казалась ей мягкими мамиными ладонями, и она уснула…

 Во сне виделись мамины добрые глаза, пронзительно голубые, а руки ее она буквально ощущала физически. И от этого снилось каждую ночь что-то совсем не тюремное, а домашнее, теплое и даже веселое, родное-родное, и это помогало переживать следующий тяжелый день.

***

— Ну, это ж надо… — полушепотом возмущались люди, покидая зал суда. — Этот пройдоха адвокат выгородил ее, все-таки. Вот умеет, вот умеет… Нарыл-таки всяких небылиц столько, что все дело перевернули вверх дном, с ног на голову! Где это видано, чтоб за убийство матери давали условно?! Безобразие…

 

Рейтинг: +7 381 просмотр
Комментарии (7)
Юрий Ишутин ( Нитуши) # 22 февраля 2013 в 14:01 +1
Сильно...И комментировать что-то трудно...Очень сильно написано.
Наталья Корнилова # 22 февраля 2013 в 19:24 +2
Юра, спасибо!
Галина Карташова # 23 февраля 2013 в 20:06 +2
Очень двойственное отношение. Сила и всепрощение материнской любви - с одной стороны. И ничем не оправданное преступление со стороны дочери - с другой. Два разнополюсных заряда, которые вызывают искру.

С огромным удовольствием вновь обращаюсь к Вашему творчеству.
Наталья Корнилова # 23 февраля 2013 в 22:25 +2
Галина, спасибо большое за внимание :)
Анна Магасумова # 24 февраля 2013 в 19:54 +2
Молитва матери имеет огромную силу даже с того света. 38
Валентина Егоровна Серёдкина # 25 февраля 2013 в 18:08 0
rose Спасибо, rose Наталья... rose
Тема - Родители и дети - всегда
актуальна... Скорбь и боль не покидают...
Успехов в творчестве и вдохновения...
С уважением, Валентина... 38
kvitka dusha # 3 марта 2013 в 07:23 0

В октябре прошлого, 2012 года, брат, наркоман, зверски убил семью брата, жену, 23 лет, и 2-х деток, 3-х летнюю девочку и 2-х годовалового мальчика, третий, 8-ми месячный малыш просто чудом остался жив, так как спал в дальней комнате.....
Накануне вечером он, брат, попросился переночевать у брата. Утром его покормили, и, хозяин дома, брат этого наркомана, ушел на учёбу........
Видавшие виды полицейские, прибывшие на место преступления, были в шоке от увиденного в доме....-все до единой жертвы были просто искромсаны от ножевых ранений......

"Матери......"


Взрастила всех, родная, их под сердцем,
Сплетаясь жизнью с каждым изнутри,
Ведя за руку к Богу с малолетства,
Вложила в каждого частичку от души.
Коленки сбитые любовью исцеляла,
Щадила детские сердечки от невзгод,
И вместе с ними сопереживала
Паденья горькие и сладостный полёт..
Благословением своим не разделяла,
Молясь к Всевышнему о милости в ночи,
В надежде Господу детей своих вверяла,
Теперь душа твоя застыла и, молчит...
Нет слов таких, чтоб боль переживаний
Утешить мать смогли бы хоть чуть-чуть,
Всей сутью Матери -убийце покаяние,
Вдовцу - в глаза, без горя не взглянуть...
Не знаем мы, что чувствовала Ева,
Какую скорбь испытывал Господь,
Когда рождённый женщиною первый
Убить осмелился родную свою плоть..
Всех убиенных кровь к Отцу стенает,
Умершим в Боге- царственный чертог,
Но, и убийцу с покаяньем ожидает
Любовь Христа, и Справедливый Бог..
Не поддаётся разум осмысленью
Его путей, вердиктов приговор,
Но Иисусом, показав Его смиренье,
Убийство Сына не вменил виной в укор..
Поверь, любимая, созвучно твоё горе
Его страданиям, Он знает обо всём,
Утешься, милая, сознанием, что вскоре
Взойдём к Отцу, где радость обретём!
Не будет там, мы точно это знаем,
Тех скорбных слёз от горестных потерь,
И ты, и я, мы- вместе уповаем,
На Царства Божьего распахнутую Дверь!!

 

Популярная проза за месяц
158
В плену у моря... 28 августа 2017 (Анна Гирик)
137
129
109
107
Синее море 25 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
Ловец жемчуга 28 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
99
98
94
92
89
88
86
86
85
81
78
78
76
75
72
72
ПРИНЦ 29 августа 2017 (Елена Бурханова)
72
Только Ты! 17 сентября 2017 (Анна Гирик)
72
71
71
Песочный замок 6 сентября 2017 (Аида Бекеш)
65
64
63