Менка

Рассказ

Шура Старцева возвращалась в Ростов с менки, с Кубани. Ездила она с двумя соседками: армянкой Тамарик Айвазян, которую все на улице звали по-русски Тамарой, и Лизой Шерстобитовой, молодой тридцатитрёхлетней женщиной, получившей недавно похоронку на мужа, погибшего где-то на Западной Украине под Львовом.

До Кущёвки добирались на перекладных, а последние десять километров до станции и вовсе отмахали пёхом, на своих двоих, таща на спине тяжёлые оклунки с выменянными продуктами. Было начало июля. Солнце палило немилосердно, выжигая траву в степи, дождей не было давно, земля основательно подсохла, а местами даже потрескалась. Шагать по укатанной гужевыми повозками и автомашинами грунтовке было легко.

Елизавета всю дорогу вздыхала, вспоминая мимолётную встречу в одном из хуторов с бравым техником-интендантом первого ранга, которого по настоящему очаровала молодая симпатичная вдова… Шура с Тамарой Айвазян решительно осудили соседку, ну да что с них взять? Завидуют попросту, больше ничего. На самих-то никто и не глянет, разве какой-нибудь зубоскал шоферюга из тыловых в промасленном комбинезоне и старой, вытертой до белизны пилотке. Заезжены бабёнки долгим предвоенным замужеством, особенно Шурка Старцева, которую, по слухам, суровый, любивший выпить мужик, Николай, бил смертным боем. И на женщин-то соседки уже не похожи – как ломовые кобылы! Так думала о своих спутницах Елизавета.

Придя на станцию, забитую всевозможным народом, среди которого мелькали и стриженые головы призывной молодежи, и чубы мобилизованных кубанских казаков и белые платки баб, и пилотки красноармейцев, ростовчанки быстро сориентировались в этом море, узнали во сколько ближайший поезд на Ростов. До него было ещё часа два с лишним. Практичная армянка Тамарик Айвазян, у которой оставались ещё кое-какие нераспроданные вещи, предложила сходить на местный рынок: может, повезёт обменять и их. По одной – две тряпки было и у Александры с Лизой. Подхватив котомки, втроём двинулись по направлению, указанному встречными колхозницами.

Кущёвский рынок был не очень большой, но, по воскресному, шумный. Вдоль продуктовых рядов толкалась основная масса покупателей. Приценивались к овощам и фруктам, пробовали на вкус колбасу и брынзу, просили взвесить, старательно мяли возле уха полосатые арбузы, определяя – спелый ли? Было много солдат и пассажиров со станции, бежецев и эвакуированных. Тут же ходили дородные лотошницы в фартуках, продавали горячие домашние пирожки с картошкой и капустой. Горожанки, так же, как и Шура Старцева с подругами, прибывшие на менку, дефилировали из конца в конец рынка, держа в руках вещи и на все лады расхваливая товар. Шныряли в толпе какие-то юркие, как вьюны, подозрительные личности в надвинутых на самые глаза кепарях, с пожёванной папироской в углу рта. Оценивающе оглядывали встречных, примеряясь к карманам и сумках…

В вещевом ряду было поспокойнее. Продавцы скучали за прилавками, отгоняя мух свёрнутой в трубку газетой. Кое-кто, не выдержав вынужденного безделья, просил соседей присмотреть за товаром, брал в руки какой-нибудь пиджак или пальто и пускался в «свободное плавание» по бурлящему морю продовольственного сектора. Так можно было быстрее продать или выменять вещь и вернуться за следующей.

Шура с подругами разложили свой нехитрый товар на одном прилавке. У Лизы ещё оставались мужнины туфли и брюки, у Александры зимняя вязаная кофта, у Тамарик Айвазян целая куча детского, из которого её ребятишки давно выросли, и постельное бельё. Торговля шла ни шатко ни валко, как и у остальных продавцов. За час ростовчанки выменяли на продукты всего по одной вещи, армянка Айвазян, в придачу к детскому платьицу, ещё и пододеяльник – ей повезло больше. Зато за это время перезнакомились почти со всем рядом, в большинстве это были землячки – свои бабы из Ростова, Батайска, Азова. Наговорившись вволю, узнав последние сводки с фронта и другие новости, вскоре засобирались на станцию.

Внимание Александры привлёк какой-то переполох в толпе: двое местных мужиков-колхозников в телогрейках гнались за третьим – молодым, простоволосым парнем с подбритыми по моде висками, в городской коричневой курточке на молнии – москвичке, с мягким, широким воротником рубашки поверху, в коверкотовых, широкого покроя брюках, с отворотами внизу.

– Держи! Держи, хлопцы! Уйдёт подлюка! – азартно орал один мужик, ожесточённо работая локтями.

Парень, ловко лавируя в густой толпе, далеко оторвался от преследователей, но тут подключился базарный народ.

– Вор! Мужики, имай вора! – крикнула одна толстющая, как сапетка, кушёвская баба-казачка, торговавшая самогонкой на разлив.

Какой-то военный в фуражке с чёрным околышем, с вещмешком за плечом, ловко подставил пробегавшему мимо парню подножку. Тот кубарем покатился под ноги зевакам. Вовремя подоспевшие преследователи в фуфайках крепко схватили упавшего парня за руки, подняли с земли.

– Жулик, гроши украл! – заорал дурным голосом первый, – пожилой чубатый казак, и схватил пойманного за грудки, так что у того затрещала и полезла сзади по швам москвичка. – Где гаманець, курва, что у моей бабы потянул? Душу выну!

– Гражданы, гражданы, спокойно! – предостерегающе поднял вверх руки молодой парень, во рту у которого при разговоре, хищно поблёскивала золотая фикса – своеобразная уркаганская визитка. – Нету у меня кошелька, не верите – обыщите! И вызывайте лягавых, они разберутся.

Казак в телогрейке стал тщательно ощупывать карманы задержанного. Нагнувшись, проверил даже в носках.

– И впрямь немае, – растерянно протянул он.

– Своим сообщникам успел сбросить, подлец, – крикнул какой-то поднатчик-провокатор. – Мужики, что смотрите? Бей мазурика!

Сразу же, как по команде, на парня обрушился град ударов. Он жалобно вскрикнул, обхватив голову руками, присел на корточки. Его повалили на землю, стали лупить ногами.

– А ну, расступись, православные! – заорал какой-то пьяный, с увесистым колом в руках врезаясь в толпу, бьющую вора.

Народ отхлынул от лежачего, как морская волна во время отлива. Парень уже не кричал, а только тихонько, по-собачьи, скулил, лёжа в изнеможении на спине. Разбитое в красную смятку лицо его было страшно.

– И-эх, дубинушка, ухнем! – с хищной волчиной улыбкой крякнул подгулявший базарный пропойца и с маху опустил своё страшное оружие на голову вора.

Послышался звук лопнувшего расколотого кавуна. Бабы, завизжав, как резаные, бросились во все стороны от места побоища. Некоторые на ходу мелко крестились.

– Убил хлопчика, окаянный! – послышался запоздалый, осуждающий выкрик какой-то пожилой, закутанной до глаз белой косыной, кубанской казачки.

Тамарик Айвазян начала поспешно собирать в узел разложенные по прилавку вещи.

– Ой, бабоньки, бежим отсюда скорей! Сейчас милиции понабежит со свистками – плохо нам будет.

Александра с Лизой тоже по быстрому собрались и в компании с остальными торговками, с которыми познакомились на рынке, поспешили на станцию.

Пассажирский поезд «Тбилиси – Москва» пришёл с большим опозданием. Он был набит битком и невыспавшиеся, охрипшие от ругани проводники, ожесточённо отбиваясь от штурмующей вагоны толпы мешочников, брали только пассажиров с билетами. Вскоре раздался отчаянный гудок паровоза и состав тронулся. Следующий рейс был только к утру.

– А как же завтра на работу, девки? Опоздаем – посодют, – испуганно обвела женщин потемневшим взглядом Лиза Шерстобитова. Она, как и Александра Старцева, трудилась на «Ростсельмаше».

Решили ехать во что бы то ни стало. Одна из новых знакомых, бойкая пробивная бабёнка из Таганрога, смоталась на запасные пути и вскоре вернулась с радостным известием:

– Пошли за мной, девчата, там, за водокачкой, товарняк с открытыми платформами стоит. Я у стрелочника спросила, сказал, скоро будет отправляться. Пойдёмте. Скинемся, сопровождающему на лапу сунем, – до Ростова довезёт.

Шумной суетливой бригадой, с сумками, узлами и мешками, женщины быстро нашли нужный состав, договорились со старшим экспедитором. Тот вначале для виду отнекивался, но, получив две бутылки доброго кубанского первача и изрядный кусок копчёного сала с широкой мясной прослойкой – сдался. Довольные бабы дружно полезли на открытую платформу, заваленную всяким хламом, досками и металлоломом. Здесь, по-видимому, везли недавно станки какого-нибудь эвакуированного с Украины завода.

До Батайска доехали без приключений. Здесь несколько баб, местных уроженок, распрощавшись и взяв на всякий случай адреса попутчиц, покинули компанию. До Ростова оставалось всего ничего. Женщины весело переговаривались, заранее представляя радость ребятишек, с нетерпением ожидавших дома возвращение матерей с гостинцами. Каждая везла что-нибудь сладенькое для любимых чад.

Неожиданно внизу появились синие фуражки. Холёный офицер с нерусским лицом, в тонких позолоченных очках, с щёточкой усов под носом, – эдакой чёрной соплёй аля-Гитлер, презрительно и жёстко обратил свой холодный взор вверх, на сидевших на платформе женщин:

– Эт-то что ещё такое? Кто разрешил? На военном эшелоне?.. А ну – встать! – загремел его резкий, начальственный голос. Говорил он с лёгким кавказским акцентом.

Женщины, разом струхнув, растерянно поднялись на ноги.

– Сержант Локтионов, оцепить платформу! Никого не выпускать, – обратился офицер в очках к младшему командиру. Тот подал команду и часть солдат с винтовками, согнувшись, полезла на другую сторону состава. Офицер вновь обратил взор на виновато застывших на верху женщин:

– Всем покинуть платформу! Живее! Построиться с вещами внизу.

Бабы угрюмо повиновались. С тоской и нескрываемым страхом смотрели на чисто выбритое, розовощёкое лицо чернявого энкэвэдэшника. Пытались отыскать в его цыгановатых антрацитинах больших, на выкате, глаз хоть что-нибудь живое, человеческое и – не находили.

– Что в сумках? – сухо спросил строгий начальник в синей фуражке.

– Продукты, вещи, товарищ командир, – ответила за всех Лиза Шерстобитова.

– Мешочницы, блядь вашу маму?! – презрительно скривился офицер, с хищной, животной ненавистью разглядывая, как насекомых, как тупых заезженных домашних животных, этих неопрятных, некрасиво одетых и плохо пахнущих русских женщин, которые были ему так же чужды и духовно далеки, как Луна или ночные звёзды.

– Наживаетесь на народной беде, спекулянтки грёбаные? Дефицитными продуктами торгуете, которые ночью расхищаете со складов? И это в то время, когда весь советский народ, блядь, стеной встал против напавших на нашу родину гитлеровских фашистов!.. Мобит хан, – выкрикнул он непонятную фразу, вероятно, выругался по-своему. – Всем сейчас же сдать продукты и вещи! Приготовить паспорта.

Бабы в голос завыли, прижимая мешки и узлы к груди.

– Товарищ командир, продукты детишкам наменяли, с голодухи пухнут, – попытались разжалобить кавказца-энкэвэдэшника некоторые.

– Сержант Локтионов, отобрать у задержанных все вещи, – коротко и уверенно, не терпящим возращения тоном, приказал офицер. – Кто не будет отдавать, арестуйте и – на станцию в комендатуру! Выполняйте.

– Есть, товарищ майор, – козырнул исполнительный сержант и подал короткую, красноречивую команду красноармейцам в синих чекистских фуражках. Те, как стая усердных гончих псов, которым хозяин сказал «Фас!», набросились на плачущих, беззащитных женщин. Солдаты вырывали у них из рук сумки и узелки, небрежно швыряли в общую кучу около платформы. Кто не отдавал, из последних сил цепляясь за своё добро, – били прикладами по рукам. Поднялся страшный крик и плач, отчаявшиеся женщины, все тяжкие труды которых мигом пошли насмарку, голосили как по покойнику. Одна, сухонькая пожилая тётка в застиранном клетчатом светлом платке, прорвавшись сквозь оцепление, упала в холопском порыве к ногам безжалостного майора и коснулась губами носка его пыльного сапога. Тот брезгливо отдёрнул ногу и, глянув на униженно лежащую женщину, как на червяка, с гадливой гримасой ударил её носком сапога по лицу. Бабы ахнули, прижавшись друг к другу, тётка, захлебнувшись кровью, вскрикнула. Поползла обратно к своим товаркам, оставляя за собой, на грязной, мазутной насыпи из мелкого гравия, тонкий кровяной след.

Неожиданно с другой стороны платформы на станцию подошёл воинский эшелон. Протяжно и резко проскрипев тормозами, лязгнув по-волчьи челюстями буферов, остановился напротив них. Из теплушек на насыпь, как чёрный горох, посыпалась разухабистая матросня. Послышался весёлый смех, солёные морские словечки, шутки. Несколько человек, услышав женский плач, с котелками приблизились к чекистскому оцеплению.

– Это что ещё за аврал? – крикнул один, – усатый, чубатый, – с бескозыркой, едва державшейся на самой макушке. – Майор, почто наших девчат мордуешь?

Офицер-кавказец резко обернулся к нему и, сверля гневным, испепеляющим взглядом, отчеканил:

– Товарищ краснофлотец, это не ваше дело! Налево, кругом, – шагом арш!

– Ребята моряки, заступитесь, у нас последнее отымают, что детишкам везли, – в отчаянии, уже ни на что не надеясь, крикнула Тамарик Айвазян и заплакала.

– Молчи, сука нерусская! – замахнулся на неё прикладом сержант Локтионов.

Моряки дружно бросились на помощь женщине.

– Эгей, сержант, тебе на фронт надо, а ты в тылу с бабами воюешь, – резко и решительно схватил его за руку, не давая ударить, усатый и чубатый матрос. Толкнул его с силой в сторону, так, что Локтионов, не удержавшись на ногах, упал на насыпь.

– Нападение на караул? – злорадно, как бы радуясь чему-то, потянул из кобуры пистолет майор. – Арестовать его!

На моряка бросилось несколько красноармейцев, но тот легко, как котят, расшвырял их. Офицер прицелился в него из револьвера. И тут, второй краснофлотец, с красной звездой и двумя золотистыми полосами старшины первой статьи на рукаве синей фланельки, смело рванулся к нему и выбил из руки пистолет.

Увидев, что творится что-то неладное, к месту драки подбежало ещё несколько флотских. Они тут же кинулись на выручку своих, завязалась ожесточённая потасовка с чекистами. Один плечистый невысокий морячок крепким мужицким ударом завзятого деревенского кулачного бойца ополовинил зубы подвернувшегося под руку энкэвэдэшника. Выскочив из свалки, сунул в рот четыре пальца, залихватски, на разные лады засвистел, призывая товарищей из эшелона на помощь:

– Полундра, братва! Тыловые крысы моряков бьют!

В матросском эшелоне услышали. И тут началось что-то невообразимое: матросня, подметая насыпь широченными клёшами, сбрасывая на платформу бушлаты, закатывая рукава синих фланелек и полосатых тельников, с угрожающим рёвом кинулась в яростную рукопашную атаку. В миг всё пространство вокруг испуганных, сжавшихся в центре женщин, стало чёрным и полосатым, и в этой полосатой черноте исчезли и потонули сине-краповые чекистские островки. Волна несущихся со всех ног матросов безжалостно смяла редкое солдатское оцепление. Их стали бить так, что только фуражки с синим верхом полетели в разные стороны, как щепки, которые летят при рубке леса. Безудержное, клокочущее ненавистью и решимостью постоять за правду, матросское «полундра» металось из стороны в сторону над притихшей враз станцией.

Красноармейцы, бросая бесполезные в драке винтовки, бежали сломя голову, куда глаза глядят, – чувствовали, что ещё немного, и их начнут убивать по настоящему. Майор, потеряв в свалке фуражку и револьвер, с выбитыми стёклами очков, висевших, зацепившись за ухо, на одной дужке, яростно матерился по кавказки. Пробовал отбиваться. Подскочившие матросы с двух сторон отвесили ему несколько крепких боксёрских ударов в челюсть и переносицу. Кто-то спереди двинул под дых, от чего энкэвэдэшник согнулся дугой. Другой морячок в располосованной до пупа тельняшке, выскочив вперёд, добил противника умелым и жестоким нокаутным ударом крепкого матросского башмака – в зубы.

Ещё не закончилось кровавое побоище, как паровоз застрявшего на станции Батайск-товарная грузового эшелона, на котором приехали женщины, дал длинный свисток отправления. Бабы всполошились и принялись разбирать свои вещи, быстро закидывать на платформу. Моряки помогали им, некоторые, весело скалясь и недвусмысленно подмигивая товарищам, подсаживали женщин наверх. При этом норовили покрепче ухватиться за пышный, неохватный зад. Бабы притворно отбрыкивались, красные, как раки, смеялись:

– Пусти, чёрт полосатый, куда лезешь!

– Всё туда же, тётка! Али мы не из тех же ворот, что и весь народ, – не смущаясь, отшучивались мореманы.

Поезд, резко дёрнувшись, так что бабы попадали на свои мешки, медленно покатил по рельсам.

– Спасибо вам, ребята! – махали им руками и платками, утирающие слёзы радости, довольные меняльщицы. – Возвращайтесь с победой!

– В добрый путь! – махали им вслед бескозырками моряки.

На насыпи, где только что стоял грузовой состав, сиротливо валялись, будто никому ненужный хлам, брошенные чекистами винтовки, затоптанные, грязные фуражки с синим верхом. Тут и там мелькали пятна крови, очень хорошо видные на фоне серой, покрытой угольной пылью гальки и чёрных, пропитанных смесью мазута с креозотом шпал.

 

Декабрь 2012 г.

© Copyright: Павел Малов-Бойчевский, 2012

Регистрационный номер №0104014

от 22 декабря 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0104014 выдан для произведения:

Рассказ

Шура Старцева возвращалась в Ростов с менки, с Кубани. Ездила она с двумя соседками: армянкой Тамарик Айвазян, которую все на улице звали по-русски Тамарой, и Лизой Шерстобитовой, молодой тридцатитрёхлетней женщиной, получившей недавно похоронку на мужа, погибшего где-то на Западной Украине под Львовом.

До Кущёвки добирались на перекладных, а последние десять километров до станции и вовсе отмахали пёхом, на своих двоих, таща на спине тяжёлые оклунки с выменянными продуктами. Было начало июля. Солнце палило немилосердно, выжигая траву в степи, дождей не было давно, земля основательно подсохла, а местами даже потрескалась. Шагать по укатанной гужевыми повозками и автомашинами грунтовке было легко.

Елизавета всю дорогу вздыхала, вспоминая мимолётную встречу в одном из хуторов с бравым техником-интендантом первого ранга, которого по настоящему очаровала молодая симпатичная вдова… Шура с Тамарой Айвазян решительно осудили соседку, ну да что с них взять? Завидуют попросту, больше ничего. На самих-то никто и не глянет, разве какой-нибудь зубоскал шоферюга из тыловых в промасленном комбинезоне и старой, вытертой до белизны пилотке. Заезжены бабёнки долгим предвоенным замужеством, особенно Шурка Старцева, которую, по слухам, суровый, любивший выпить мужик, Николай, бил смертным боем. И на женщин-то соседки уже не похожи – как ломовые кобылы! Так думала о своих спутницах Елизавета.

Придя на станцию, забитую всевозможным народом, среди которого мелькали и стриженые головы призывной молодежи, и чубы мобилизованных кубанских казаков и белые платки баб, и пилотки красноармейцев, ростовчанки быстро сориентировались в этом море, узнали во сколько ближайший поезд на Ростов. До него было ещё часа два с лишним. Практичная армянка Тамарик Айвазян, у которой оставались ещё кое-какие нераспроданные вещи, предложила сходить на местный рынок: может, повезёт обменять и их. По одной – две тряпки было и у Александры с Лизой. Подхватив котомки, втроём двинулись по направлению, указанному встречными колхозницами.

Кущёвский рынок был не очень большой, но, по воскресному, шумный. Вдоль продуктовых рядов толкалась основная масса покупателей. Приценивались к овощам и фруктам, пробовали на вкус колбасу и брынзу, просили взвесить, старательно мяли возле уха полосатые арбузы, определяя – спелый ли? Было много солдат и пассажиров со станции, бежецев и эвакуированных. Тут же ходили дородные лотошницы в фартуках, продавали горячие домашние пирожки с картошкой и капустой. Горожанки, так же, как и Шура Старцева с подругами, прибывшие на менку, дефилировали из конца в конец рынка, держа в руках вещи и на все лады расхваливая товар. Шныряли в толпе какие-то юркие, как вьюны, подозрительные личности в надвинутых на самые глаза кепарях, с пожёванной папироской в углу рта. Оценивающе оглядывали встречных, примеряясь к карманам и сумках…

В вещевом ряду было поспокойнее. Продавцы скучали за прилавками, отгоняя мух свёрнутой в трубку газетой. Кое-кто, не выдержав вынужденного безделья, просил соседей присмотреть за товаром, брал в руки какой-нибудь пиджак или пальто и пускался в «свободное плавание» по бурлящему морю продовольственного сектора. Так можно было быстрее продать или выменять вещь и вернуться за следующей.

Шура с подругами разложили свой нехитрый товар на одном прилавке. У Лизы ещё оставались мужнины туфли и брюки, у Александры зимняя вязаная кофта, у Тамарик Айвазян целая куча детского, из которого её ребятишки давно выросли, и постельное бельё. Торговля шла ни шатко ни валко, как и у остальных продавцов. За час ростовчанки выменяли на продукты всего по одной вещи, армянка Айвазян, в придачу к детскому платьицу, ещё и пододеяльник – ей повезло больше. Зато за это время перезнакомились почти со всем рядом, в большинстве это были землячки – свои бабы из Ростова, Батайска, Азова. Наговорившись вволю, узнав последние сводки с фронта и другие новости, вскоре засобирались на станцию.

Внимание Александры привлёк какой-то переполох в толпе: двое местных мужиков-колхозников в телогрейках гнались за третьим – молодым, простоволосым парнем с подбритыми по моде висками, в городской коричневой курточке на молнии – москвичке, с мягким, широким воротником рубашки поверху, в коверкотовых, широкого покроя брюках, с отворотами внизу.

– Держи! Держи, хлопцы! Уйдёт подлюка! – азартно орал один мужик, ожесточённо работая локтями.

Парень, ловко лавируя в густой толпе, далеко оторвался от преследователей, но тут подключился базарный народ.

– Вор! Мужики, имай вора! – крикнула одна толстющая, как сапетка, кушёвская баба-казачка, торговавшая самогонкой на разлив.

Какой-то военный в фуражке с чёрным околышем, с вещмешком за плечом, ловко подставил пробегавшему мимо парню подножку. Тот кубарем покатился под ноги зевакам. Вовремя подоспевшие преследователи в фуфайках крепко схватили упавшего парня за руки, подняли с земли.

– Жулик, гроши украл! – заорал дурным голосом первый, – пожилой чубатый казак, и схватил пойманного за грудки, так что у того затрещала и полезла сзади по швам москвичка. – Где гаманець, курва, что у моей бабы потянул? Душу выну!

– Гражданы, гражданы, спокойно! – предостерегающе поднял вверх руки молодой парень, во рту у которого при разговоре, хищно поблёскивала золотая фикса – своеобразная уркаганская визитка. – Нету у меня кошелька, не верите – обыщите! И вызывайте лягавых, они разберутся.

Казак в телогрейке стал тщательно ощупывать карманы задержанного. Нагнувшись, проверил даже в носках.

– И впрямь немае, – растерянно протянул он.

– Своим сообщникам успел сбросить, подлец, – крикнул какой-то поднатчик-провокатор. – Мужики, что смотрите? Бей мазурика!

Сразу же, как по команде, на парня обрушился град ударов. Он жалобно вскрикнул, обхватив голову руками, присел на корточки. Его повалили на землю, стали лупить ногами.

– А ну, расступись, православные! – заорал какой-то пьяный, с увесистым колом в руках врезаясь в толпу, бьющую вора.

Народ отхлынул от лежачего, как морская волна во время отлива. Парень уже не кричал, а только тихонько, по-собачьи, скулил, лёжа в изнеможении на спине. Разбитое в красную смятку лицо его было страшно.

– И-эх, дубинушка, ухнем! – с хищной волчиной улыбкой крякнул подгулявший базарный пропойца и с маху опустил своё страшное оружие на голову вора.

Послышался звук лопнувшего расколотого кавуна. Бабы, завизжав, как резаные, бросились во все стороны от места побоища. Некоторые на ходу мелко крестились.

– Убил хлопчика, окаянный! – послышался запоздалый, осуждающий выкрик какой-то пожилой, закутанной до глаз белой косыной, кубанской казачки.

Тамарик Айвазян начала поспешно собирать в узел разложенные по прилавку вещи.

– Ой, бабоньки, бежим отсюда скорей! Сейчас милиции понабежит со свистками – плохо нам будет.

Александра с Лизой тоже по быстрому собрались и в компании с остальными торговками, с которыми познакомились на рынке, поспешили на станцию.

Пассажирский поезд «Тбилиси – Москва» пришёл с большим опозданием. Он был набит битком и невыспавшиеся, охрипшие от ругани проводники, ожесточённо отбиваясь от штурмующей вагоны толпы мешочников, брали только пассажиров с билетами. Вскоре раздался отчаянный гудок паровоза и состав тронулся. Следующий рейс был только к утру.

– А как же завтра на работу, девки? Опоздаем – посодют, – испуганно обвела женщин потемневшим взглядом Лиза Шерстобитова. Она, как и Александра Старцева, трудилась на «Ростсельмаше».

Решили ехать во что бы то ни стало. Одна из новых знакомых, бойкая пробивная бабёнка из Таганрога, смоталась на запасные пути и вскоре вернулась с радостным известием:

– Пошли за мной, девчата, там, за водокачкой, товарняк с открытыми платформами стоит. Я у стрелочника спросила, сказал, скоро будет отправляться. Пойдёмте. Скинемся, сопровождающему на лапу сунем, – до Ростова довезёт.

Шумной суетливой бригадой, с сумками, узлами и мешками, женщины быстро нашли нужный состав, договорились со старшим экспедитором. Тот вначале для виду отнекивался, но, получив две бутылки доброго кубанского первача и изрядный кусок копчёного сала с широкой мясной прослойкой – сдался. Довольные бабы дружно полезли на открытую платформу, заваленную всяким хламом, досками и металлоломом. Здесь, по-видимому, везли недавно станки какого-нибудь эвакуированного с Украины завода.

До Батайска доехали без приключений. Здесь несколько баб, местных уроженок, распрощавшись и взяв на всякий случай адреса попутчиц, покинули компанию. До Ростова оставалось всего ничего. Женщины весело переговаривались, заранее представляя радость ребятишек, с нетерпением ожидавших дома возвращение матерей с гостинцами. Каждая везла что-нибудь сладенькое для любимых чад.

Неожиданно внизу появились синие фуражки. Холёный офицер с нерусским лицом, в тонких позолоченных очках, с щёточкой усов под носом, – эдакой чёрной соплёй аля-Гитлер, презрительно и жёстко обратил свой холодный взор вверх, на сидевших на платформе женщин:

– Эт-то что ещё такое? Кто разрешил? На военном эшелоне?.. А ну – встать! – загремел его резкий, начальственный голос. Говорил он с лёгким кавказским акцентом.

Женщины, разом струхнув, растерянно поднялись на ноги.

– Сержант Локтионов, оцепить платформу! Никого не выпускать, – обратился офицер в очках к младшему командиру. Тот подал команду и часть солдат с винтовками, согнувшись, полезла на другую сторону состава. Офицер вновь обратил взор на виновато застывших на верху женщин:

– Всем покинуть платформу! Живее! Построиться с вещами внизу.

Бабы угрюмо повиновались. С тоской и нескрываемым страхом смотрели на чисто выбритое, розовощёкое лицо чернявого энкэвэдэшника. Пытались отыскать в его цыгановатых антрацитинах больших, на выкате, глаз хоть что-нибудь живое, человеческое и – не находили.

– Что в сумках? – сухо спросил строгий начальник в синей фуражке.

– Продукты, вещи, товарищ командир, – ответила за всех Лиза Шерстобитова.

– Мешочницы, блядь вашу маму?! – презрительно скривился офицер, с хищной, животной ненавистью разглядывая, как насекомых, как тупых заезженных домашних животных, этих неопрятных, некрасиво одетых и плохо пахнущих русских женщин, которые были ему так же чужды и духовно далеки, как Луна или ночные звёзды.

– Наживаетесь на народной беде, спекулянтки грёбаные? Дефицитными продуктами торгуете, которые ночью расхищаете со складов? И это в то время, когда весь советский народ, блядь, стеной встал против напавших на нашу родину гитлеровских фашистов!.. Мобит хан, – выкрикнул он непонятную фразу, вероятно, выругался по-своему. – Всем сейчас же сдать продукты и вещи! Приготовить паспорта.

Бабы в голос завыли, прижимая мешки и узлы к груди.

– Товарищ командир, продукты детишкам наменяли, с голодухи пухнут, – попытались разжалобить кавказца-энкэвэдэшника некоторые.

– Сержант Локтионов, отобрать у задержанных все вещи, – коротко и уверенно, не терпящим возращения тоном, приказал офицер. – Кто не будет отдавать, арестуйте и – на станцию в комендатуру! Выполняйте.

– Есть, товарищ майор, – козырнул исполнительный сержант и подал короткую, красноречивую команду красноармейцам в синих чекистских фуражках. Те, как стая усердных гончих псов, которым хозяин сказал «Фас!», набросились на плачущих, беззащитных женщин. Солдаты вырывали у них из рук сумки и узелки, небрежно швыряли в общую кучу около платформы. Кто не отдавал, из последних сил цепляясь за своё добро, – били прикладами по рукам. Поднялся страшный крик и плач, отчаявшиеся женщины, все тяжкие труды которых мигом пошли насмарку, голосили как по покойнику. Одна, сухонькая пожилая тётка в застиранном клетчатом светлом платке, прорвавшись сквозь оцепление, упала в холопском порыве к ногам безжалостного майора и коснулась губами носка его пыльного сапога. Тот брезгливо отдёрнул ногу и, глянув на униженно лежащую женщину, как на червяка, с гадливой гримасой ударил её носком сапога по лицу. Бабы ахнули, прижавшись друг к другу, тётка, захлебнувшись кровью, вскрикнула. Поползла обратно к своим товаркам, оставляя за собой, на грязной, мазутной насыпи из мелкого гравия, тонкий кровяной след.

Неожиданно с другой стороны платформы на станцию подошёл воинский эшелон. Протяжно и резко проскрипев тормозами, лязгнув по-волчьи челюстями буферов, остановился напротив них. Из теплушек на насыпь, как чёрный горох, посыпалась разухабистая матросня. Послышался весёлый смех, солёные морские словечки, шутки. Несколько человек, услышав женский плач, с котелками приблизились к чекистскому оцеплению.

– Это что ещё за аврал? – крикнул один, – усатый, чубатый, – с бескозыркой, едва державшейся на самой макушке. – Майор, почто наших девчат мордуешь?

Офицер-кавказец резко обернулся к нему и, сверля гневным, испепеляющим взглядом, отчеканил:

– Товарищ краснофлотец, это не ваше дело! Налево, кругом, – шагом арш!

– Ребята моряки, заступитесь, у нас последнее отымают, что детишкам везли, – в отчаянии, уже ни на что не надеясь, крикнула Тамарик Айвазян и заплакала.

– Молчи, сука нерусская! – замахнулся на неё прикладом сержант Локтионов.

Моряки дружно бросились на помощь женщине.

– Эгей, сержант, тебе на фронт надо, а ты в тылу с бабами воюешь, – резко и решительно схватил его за руку, не давая ударить, усатый и чубатый матрос. Толкнул его с силой в сторону, так, что Локтионов, не удержавшись на ногах, упал на насыпь.

– Нападение на караул? – злорадно, как бы радуясь чему-то, потянул из кобуры пистолет майор. – Арестовать его!

На моряка бросилось несколько красноармейцев, но тот легко, как котят, расшвырял их. Офицер прицелился в него из револьвера. И тут, второй краснофлотец, с красной звездой и двумя золотистыми полосами старшины первой статьи на рукаве синей фланельки, смело рванулся к нему и выбил из руки пистолет.

Увидев, что творится что-то неладное, к месту драки подбежало ещё несколько флотских. Они тут же кинулись на выручку своих, завязалась ожесточённая потасовка с чекистами. Один плечистый невысокий морячок крепким мужицким ударом завзятого деревенского кулачного бойца ополовинил зубы подвернувшегося под руку энкэвэдэшника. Выскочив из свалки, сунул в рот четыре пальца, залихватски, на разные лады засвистел, призывая товарищей из эшелона на помощь:

– Полундра, братва! Тыловые крысы моряков бьют!

В матросском эшелоне услышали. И тут началось что-то невообразимое: матросня, подметая насыпь широченными клёшами, сбрасывая на платформу бушлаты, закатывая рукава синих фланелек и полосатых тельников, с угрожающим рёвом кинулась в яростную рукопашную атаку. В миг всё пространство вокруг испуганных, сжавшихся в центре женщин, стало чёрным и полосатым, и в этой полосатой черноте исчезли и потонули сине-краповые чекистские островки. Волна несущихся со всех ног матросов безжалостно смяла редкое солдатское оцепление. Их стали бить так, что только фуражки с синим верхом полетели в разные стороны, как щепки, которые летят при рубке леса. Безудержное, клокочущее ненавистью и решимостью постоять за правду, матросское «полундра» металось из стороны в сторону над притихшей враз станцией.

Красноармейцы, бросая бесполезные в драке винтовки, бежали сломя голову, куда глаза глядят, – чувствовали, что ещё немного, и их начнут убивать по настоящему. Майор, потеряв в свалке фуражку и револьвер, с выбитыми стёклами очков, висевших, зацепившись за ухо, на одной дужке, яростно матерился по кавказки. Пробовал отбиваться. Подскочившие матросы с двух сторон отвесили ему несколько крепких боксёрских ударов в челюсть и переносицу. Кто-то спереди двинул под дых, от чего энкэвэдэшник согнулся дугой. Другой морячок в располосованной до пупа тельняшке, выскочив вперёд, добил противника умелым и жестоким нокаутным ударом крепкого матросского башмака – в зубы.

Ещё не закончилось кровавое побоище, как паровоз застрявшего на станции Батайск-товарная грузового эшелона, на котором приехали женщины, дал длинный свисток отправления. Бабы всполошились и принялись разбирать свои вещи, быстро закидывать на платформу. Моряки помогали им, некоторые, весело скалясь и недвусмысленно подмигивая товарищам, подсаживали женщин наверх. При этом норовили покрепче ухватиться за пышный, неохватный зад. Бабы притворно отбрыкивались, красные, как раки, смеялись:

– Пусти, чёрт полосатый, куда лезешь!

– Всё туда же, тётка! Али мы не из тех же ворот, что и весь народ, – не смущаясь, отшучивались мореманы.

Поезд, резко дёрнувшись, так что бабы попадали на свои мешки, медленно покатил по рельсам.

– Спасибо вам, ребята! – махали им руками и платками, утирающие слёзы радости, довольные меняльщицы. – Возвращайтесь с победой!

– В добрый путь! – махали им вслед бескозырками моряки.

На насыпи, где только что стоял грузовой состав, сиротливо валялись, будто никому ненужный хлам, брошенные чекистами винтовки, затоптанные, грязные фуражки с синим верхом. Тут и там мелькали пятна крови, очень хорошо видные на фоне серой, покрытой угольной пылью гальки и чёрных, пропитанных смесью мазута с креозотом шпал.

 

Декабрь 2012 г.

Рейтинг: 0 434 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 

 

Популярная проза за месяц
130
122
94
86
78
76
76
74
​Я И ТЫ 7 декабря 2017 (Эльвира Ищенко)
71
68
64
64
64
63
63
62
Перчатка 19 ноября 2017 (Виктор Лидин)
58
58
55
55
54
53
53
52
51
51
47
46
43
Синички 20 ноября 2017 (Тая Кузмина)
40