Корни

4 августа 2013 - Алексей Куренков
article151165.jpg
 

           Мой дед по отцу Кузьма Порфирьевич, из  зажиточных крестьян Аркадакского района Саратовской области, прошагал рядовым пехотного полка с 1914 года на фронтах Первой мировой войны, потеряв в боях с немцами левый глаз. Затем, несколько лет бился на фронтах гражданской, и возвратился домой только в 1921 году. В конце двадцатых, отняли у него его землю, всю скотину, лошадей, излишки, которые посчитали нужными и взяли в колхоз. Здоровым, сильным и не глупым он был - по коротким рассказам дошедших до меня. Работал по четырнадцать - шестнадцать часов в сутки и другой жизни не знал. Этому учил и детей своих. Под это он был заточен, как и все поколения до него. Но застала как то раз его в пути пурга, когда он возвращался из райцентра  на санях, дорогу замело и лошадь с трудом пробивала путь, проваливаясь по брюхо. В результате дед с трудом добрался до дома, но сильно простыл, и из-за воспаления лёгких не дожил до Второй мировой войны 7 лет. Когда он умер, отец мой ещё и в школу не ходил, а мне его и подавно увидать не привелось - даже фотографии. Бабка моя одна воспитывала шестерых детей, так и не выйдя больше за муж. Да и кто возьмёт на себя такое бремя - вот и тянула одна. А потому горький хлеб пришлось откушать всей семье с полна, вкусив его и с голодом тридцатых,  с войной сороковых и с рабским трудом за трудодни - ещё много лет.  Наверное судьба эта постигла и десятки миллионов простых русских людей.  

           Дед по матери, окончив Агрономический колледж в Кишинёве, после выпуска  не проработав и дня, был призван для службы в действующую армию,  в должности унтер офицера. Шла Первая мировая война. Дед участвовал в нескольких сражениях и имел награды царской армии защищая интересы Российской Империи.  В 1916 году был направлен сопровождать эшелон с четырнадцатью тысячами пленных чехов в  глубокий тыл – в Туркестан, в город Ташкент,  где и был оставлен  для прохождения дальнейшей воинской службы.  В 1917 году, вступил в Коммунистическую партию, и после революции остался в Красной армии командиром эскадрона и долгие годы участвовал в борьбе с банд формированиями, которые в то время назывались басмачами. Его имя и фамилию я даже находил в некоторых исторических и художественных книгах (у Шевердина), и с детства гордился дедом.

Когда он летом выходил во дворик жактовского дома  к крану с водой чтобы умыться, и снимал нательную майку, оголив торс, я, будучи ребёнком, с неподдельным любопытством рассматривал на его груди выколотый портрет Ленина и ещё чей то – не помню. Помню, что помимо наколок, тело его хранило  сабельный шрам и  в виде розовой гвоздички – отметину о пулевом ранении, которое было видно и со спины. 

Дед мой – Белов Пётр Нестерович, был человек необычный – он прожил около 90 лет, но всегда был чист, опрятен и подтянут. Его туфли всегда сверкали как новые, и он не ленился каждый день их начищать до блеска. Некоторым женщинам на нашей улице Павлова, он здороваясь кланялся, целуя руку, да и женщины эти походили своей осанкой и манерами на графинь из фильмов, или старых фотографий. Правда одеты они были не в роскошные платья, но осанка, посадка головы, взгляд и манера говорить, выдавали в них людей из другого мира, которых теперь уже и не встретишь. Я больше в жизни ни когда не видал такого, не принято было вроде в советское время, да и сейчас тоже - целовать руки, но дед делал это так свободно и элегантно, что порой казалось, что по другому и нельзя. 
 Бабушка моя - Елизавета Николаевна, зная его привычки, каждое утро гладила старым утюгом белые рубашки и вешала их на деревянные плечики, цепляя их крючком за приоткрытую дверцу  шифоньера. Почти вся мебель в доме была темно-вишнёвого цвета, старинная, с резными узорами и бронзовыми, почерневшими местами ручками, и только шифоньер был куплен недавно  и выделялся своей простотой и жёлто-коричневым цветом. Вот на его дверцу бабушка и вешала рубашки. Я  не помню ни разу, что бы дед носил, что-нибудь цветное - всегда белое. Баба Лиза (как называло её множество внуков и внучек) иной раз ворчала от  чистоплотности деда (когда гладила поутру), но не со зла, а по привычке, особенно, если он, после обеда, просил другую свежую рубашку.
Идя  порой с дедом по улицам почти вприпрыжку, что бы поспеть за его быстрым шагом, мне казалось, что он знает всех, и его знают все. Ташкент не деревня, а город с несколькими миллионами жителей, а деду кивали и уважительно здоровались называя по имени и отчеству почти все в центральной части. Наша улица находилась метрах в семистах от центра, но сначала, надо было выйти на ул. Куйбышева (сейчас Ферганская), а потом под пологом платанов и акаций дойти до Сквера.  
Иногда к деду подходили совершенно не знакомые мне люди, и спрашивали совета или помощи в чём то. Он ни когда не оказывался безучастным.  Краем уха я слышал, что дед много лет занимался сельским хозяйством Узбекистана, направлялся на руководящие должности, поднимал колхозы и совхозы, производил селекцию технических культур.  Работая с местными кадрами, он хорошо выучил узбекский язык и мог  часами смотреть передачи на узбекском языке о сборе хлопка в регионах, или объясняться с местным населением, если те плохо понимали русский язык.  Он давно уже был на пенсии, но регулярно ходил в городские парки, в создании и сохранении которых он принимал непосредственное участие, и даже числился где-то агрономом на пол ставки, не смотря на возраст и хорошую пенсию. Особенно часто он ходил в Центральный Сквер, от которого  по кольцу расходились несколько дорог в разные части города.
Этот Сквер  обрамляло кольцо радиусом метров двести из старинных кирпичных зданий. В середине его возвышался монумент - голова Карла Маркса на высоком постаменте, высеченная из цельной глыбы гранита. Невдалеке стоял цветочный магазинчик, похожий на маленькую церквушку. Как я позже узнал, раньше это была  часовенка  возведённая ещё в конце 19 века. Да и вместо головы Карла Маркса в своё время стоял памятник Сталину, а до него Российскому Императору на коне (по моему Александру). 
Сквер являлся центром творческим - рядом было несколько театров, кинозалов и музеев у входа одного из которых стояли две толстые старинные бронзовые пушки на бетонных подставках вместо лафетов.
Так же он был административным и научным центром - в старинных зданиях размещался юрфак и биофак Ташкентского Гос. Университета (ТашГУ),  кафедры автодорожного института, и авиационного техникума (сейчас институт). Это историческое кольцо было первым местом размещения русской диаспоры, в километрах двух - трёх от границ Старого города, где жило в основном местное население, и представлял из себя островок Европы среди Восточного оазиса. Так было удобно жить горожанам с разными верованиями и обычаями. Но это не в коем случае не представляло каких то видимых границ, и устраивало всех, не мешая осуществлять свои обряды и пересекаться разным верованиям и концессиям.
 Одну из улиц, соединявшую Сквер с центральной площадью - тогда она называлась Площадь Ленина (сейчас - Мустакилик, т.е. Независимость), сделали пешеходной, и в народе за ней закрепилось название Бродвей. Молодёжь зачастую назначала свидания у Карла Маркса (Кырломырло) или на Бродвее у кафешек. На этот островок свободы, длинной метров триста и шириной метров сорок, с ответвлениями в сторону Метро Ленина, выносили на продажу свои работы художники и резчики по камню, продавцы сувениров и надувных шаров, филателисты и антиквары, рядом предлагали свои услуги гадалки с картами и попугаями, играли на гитарах  солидные барды барды и молодые безусые ребята, иногда слышался звук флейты или скрипки.   По обочинам готовили шашлыки и прочие восточные и европейские блюда, и конечно стояли будки с газированной водой и продавцы пломбира, кофейного и "Ленинградского" мороженого. С одной из сторон примыкал трёхэтажный ресторан "Заравшан" из белого с серыми прожилками мрамора и с фонтаном. На первом этаже, под вывеской "Пиццерия" подавали бутерброды с докторской колбасой, сладкие пирожные, и готовили ароматный кофе из молотых зёрен, ставя турки в раскалённый песок. Кофе закипая порой выплёскивалось на него, шипя и мгновенно испаряясь, обдав своим головокружительным ароматом. Но пиццу в этом заведении не подавали - просто название было красивое, а что это такое - мало кто догадывался. Посетителям его редко было больше 25 лет.
Людей на этой улице было ни чуть не меньше. чем на московском Арбате, особенно вечерами.  Через дорогу отделявшую Сквер от кольца зданий у начало небольшой улочки, стояло открытое солнцу и ветрам двухэтажное здание без крыши, с длинной бетонной лестницей на второй этаж - это знаменитый "Уголок" известный каждому студенту своими лёгкими коктейлями и "Цыплятами табака", подаваемых на длинных металлических тарелках со стаканчиком томатного соуса.
Я отвлёкся чуть от воспоминаний про моего деда, но только по тому, что неразрывно связываю эту часть города с ним. Он был почти ровесником этих зданий и деревьев. Некоторые были правда моложе его, но в моём детском понимании они были в едином пространстве и времени. 
Я с гордостью мальчуганом смотрел, как дед давал советы руководителям служб озеленения города о поливе, обрезке, лечении и удобрении парковых деревьев. И он изредка мне рассказывал историю какого нибудь старинного дома или сада. Где раньше жил губернатор края, а где были казармы и женский пансион. И я представлял себе конюшни на сотни лошадей, с конюхами и амбарами зерна,  среди проезжающих трамваев и троллейбусов.  И прочее прочее прочее, связанное со сквером и домами его окружающими. 
 

Деревья были для него как дети. Иногда он подходил к платанам в метр толщиной и отщипывая с них отшелушившуюся кору, рассматривал её внимательно. Потом прижав ладонь к дереву, как мать, которая мерит температуру, прикладывая ладонь ко лбу, задирал вверх голову и смотрел на толстые ветви утопающие в зелени, сквозь которые с трудом пробивалось местами голубое небо.

Некоторые из этих деревьев он посадил сам, многие напоминали ему о годах юности и прошедшей истории, которую вобрали в себя эти исполины.  Они раскачивались и кивали деду, как прохожие, которые нам встречались на улицах. Иногда дед ругался и повышал голос, разговаривая с садовниками, и я слышал жёсткие и требовательные нотки в его голосе.  Глаза его начинали сверкать из под густых бровей, его мясистый нос с горбинкой дела его  лицо орлиным.  Тело чуть подавалось вперёд, и я уже видел не старого, пожилого мужчину, а кавалериста с шашкой на голо.  Дед очень переживал за каждое дерево, и не любил, когда парковые работники забывали полить или вылечить дерево, не правильно проводили обрезку, или вносили не те удобрения.

В конце восьмидесятых дед умер. Незадолго до его смерти, я узнал, что он мне не родной дед, и женился на моей бабушке, через несколько лет, как она похоронила первого своего мужа и имела на руках уже троих детей – трёх девочек, средней из которых была моя мать.  А время было послевоенное, и на каждого мужика было ой как много молодых, не замужних девушек и  женщин. Наверное, это была любовь. И от неё родила моя бабушка ещё сына Женю, так похожего на моего деда, тем более сейчас, когда он уже седой, да и величают его уважительно Евгений Петрович. По образованию он геолог, по профессии военный (подполковник в отставке), а по призванию - художник. Я удивлялся и завидовал с какой лёгкостью он рисовал портреты и картины карандашом, вырезал  из камня белочку,  лошадь или другие фигурки, соблюдая пропорции  и точность, даря неповторимость каждому образу.  Но не всегда в жизни мы занимаемся тем для чего рождены, да и кто знает что в нас скрыто, и какова цель нашей жизни. С годами я всё чаще начинаю верить в дороги судьбы, с которых не свернуть.
 
А что же со Сквером и примыкающим к нему центральным городским парком Горького? Со Сквером, который был местом отдыха многих поколений жителей Ташкента, и с которым у многих связаны личные воспоминания. Который укрывал своими ветвями в летний палящий зной, и в который любили приходить и фотографировать иностранцы, дополняя колорит счастливых, прогуливающихся горожан. Что с зелёными исполинами, под кронами которых  провели свои лучшие годы не одно поколение студентов, как и я? Это место всегда было полно народа и особенно вечером, укрывая в своих аллеях влюблённые парочки.

       Спилили  под корень вековые деревья в 2009 году.  Горожане приходили к свежим пням платанов, с выступающими как вены на руке корнями, со свечами, словно на могилу к родным.  И ночью оставленные свечи горели у розовых пней, колыхаясь на ветру, проливая восковые слёзы, молча, как и люди.
А ведь платаны, не смотря на свой вековой возраст, были ещё дети, потому что живут они обычно по тысячу и более лет. Жаль только память людская намного короче. 
Вместо постамента с головой Карла Маркса, сейчас стоит памятник Амиру Темуру с камчой на коне, посреди низкорослых побегов растительности. 
Вечерами слышен гул автомобилей,  встречаются редкие прохожие, спешащие домой, и милиционеры в форме цвета аптечной зелёнки с блестящими пуговицами. 
 
 
 
 

 Включите видео и смотрите.

 

http://www.youtube.com/watch?feature=player_detailpage&v=swsHg3SUwCs

© Copyright: Алексей Куренков, 2013

Регистрационный номер №0151165

от 4 августа 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0151165 выдан для произведения:
 

Мой дед по отцу, прошагал рядовым пехотного полка пять лет на фронтах первой мировой и гражданской войны, потеряв в боях с немцами правый глаз. Из-за воспаления лёгких не дожил до Второй мировой войны.

Дед по матери, окончив Агрономический колледж в Кишинёве, по окончанию, не проработав и дня, был призван на первую мировую в должности унтер офицера.  В 1916 году был направлен сопровождать эшелон с четырнадцатью тысячами пленных чехов в  глубокий тыл – в Туркистан, в город Ташкент.  Где и оставлен был для прохождения дальнейшей воинской службы.  В 1917 году, ещё до октябрьских событий, вступил в Коммунистическую партию, и после революции остался в красной армии командиром эскадрона и долгие годы участвовал в борьбе с банд формированиями, которые в то время назывались басмачами. Его имя и фамилию я даже находил в некоторых исторических и художественных книгах (у Шевердина), и с детства гордился дедом.

Когда он летом выходил во двор нашего общего двора к крану с водой чтобы умыться и снимал нательную майку, я будучи ребёнком, с неподдельным любопытством рассматривал на его груди выколотый портрет Ленина и ещё чей то – не помню. Помню, что помимо наколок, тело его хранило длинный сабельный шрам и  в виде розовой гвоздички – отметину о пулевом ранении, которое было видно и со спины и со стороны груди, как раз в месте наколки второго портрета.

Дед мой – Белов Пётр Нестерович, был человек необычный – он прожил более 90 лет, но всегда был чист, опрятен и подтянут. Его туфли всегда сверкали как новые, и он не ленился каждый день их начищать до блеска. Некоторым женщинам на нашей улице Павлова, он здороваясь наклонялся целуя руку. Я больше в жизни ни когда не видал такого. Бабушка, зная его привычки, каждый день на вешалку у шифоньера вешала свежую, хорошо проглаженную белую рубашку. Я вспоминаю деда, и не помню ни разу, что бы он носил, что-нибудь цветное. Бабушка порой ворчала от его чистоплотности, но не со зла, а по привычке, особенно, если дед, после обеда, просил другую свежую рубашку.

Идя порой с дедом по улицам, мне казалось, что он знает всех, и его знают все. Ташкент не деревня, а город с несколькими миллионами жителей, а деду кивали и уважительно здоровались почти все. Иные подходили к нему и спрашивали совета или помощи в чём то. Он ни когда не оказывался безучастным.  Краем уха я слышал, что дед много лет занимался сельским хозяйством Узбекистана, занимал руководящие должности, поднимал колхозы и совхозы, производил селекцией технических культур.  Работая с местными кадрами, он хорошо выучил узбекский язык и мог  часами смотреть передачи о сборе хлопка в регионах на узбекском языке. Он давно уже был на пенсии, но регулярно ходил в городские парки, в создании и сохранении которых он принимал непосредственное участие. Особенно часто он ходил в Центральный Сквер, от которого  по кольцу расходились несколько дорог в разные части города. Это кольцо из старинных кирпичных зданий и парк с небольшой часовенкой был спланирован ещё в конце 19 века, и являлся центром творческим, научным, представляя из себя островок Европы среди Восточного оазиса. И я с гордостью мальчуганом смотрел, как дед давал советы руководителям служб озеленения города о поливе, обрезке и лечении парковых деревьев.

Деревья были для него как дети. Иногда он подходил к платанам в метр толщиной и сдирая с них отшелушившуюся кору, рассматривал её внимательно. Потом прижав ладонь к дереву, как мать, которая мерит температуру, прикладывая ладонь ко лбу, задирал вверх голову и смотрел на толстые ветви утопающие в зелени, сквозь которые с трудом пробивалось местами голубое небо.

Некоторые из этих деревьев он посадил сам, многие напоминали ему о годах юности и прошедшей истории, которую вобрали в себя эти исполины.  Они раскачивались и кивали деду, как прохожие, которые нам встречались на улицах. Иногда дед ругался и повышал голос, разговаривая с садовниками, и я слышал жёсткие и требовательные нотки в его голосе.  Глаза его начинали сверкать из под густых бровей, его мясистый нос с горбинкой дела его  лицо орлиным.  Тело чуть подавалось вперёд, и я уже видел не старого, пожилого мужчину, а кавалериста с шашкой на голо.  Дед очень переживал за каждое дерево, и не любил, когда парковые работники забывали полить или вылечить дерево, не правильно проводили обрезку, или вносили не те удобрения.

В конце восьмидесятых дед умер. Незадолго до его смерти, я узнал, что он мне не родной дед, и женился на моей бабушке, через несколько лет, как она похоронила первого своего мужа и имела на руках уже троих детей – трёх девочек, средней из которых была моя мать.  А время было послевоенное, и на каждого мужика было ой как много молодых, не замужних девушек и  женщин. Наверное, это была любовь. И от неё родила моя бабушка ещё сына Женю, так похожего на моего деда, тем более сейчас, когда он уже седой.

А что же со сквером и центральным городским парком в Ташкенте. Спилили его под корень два года назад.  Люди приходили к спиленным пням со свечами, как на могилу к родным.
 

 Включите видео и смотрите.

 

Рейтинг: +3 297 просмотров
Комментарии (6)
Маргарита Тодорова # 5 августа 2013 в 12:02 +2
Алексей! Разбередили Вы мне душу... До сих пор больно смотреть на наш сквер... Какие были деревья! Ну за что их так, безжалостно, неужели они могли кому-то помешать... А какой парк был рядом помните? Парк им. Горького, нет теперь и парка... как впрочем, нет и парка "железнодорожников" с вековой историей... Грустно...
Хорошо, что Вы, Алексей, не забываете своего деда, судя по всему, он был замечательным человеком!
А вот так сейчас выглядит Салар, протекающий прямо за нашим забором... sad
Алексей Куренков # 5 августа 2013 в 16:59 +2
Спасибо за эмоции Маргарита! Спилили не просто деревья, а убрали память о людях, принесших сюда цивилизацию. Как обиженный на папу ребёнок, ломает дорогую игрушку. Забыв, что папа его и зачал.

040a6efb898eeececd6a4cf582d6dca6
Маргарита Тодорова # 5 августа 2013 в 18:50 +2
Алексей, я вообще воспринимаю очень болезненно происходящие перемены, скажем так... не всегда нужные и полезные с моей точки зрения, да и не только с моей... 625530bdc4096c98467b2e0537a7c9cd
Мне кажется, что так смотреть видео удобнее flo
Алексей Куренков # 5 августа 2013 в 19:46 +2
Спасибо Маргарита! У меня почему то не загружалось.

Владимир Кулаев # 6 августа 2013 в 19:48 +1

АЛЕКСЕЙ! БЛАГОДАРЮ! И ВИДЕО И ПЕСНЯ И РАССКАЗ ТВОЙ - ЛЮБОВЬ К РОДНЫМ МЕСТАМ!
А У НАС ТО ЖЕ СДЕЛАЛИ С САМОЙ ТЕНИСТОЙ УЛИЦЕЙ В СИМФЕРОПОЛЕ... ТЕ ЖЕ ПНИ... ГОРЬКО СМОТРЕТЬ... ПРОТЕСТОВАЛИ ПРОТИВ ПОГОЛОВНОГО УНИЧТОЖЕНИЯ,, НО...

625530bdc4096c98467b2e0537a7c9cd c0137 8ed46eaeebfbdaa9807323e5c8b8e6d9
Алексей Куренков # 6 августа 2013 в 20:37 +1

Спасибо Владимир!

Обидно когда ни чего нельзя сделать против чиновничьего беспредела. На их стороне и административный ресурс и силовые структуры. Но у писателя - его оружие перо. Вот я и воюю как могу.

voenpulem shampa