ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → яростные рассказы

яростные рассказы

15 июня 2013 - юрий сотников
article142040.jpg

 

                    Яростные рассказы из повестей и романов

 

  Вчера нам привезли мальчика с пальчика и мы остались им очень довольны.

  А теперь по порядку. В доме девять на улице весельчаков забилась канализация. Дом здоровый – триста квартир – и все его добрые жители хотят кушать и какать. Но для этого нужна вода – да только куда её подавать, если засорился весь огромный механизм этого прежде спокойного да разумного муравейника. И сейчас люди здесь плачут, жалятся, стонут от голода и запоров. Наш прораб тоже мечется стонет, но только от страха за своё общественное уважение, ведь затычку из мусора мы почти уже сутки пробить не можем – великан, что ль, туда нагадил?

  И вот привозят нам мальчика в помощь. С пальчик – в мизинец. Я сам его на ладонь посадил, и с большим удивлением озадаченного балагура с улицы весельчаков – ведь впервые такое чудо на моей долгой рабочей памяти – спрашиваю:- Сможешь?

  И он гордо отвечает мне писклявым басом, топнув кукольным ботинком по ладони:- надевайте скафандр!

  Стал похож нам впервые знакомый мальчонка на бурозелёную мокрицу, и даже запахло от него то ли плавниками гниющих водорослей, а то ль донным илом, зачёрпнутым с самой последней глубины окаянного болота. Риск был смертельный, он мог там навсегда остаться, затянутый в водоворот и обсосанный беспощадными пиявками: я в последний момент от собственного страха перед этой пучеглазой пучиной, которая пучась таращилась на меня из разодраного зева трубы, ухватил мальца за воротник – но он так на всех нас поглядел, что словно спаситель подвижник герой – и каюсь, мы со стыдом его отпустили. Он лишь махнул рукавичкой нам на прощание.

  Кислородный шнур его махонького кораблика гремучей змеёй медленно втягивался следом. Не укуси мальца ядом, дай продышать – молились мы, стравливая грозный резиновый шланг, тоненькую пюпетку от медицинской капельницы, кою позычили в местной больнице. А рядом дежурный врач с тревогой наблюдал за стрелкой манометра - мало ли хлама в трубе, что вдруг перебьёт насовсем эту маленькую геройскую жизнь.

  На каждом шажке мальчишка стучал молоточком бумс-бумс, чтоб мы знали и чувствовали иже с ним его тяготы - всякий удар озывался райской негой в наших сердцах, что идёт он живой, и мы ответно погрякивали тихонько.

  Но вдруг малый остановился, прекратились шаги да бумсы - а потом сквозь невыносимую минуту ожиданья в наши уши ворвалась   гранатой счастливая какофония непрерывных ударов, что в переводе значило:- я нашёл эту пробку, дот, амбразуру! я уничтожил её к чёртовой матери!!

  Не стану расказывать как напряглась стальная двужильная нить, держащая крепко мальчишку под прорвавшим напором воды. Нечего и говорить, что мы вытянули его грязного словно беса из преисподней, вонючего  будто иноземная зверюшка  скунс - но геройского и довольного своим подвигом, не чета слабакам да трусам. Я первый пацана обнял и поцеловал прямо в запотевшие стеклянные какашки скафандра, а мужики принялись его качать не давая раздеться. И огромная душа взлетала под небеса вместе с ним, таким  махоньким с пальчиком.

=================================================================

 

  Есть в районе большая церковь – храм почти. И он окормляет свою да соседскую паству из окрестных сёл и деревень, где совсем нет церквушек. Храмовый поп, священник, благословляет венчает соборует всех добрых жителей, сиречь чад православных, кои тоже его крепко любят и уважают – не только деньгами, но и душами.

  Но вот поблизости строится новый превосходящий храм. В нём уже всё блестит – и купол поднебесный, и сусальное золото на окладах икон. Даже поп новенький, как червонец сошедший с конвейера – молод, красив да речист. Все горячие бабы идут к нему, их ревнивые мужья следом плетутся.

  А старому отче чёрная зависть режет глаза: и не слёзы то с них текут, а сухой песок лютой ненависти, жар пересохших ручьёв. Он сбирает старух, стариков да блажных дуралеев, водружает их палками, и с криками воинствующих кликуш:- Еретик!! Богохульник!! Отродье!!- громит чуждое церковное подворье.

  Так было раньше, в прошлом веке до революции. А нынче всем денег хватает и славы в достатке. У попов много брильянтов, иномарок, котеджей – потому что народ повернулся к вере, ко господу.

==================================================================

 

  Старик как ни сделает что-то серьёзное, так к старухе идёт посоветоваться. Он уже сделал по-своему, и красиво получилось, и совет тот ему совсем не нужон - но ведь надо ж отхвастаться. Да не пустое бахвальство-то, не авансом он ждёт за предстоящие заслуги - а вот именно то, что сейчас сотворил, в чём сей миг преуспел: оцени, друг любимая. Но не всегда старик попадает тут под старухино настроение. Да: бывает похвалит и ночью теплее прижмётся, и даже былая греховная дрожь просыпается - подрожат, и обнявшись уснут. Но чаще старуха ругается:- почему же ты, сукин сын, не обсказал мне заране свои намеренья. Я другое хотела, я о прочем мечтала, я про всякое грёжу.- Про чё?- ей обидчиво спросит старик. Объяснить она толком не сможет: то ли мозг ихний бабий совсем уж иначе устроен, а скорее всего она трепет язык вперекор старику и до этой же кучи треплет нервишки ему. Может, не додали друг другу они в прошлой жизни, не сбыли обещания - мстят. Бабы всегда большего ждут, королевских щедрот от судьбы - оттого их месть изощрённее, дольше.

 

===================================================================

 

  Малыш назвал меня ретроградом. Правда, он ещё слова такого не знает и выразился чуточку иначе - в том смысле, что я пожилой. Пришлось обратиться мне к зеркалу: но оно почти промолчало, отразив лишь три продольных морщины на лбу - в задумчивости глядя - да утиные лапы у глаз - потом озорно улыбнувшись.

  А началось у нас с музыки. Я прослушал, будто стоя у флага с гербом, одну задушевную песню - с ног сбивает, слезу выжимает, и прочие волосы дыбом – так что не смог треволненья в себе удержать. Ах! знаешь ли ты? Ох! да слышал ли раньше? Эх, салага! сам мелок и в мелкое время живёшь - не достать вам прыщавой макушкой до наших стахановских подвигов.

  Но он, с первых слов за себя возмутившись, всё боле и краше краснея, взопрев даже малость той самой прыщавой верхушкой, не дал мне как старой сомнамбуле гордый стяг своего поколенья трепать.

  - Если б я умел говорить вашими взрослыми словами, то сказал тебе что я не деревянный истукан, безъязыкая игрушка, а у меня тоже есть пусть хоть маленькая душа. Она страдает когда ей страдается и радует меня в хорошие минутки. Я мечтаю сочинить всемирную песню, от которой люди душой воспарят к небу и тела их не смогут от этого удержать. Ведь есть же такие слова, и музыка есть, только пока не слышны они нам. А там всего несколько строчек, простых но великих.

 

 ==================================================================

   Возвращался я, тая в груди немереную радость свободного парения над землёй, и людьми. Даже из поезда на своей станции выпрыгнул словно великий вождь поверх голов. И дома я первым делом поспешил к зеркалу, чтобы похвастаться самому себе - тому, которого я оставлял на хозяйстве:- Слушай; хочу быть творцом, но бороться с быдлом в себе очень трудно. Ведь если проиграю эту войну - то трус я, а если выиграю - то покойник. Я бываю отважным героем, но и трусливой шмакодявкой. Иногда трудолюбивым гераклом, но чаще ленивым трутнем. Трезвый как стёклышко со стыдом вспоминаю пьяную подзаборную тварь. Душа моя верная, а тело развратно. Но мне срамно только лишь перед собой - а не перед людьми. Потому что каждый ломает себя ежедневно за те же грехи. Даже дьявол не может не каяться. Все любят себя и ненавидят. Вот сейчас говорю это, а сам бравирую, хвастаю правдой - и значит снове грешу. Что со мной?

   За окном уже давно идёт снег. Он никого не предупреждал, не затягивал мягкие облака в чёрную тучу, чтобы сверху ветер разболтал их здоровыми кулаками. Просто тихо выпрыгнули снежинки, раскрыли белые зонты и опустились вниз - нарядные, светлые, будто первоклашки.Всполошные мои суки, визжа да радуясь, в них валятся, брызгая намокшими хвостами.

   - тебя морочит лукавая непомерная гордыня. Правду сказал один дедушка, что из такого вырастет новый гитлер. Но ежели совладаешь с ней, не гонясь за великой славой и бессмертием, то может получиться и христос. А всё равно - хоть того, хоть другого люди возненавидят.

   - Ура. Значит, возненавидят и себя. Ведь я принёс в их души вечную маету любви, ярости, милосердия взамен ленивой тоски. И теперь нет покоя им, до смерти не будет.

   - Ты говоришь прямо как отродье сатаны.

   - Дурак. Я тебе бога в ладонях принёс. Может, моё страдающее зло справедливее твоего абсолютного добра.

   - Церковь говорит, что сатана обладает даром извращать святое писание. Не боишься того, кто внутри?

   - Это предупреждение нужно, чтобы усмирить собственные сомнения церкви. Когда мудрый да ловкий мужик, искренне желающий понять истину, задаёт вдруг всему миру тревожные и разумные вопросы, противоречащие канонам человечьего бытия - или побеждает в религиозном споре фанатичных церковников - то у них всегда есть крайне важный и единственный ответ: это сатана извращает священное писание. Поэтому каноническая западная вера, выстроеная на религиозных догматах, очень слаба и избегает церковных споров, мирских тоже. Зато очень сильна да яростна руская реформаторская вера, сомневающая и ищущая.

   - Ты вроде как в сторону церкви родной недоверием сыплешь, а одновременно поёшь дифирамбы. Боишься анафемы?

   - Там тоже ведь разные люди встречаются. Вон городские закон божий в школах перевели на второй да третий уроки. Потому что ребятишки на первом ещё досыпают, а с последнего сбегают. Приходят только пяток самых стойких. А священникам это в падлу - им подавай целый класс. Словно не пастыри - депутаты трибунные. Таким нужно лишь поклонение людей, мирская суетень. Их язвы ещё страшнее разрастаются в наших душах. Но против них выступают единой мощью сотен сотни церковных подвижников, которые вьяве могли бы повторить деяние Иисуса, насытив верующих пятью хлебами. Они обратятся к голодным со словами о милосердии: отщипните, мол, по малому кусочку хлеба, больший оставив ближнему своему, и не возропщите на скудость еды, а воспряньте духом перед величием веры, истинного человеческого пути. И даже детишки той верой утешатся.

   - Дааааа.- Он в зеркале сел на стул, развалился поудобнее. Закурил папиросину из старых пьяных окурков. Я стоял перед ним очень хмурый, ожидая горячих, кипячих слов. Ион не пожадовал:- Тебя пора убивать. Порубить на куски. Выложат тушу на деревянную колоду, прикрутят. Сначала отсекут правую ногу, и когда под топором хрустнёт кость, то душа, ещё на замахе верившая в обойдётся, вдруг завыет как брошеный ребёнок, одинокий в тёмном лесу. Сразу вспомнятся все бабочки и жучки, которым ты несмышлёно рвал крылья, совсем не чуствуя их боли - и сам затрепещешь голый на чёрной колоде, словно втоптаная капустница в землю. Но твоя казнь ужаснее будет: осознанной смертью, немереной мукой захлебнётся сердце - кровавыми водами того самого потопа, от которого драпал праведный Ной. Он грёб вёслами во всю ширь океана, и в его руках сила была, а значит надежда; ты же будешь валяться орущим обрубком, и руки стянуты станут жгутами, чтобы до времени весь не иссяк.- Я всё стою, а он вокруг меня глазами всё шарит, словно мерку снимая на покойничью форму, и от взгляда его в нутре моём струны лопаются.- Хочешь землю вспять повернуть, всех людей уравняв в могуществе с богом. Кто ж тогда ими править будет? кто власть?

   - Лишь всеявый господь. Жить нам только по заповедям, на весь белый свет не празднуя.- Я грызнул мизинец, решаясь на хорошее дело.- Больше важному государству не кланяться, хоть бы оно даже с грозной сратью, со штыками пожаловало. Потому что его вседозволенность - это худший разврат. Власть запретила для граждан оружие, а сама под подушку запхала целые полки с пушками, танками, самолётами. Как заваруха в народе - так вот на плацу уж армейские:- всегда готов подавить, рад стараться!- да носик под генерала полкаш пудрит, а под полковника бравый лейтель тянет ножку:- служу отечеству!- но брешет гад - не отечеству, а государству служит, безликим тварям под тысячей масок. Оттого что империи и религии гибнут в революциях, войнах, при бунтах. И втихаря, хоть лаются на людях, а поддерживают друг дружку под дыхалку, чтобы созвучье речей не сбилось. А вот отечество с верой спасать не надо. Они как жили на этой земле, так и вечно жить будут. Меняются фрагменты цивилизации, куски эпох и истории всей. Но вера - хоть в Иисуса, хоть в Моххамада - но отечество - сердцем принятое - навсегда.

  ============================================================================

    На обратном пути  к нам прибился старый Калымёнков мерин . Хозяин ему опутал ноги, чтобы не брыкся - Олёна чешет коня за ухом, пока он пляшет вокруг подойника, хлюпая  рыбной водицей. То гопака вприсядку; то раскинув седую гриву ржёт в огороды, призывая древних  подруг. А когда напился он, грохнулся оземь как лярва болотная, чтоб шкуру свою линялую сменить на гнедую. Я дурнину сглотнул, душа в пятки: у коня хоть и радуга под хвостом зависла, да  ну как пихнёт  этот одер копытом меж глаз? Хлыщу долговяза по морде:- не брыкай!- Его волосья клочьями лезут; зубы проел, и со рта жванью прёт  в самый нос, когда он целуется, раскатав толстые губы. Сыну понравилось с ним играть - схватив яблоко, Умка носится по лугу от старого одра, а тот фордыбачит, тряся между ног солёным огурцом. Даже Олёна рассмеялась, поглядывая на меня смущёнными глазами, и щеками, и сама как помидор.

  - Ты о чём возмечтала?- подлез я к ней с нехорошими намерениями.- Айда в наш  сад.

  - Зачем?- Зелёных яблочков пожуём.

   Она опустила взгляд на моё хотение, и поняла, что идти придётся по обоюдному согласию.

   - ..., ладно?- прошептала Олёна так тихо, и половину её сонных слов мне не пришлось угадать. Ответил на последнее:- ладно.

   Мы уходили как разведчики , прячась от всех любопытных глаз, оставляя стерегущего Умку . И у грушеньки встали друг за  дружкой. Я стянул с жены трусики, выгнув её к земле; но застрял на приколье, будто вновь обрящивая старую веру.- родненький, не целуй меня там, стыдно очень,- замолила Олёна тяжко, а сама всё шире расставляла ноги, всеми страстями отдаваясь моим губам. Упёршись плечом в тонкий ствол дерева, она ладонью раздвинула себя, и смочив внутри пальцы, стала мне помогать, солируя то нежно, а то яро в развале музыки и слов. Мой язык чуял напряжение каждой звенящей струны. Лоно благодатной мелодии так широко объяло  весь белый свет, упрятав  и солнце, что вдруг наступила ночь, всеобщая смерть, и я словно лежал на её  могиле, бездыханный.-милый, любимый, ненаглядный, радость моя нежалостная,- смачивала мне губы живая вода,- пощади, я умру сейчас, сгину навечно, но сначала спою тебе, песню споюууоооой, мамочкааааа…- Даже когда она  заплакала в мой рот  белёсыми слезами, я беречь её не стал; а чтобы не захлебнуться, глотал как днявый сосунок, слизывая капли с мокрых волос. Милая выгнулась подвесным мостом под моим боевым снаряжением, и тогда я втолкнул в неё тяжёлую артиллерию, высчитав до цифирьки, что баба сдюжит. Обозные коняки били в страхе копытами, не желая идти, но любимая моя, оглянувшись, закричала на них. И я вошёл вместе с лошадьми; не злился, не  рычал зря, а сцепив зубы, обнимал ладонями их влажные морды, подгоняя себя. Время ласки ушло, и жена моя - уууу! - зверино провыла, сберегая в горле вопль - а я схватил  упрямого коренного за узду, порвал её, протащил его  за шею на другой берег, а следом  волочилась вся батарея. Бомбардиры, пройдя, заорали ура, и выдали такой залп, что даже старого кляча контузило. Мы с Олёной пали на колени.

  Обратно я жену нёс в руках, сердца доверительную ценность.

  ===========================================================================

   Слова мои заглушил перелязг оружия. Гдето недалече пехота прометелила по селу. В один край вошла, с обратной околицы вышла. Ратники были в кольчугах, с мечами да пиками, на ногах лапти лыковые - от них поднялась вьюга, дышать нечем. Мужики выходили из хат, просились тоже за родину постоять, в топоры да косы; но воевода запретил - сказал, чтобы хлеб сеяли, веяли, а то ведь войску кормиться надо.

   За пешими конные проскакали намётом, даже у колодца не остановившись; только, видать,важный приказ командованию везли - всем гуртом одного охраняя. Он ещё и покрикивал на товарищей, пришпоривал своего коня - худой, туберкулёзный, в чём только душа теплится - а наган с руки не выпускал.

   Топот не стих - уже вытягиваются в дальний проулок пушки спряжённые. В хомутах по три здоровенных битюга. Ездовые лошадей хлещут, артиллеристы рядом бегут, держась за лафеты. И снарядные ящики рядом у них на телегах, на случай внезапного боя.

   Батарея не прогадала: выползли средь окрестных холмов жуки танковые, провели усами по горизонту. Ихние моторы ревут, и командиры с брони смотрят в бинокли - не попасть бы в ощип, как петухи заполошные.

   Но куда там - сверху напасть прилетела. Саранча среброкрылая застила солнце, аэропланы кругом; совы, орлы крючконосые или коршуны - по хвостам сразу и не определишь. Пилоты всем наземным грозились, могли уничтожить в единый миг, но их разметал по аэродромам главнокомандующий приказ - сидеть по норам и не высовываться.

   Чтото будет; детишки прятались в погребах. Мужики да бабы спешили к соседям, то вопрошая безответно друг дружку, то новости слушая. И вот весть дошла из столиц: упыри против трупоедов бомбу выкатывают из подземных хранилищ, огромной убийственной силы. А в обратку трупоеды на упырей собираются запускать холерную чуму. И вроде как сами хотят отсидеться в спасительных бетонных казематах - а все, кто поверху живёт, помрут в одночасье. Зачинщикам и выгода - одни крови напьются, другие мертвечины наедятся. Вот и будет тогда замирение.

   А на деревне от той войны начался голод. Жрать хочется день и ночь. Сынишка молчит в лицо, но отец и затылком видит как он облизывается на пустые кастрюли. Взглянет потом на жёнку, а у неё меж ресниц кутерьма - молоко пропало. С чего ему быть? с пустой похлёбки, которую вчера сварили из худосочной вороны. Мужик отнял пёсью добычу, а ему показал дулю - мышей, мол, наловишь. Ошпаренная кипятком ворона стала похожа на тюремного узника: один нос от неё остался - ни рук, ног, ни пузечка. Мясо всё сыну да дочке досталось. Пацан его с костями проглотил, а девчонке пережёвывала долго жена - то ли за желудок её боясь, то ль сама вспоминая.- Глотай, сына, мясушко - покуда живы. И ты, доченька, соси жёваное - по каплям, по мягкому скусу. А то забыли поди, чем еда пахнет. Свежим телячьим сеном, пшеницей укошенной, варёным сыром, так что кружится голова.

   А соседи едят собак: своих и чужих. От греха мужик увёл пса в хату: пусть уж обсерет по комнатам, чем без шкуры останется. Нужно забирать и детишек в одну большую избу - если среди семей начнётся душегубство, то их сожрут первыми. С каждым часом звереет мужик.- Сука император, и холуи его тоже суки. Мне бы упырей хоть на минуточку, хоть на мизинчик удушить!- да что это я говорю? мой бог добро - молю вас, серые бесы: приведите ко мне их даже без оружия, без тысячной охраны - я же их, благих да сердечных не трону, я их до страшного суда беречь буду.

   Он сел на пол, чтоб девку не уронить с колен - так ноги ослабли. На правой ляжке вообще куска нет: отрезал его, где хватило мочи. Зато теперь снова сироты накормлены, а он с жёнкой помрёт, наверное. Ну жена точно, потому что детей нужно вызволять, и мужик уже нож для бабы подправил на оселке.- Пусть не мучается, господь милосердный - пусть сразу. Я ведь тебя, великого, обрёк на любовь и прощение, хотя за твоё потворство нелюдям вздёрнуть бы следует второй раз под сельской колокольчей. И виси, бог адовый - и звони, райский дьявол. Я скоро отвечу за эти слова: ах, как я отвечу. Матом, рёвом, рыком; если бы у меня была сила кричать, я обрушил на весь белый свет тыщу громов, молний, да восклицаний, но в пустой глотке не першит и крошка хлеба, а только лишь боль, только мука.

 

 

© Copyright: юрий сотников, 2013

Регистрационный номер №0142040

от 15 июня 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0142040 выдан для произведения:

 

                    Яростные рассказы из повестей и романов

 

  Вчера нам привезли мальчика с пальчика и мы остались им очень довольны.

  А теперь по порядку. В доме девять на улице весельчаков забилась канализация. Дом здоровый – триста квартир – и все его добрые жители хотят кушать и какать. Но для этого нужна вода – да только куда её подавать, если засорился весь огромный механизм этого прежде спокойного да разумного муравейника. И сейчас люди здесь плачут, жалятся, стонут от голода и запоров. Наш прораб тоже мечется стонет, но только от страха за своё общественное уважение, ведь затычку из мусора мы почти уже сутки пробить не можем – великан, что ль, туда нагадил?

  И вот привозят нам мальчика в помощь. С пальчик – в мизинец. Я сам его на ладонь посадил, и с большим удивлением озадаченного балагура с улицы весельчаков – ведь впервые такое чудо на моей долгой рабочей памяти – спрашиваю:- Сможешь?

  И он гордо отвечает мне писклявым басом, топнув кукольным ботинком по ладони:- надевайте скафандр!

  Стал похож нам впервые знакомый мальчонка на бурозелёную мокрицу, и даже запахло от него то ли плавниками гниющих водорослей, а то ль донным илом, зачёрпнутым с самой последней глубины окаянного болота. Риск был смертельный, он мог там навсегда остаться, затянутый в водоворот и обсосанный беспощадными пиявками: я в последний момент от собственного страха перед этой пучеглазой пучиной, которая пучась таращилась на меня из разодраного зева трубы, ухватил мальца за воротник – но он так на всех нас поглядел, что словно спаситель подвижник герой – и каюсь, мы со стыдом его отпустили. Он лишь махнул рукавичкой нам на прощание.

  Кислородный шнур его махонького кораблика гремучей змеёй медленно втягивался следом. Не укуси мальца ядом, дай продышать – молились мы, стравливая грозный резиновый шланг, тоненькую пюпетку от медицинской капельницы, кою позычили в местной больнице. А рядом дежурный врач с тревогой наблюдал за стрелкой манометра - мало ли хлама в трубе, что вдруг перебьёт насовсем эту маленькую геройскую жизнь.

  На каждом шажке мальчишка стучал молоточком бумс-бумс, чтоб мы знали и чувствовали иже с ним его тяготы - всякий удар озывался райской негой в наших сердцах, что идёт он живой, и мы ответно погрякивали тихонько.

  Но вдруг малый остановился, прекратились шаги да бумсы - а потом сквозь невыносимую минуту ожиданья в наши уши ворвалась   гранатой счастливая какофония непрерывных ударов, что в переводе значило:- я нашёл эту пробку, дот, амбразуру! я уничтожил её к чёртовой матери!!

  Не стану расказывать как напряглась стальная двужильная нить, держащая крепко мальчишку под прорвавшим напором воды. Нечего и говорить, что мы вытянули его грязного словно беса из преисподней, вонючего  будто иноземная зверюшка  скунс - но геройского и довольного своим подвигом, не чета слабакам да трусам. Я первый пацана обнял и поцеловал прямо в запотевшие стеклянные какашки скафандра, а мужики принялись его качать не давая раздеться. И огромная душа взлетала под небеса вместе с ним, таким  махоньким с пальчиком.

=================================================================

 

  Есть в районе большая церковь – храм почти. И он окормляет свою да соседскую паству из окрестных сёл и деревень, где совсем нет церквушек. Храмовый поп, священник, благословляет венчает соборует всех добрых жителей, сиречь чад православных, кои тоже его крепко любят и уважают – не только деньгами, но и душами.

  Но вот поблизости строится новый превосходящий храм. В нём уже всё блестит – и купол поднебесный, и сусальное золото на окладах икон. Даже поп новенький, как червонец сошедший с конвейера – молод, красив да речист. Все горячие бабы идут к нему, их ревнивые мужья следом плетутся.

  А старому отче чёрная зависть режет глаза: и не слёзы то с них текут, а сухой песок лютой ненависти, жар пересохших ручьёв. Он сбирает старух, стариков да блажных дуралеев, водружает их палками, и с криками воинствующих кликуш:- Еретик!! Богохульник!! Отродье!!- громит чуждое церковное подворье.

  Так было раньше, в прошлом веке до революции. А нынче всем денег хватает и славы в достатке. У попов много брильянтов, иномарок, котеджей – потому что народ повернулся к вере, ко господу.

==================================================================

 

  Старик как ни сделает что-то серьёзное, так к старухе идёт посоветоваться. Он уже сделал по-своему, и красиво получилось, и совет тот ему совсем не нужон - но ведь надо ж отхвастаться. Да не пустое бахвальство-то, не авансом он ждёт за предстоящие заслуги - а вот именно то, что сейчас сотворил, в чём сей миг преуспел: оцени, друг любимая. Но не всегда старик попадает тут под старухино настроение. Да: бывает похвалит и ночью теплее прижмётся, и даже былая греховная дрожь просыпается - подрожат, и обнявшись уснут. Но чаще старуха ругается:- почему же ты, сукин сын, не обсказал мне заране свои намеренья. Я другое хотела, я о прочем мечтала, я про всякое грёжу.- Про чё?- ей обидчиво спросит старик. Объяснить она толком не сможет: то ли мозг ихний бабий совсем уж иначе устроен, а скорее всего она трепет язык вперекор старику и до этой же кучи треплет нервишки ему. Может, не додали друг другу они в прошлой жизни, не сбыли обещания - мстят. Бабы всегда большего ждут, королевских щедрот от судьбы - оттого их месть изощрённее, дольше.

 

===================================================================

 

  Малыш назвал меня ретроградом. Правда, он ещё слова такого не знает и выразился чуточку иначе - в том смысле, что я пожилой. Пришлось обратиться мне к зеркалу: но оно почти промолчало, отразив лишь три продольных морщины на лбу - в задумчивости глядя - да утиные лапы у глаз - потом озорно улыбнувшись.

  А началось у нас с музыки. Я прослушал, будто стоя у флага с гербом, одну задушевную песню - с ног сбивает, слезу выжимает, и прочие волосы дыбом – так что не смог треволненья в себе удержать. Ах! знаешь ли ты? Ох! да слышал ли раньше? Эх, салага! сам мелок и в мелкое время живёшь - не достать вам прыщавой макушкой до наших стахановских подвигов.

  Но он, с первых слов за себя возмутившись, всё боле и краше краснея, взопрев даже малость той самой прыщавой верхушкой, не дал мне как старой сомнамбуле гордый стяг своего поколенья трепать.

  - Если б я умел говорить вашими взрослыми словами, то сказал тебе что я не деревянный истукан, безъязыкая игрушка, а у меня тоже есть пусть хоть маленькая душа. Она страдает когда ей страдается и радует меня в хорошие минутки. Я мечтаю сочинить всемирную песню, от которой люди душой воспарят к небу и тела их не смогут от этого удержать. Ведь есть же такие слова, и музыка есть, только пока не слышны они нам. А там всего несколько строчек, простых но великих.

 

 ==================================================================

   Возвращался я, тая в груди немереную радость свободного парения над землёй, и людьми. Даже из поезда на своей станции выпрыгнул словно великий вождь поверх голов. И дома я первым делом поспешил к зеркалу, чтобы похвастаться самому себе - тому, которого я оставлял на хозяйстве:- Слушай; хочу быть творцом, но бороться с быдлом в себе очень трудно. Ведь если проиграю эту войну - то трус я, а если выиграю - то покойник. Я бываю отважным героем, но и трусливой шмакодявкой. Иногда трудолюбивым гераклом, но чаще ленивым трутнем. Трезвый как стёклышко со стыдом вспоминаю пьяную подзаборную тварь. Душа моя верная, а тело развратно. Но мне срамно только лишь перед собой - а не перед людьми. Потому что каждый ломает себя ежедневно за те же грехи. Даже дьявол не может не каяться. Все любят себя и ненавидят. Вот сейчас говорю это, а сам бравирую, хвастаю правдой - и значит снове грешу. Что со мной?

   За окном уже давно идёт снег. Он никого не предупреждал, не затягивал мягкие облака в чёрную тучу, чтобы сверху ветер разболтал их здоровыми кулаками. Просто тихо выпрыгнули снежинки, раскрыли белые зонты и опустились вниз - нарядные, светлые, будто первоклашки.Всполошные мои суки, визжа да радуясь, в них валятся, брызгая намокшими хвостами.

   - тебя морочит лукавая непомерная гордыня. Правду сказал один дедушка, что из такого вырастет новый гитлер. Но ежели совладаешь с ней, не гонясь за великой славой и бессмертием, то может получиться и христос. А всё равно - хоть того, хоть другого люди возненавидят.

   - Ура. Значит, возненавидят и себя. Ведь я принёс в их души вечную маету любви, ярости, милосердия взамен ленивой тоски. И теперь нет покоя им, до смерти не будет.

   - Ты говоришь прямо как отродье сатаны.

   - Дурак. Я тебе бога в ладонях принёс. Может, моё страдающее зло справедливее твоего абсолютного добра.

   - Церковь говорит, что сатана обладает даром извращать святое писание. Не боишься того, кто внутри?

   - Это предупреждение нужно, чтобы усмирить собственные сомнения церкви. Когда мудрый да ловкий мужик, искренне желающий понять истину, задаёт вдруг всему миру тревожные и разумные вопросы, противоречащие канонам человечьего бытия - или побеждает в религиозном споре фанатичных церковников - то у них всегда есть крайне важный и единственный ответ: это сатана извращает священное писание. Поэтому каноническая западная вера, выстроеная на религиозных догматах, очень слаба и избегает церковных споров, мирских тоже. Зато очень сильна да яростна руская реформаторская вера, сомневающая и ищущая.

   - Ты вроде как в сторону церкви родной недоверием сыплешь, а одновременно поёшь дифирамбы. Боишься анафемы?

   - Там тоже ведь разные люди встречаются. Вон городские закон божий в школах перевели на второй да третий уроки. Потому что ребятишки на первом ещё досыпают, а с последнего сбегают. Приходят только пяток самых стойких. А священникам это в падлу - им подавай целый класс. Словно не пастыри - депутаты трибунные. Таким нужно лишь поклонение людей, мирская суетень. Их язвы ещё страшнее разрастаются в наших душах. Но против них выступают единой мощью сотен сотни церковных подвижников, которые вьяве могли бы повторить деяние Иисуса, насытив верующих пятью хлебами. Они обратятся к голодным со словами о милосердии: отщипните, мол, по малому кусочку хлеба, больший оставив ближнему своему, и не возропщите на скудость еды, а воспряньте духом перед величием веры, истинного человеческого пути. И даже детишки той верой утешатся.

   - Дааааа.- Он в зеркале сел на стул, развалился поудобнее. Закурил папиросину из старых пьяных окурков. Я стоял перед ним очень хмурый, ожидая горячих, кипячих слов. Ион не пожадовал:- Тебя пора убивать. Порубить на куски. Выложат тушу на деревянную колоду, прикрутят. Сначала отсекут правую ногу, и когда под топором хрустнёт кость, то душа, ещё на замахе верившая в обойдётся, вдруг завыет как брошеный ребёнок, одинокий в тёмном лесу. Сразу вспомнятся все бабочки и жучки, которым ты несмышлёно рвал крылья, совсем не чуствуя их боли - и сам затрепещешь голый на чёрной колоде, словно втоптаная капустница в землю. Но твоя казнь ужаснее будет: осознанной смертью, немереной мукой захлебнётся сердце - кровавыми водами того самого потопа, от которого драпал праведный Ной. Он грёб вёслами во всю ширь океана, и в его руках сила была, а значит надежда; ты же будешь валяться орущим обрубком, и руки стянуты станут жгутами, чтобы до времени весь не иссяк.- Я всё стою, а он вокруг меня глазами всё шарит, словно мерку снимая на покойничью форму, и от взгляда его в нутре моём струны лопаются.- Хочешь землю вспять повернуть, всех людей уравняв в могуществе с богом. Кто ж тогда ими править будет? кто власть?

   - Лишь всеявый господь. Жить нам только по заповедям, на весь белый свет не празднуя.- Я грызнул мизинец, решаясь на хорошее дело.- Больше важному государству не кланяться, хоть бы оно даже с грозной сратью, со штыками пожаловало. Потому что его вседозволенность - это худший разврат. Власть запретила для граждан оружие, а сама под подушку запхала целые полки с пушками, танками, самолётами. Как заваруха в народе - так вот на плацу уж армейские:- всегда готов подавить, рад стараться!- да носик под генерала полкаш пудрит, а под полковника бравый лейтель тянет ножку:- служу отечеству!- но брешет гад - не отечеству, а государству служит, безликим тварям под тысячей масок. Оттого что империи и религии гибнут в революциях, войнах, при бунтах. И втихаря, хоть лаются на людях, а поддерживают друг дружку под дыхалку, чтобы созвучье речей не сбилось. А вот отечество с верой спасать не надо. Они как жили на этой земле, так и вечно жить будут. Меняются фрагменты цивилизации, куски эпох и истории всей. Но вера - хоть в Иисуса, хоть в Моххамада - но отечество - сердцем принятое - навсегда.

  ============================================================================

    На обратном пути  к нам прибился старый Калымёнков мерин . Хозяин ему опутал ноги, чтобы не брыкся - Олёна чешет коня за ухом, пока он пляшет вокруг подойника, хлюпая  рыбной водицей. То гопака вприсядку; то раскинув седую гриву ржёт в огороды, призывая древних  подруг. А когда напился он, грохнулся оземь как лярва болотная, чтоб шкуру свою линялую сменить на гнедую. Я дурнину сглотнул, душа в пятки: у коня хоть и радуга под хвостом зависла, да  ну как пихнёт  этот одер копытом меж глаз? Хлыщу долговяза по морде:- не брыкай!- Его волосья клочьями лезут; зубы проел, и со рта жванью прёт  в самый нос, когда он целуется, раскатав толстые губы. Сыну понравилось с ним играть - схватив яблоко, Умка носится по лугу от старого одра, а тот фордыбачит, тряся между ног солёным огурцом. Даже Олёна рассмеялась, поглядывая на меня смущёнными глазами, и щеками, и сама как помидор.

  - Ты о чём возмечтала?- подлез я к ней с нехорошими намерениями.- Айда в наш  сад.

  - Зачем?- Зелёных яблочков пожуём.

   Она опустила взгляд на моё хотение, и поняла, что идти придётся по обоюдному согласию.

   - ..., ладно?- прошептала Олёна так тихо, и половину её сонных слов мне не пришлось угадать. Ответил на последнее:- ладно.

   Мы уходили как разведчики , прячась от всех любопытных глаз, оставляя стерегущего Умку . И у грушеньки встали друг за  дружкой. Я стянул с жены трусики, выгнув её к земле; но застрял на приколье, будто вновь обрящивая старую веру.- родненький, не целуй меня там, стыдно очень,- замолила Олёна тяжко, а сама всё шире расставляла ноги, всеми страстями отдаваясь моим губам. Упёршись плечом в тонкий ствол дерева, она ладонью раздвинула себя, и смочив внутри пальцы, стала мне помогать, солируя то нежно, а то яро в развале музыки и слов. Мой язык чуял напряжение каждой звенящей струны. Лоно благодатной мелодии так широко объяло  весь белый свет, упрятав  и солнце, что вдруг наступила ночь, всеобщая смерть, и я словно лежал на её  могиле, бездыханный.-милый, любимый, ненаглядный, радость моя нежалостная,- смачивала мне губы живая вода,- пощади, я умру сейчас, сгину навечно, но сначала спою тебе, песню споюууоооой, мамочкааааа…- Даже когда она  заплакала в мой рот  белёсыми слезами, я беречь её не стал; а чтобы не захлебнуться, глотал как днявый сосунок, слизывая капли с мокрых волос. Милая выгнулась подвесным мостом под моим боевым снаряжением, и тогда я втолкнул в неё тяжёлую артиллерию, высчитав до цифирьки, что баба сдюжит. Обозные коняки били в страхе копытами, не желая идти, но любимая моя, оглянувшись, закричала на них. И я вошёл вместе с лошадьми; не злился, не  рычал зря, а сцепив зубы, обнимал ладонями их влажные морды, подгоняя себя. Время ласки ушло, и жена моя - уууу! - зверино провыла, сберегая в горле вопль - а я схватил  упрямого коренного за узду, порвал её, протащил его  за шею на другой берег, а следом  волочилась вся батарея. Бомбардиры, пройдя, заорали ура, и выдали такой залп, что даже старого кляча контузило. Мы с Олёной пали на колени.

  Обратно я жену нёс в руках, сердца доверительную ценность.

  ===========================================================================

   Слова мои заглушил перелязг оружия. Гдето недалече пехота прометелила по селу. В один край вошла, с обратной околицы вышла. Ратники были в кольчугах, с мечами да пиками, на ногах лапти лыковые - от них поднялась вьюга, дышать нечем. Мужики выходили из хат, просились тоже за родину постоять, в топоры да косы; но воевода запретил - сказал, чтобы хлеб сеяли, веяли, а то ведь войску кормиться надо.

   За пешими конные проскакали намётом, даже у колодца не остановившись; только, видать,важный приказ командованию везли - всем гуртом одного охраняя. Он ещё и покрикивал на товарищей, пришпоривал своего коня - худой, туберкулёзный, в чём только душа теплится - а наган с руки не выпускал.

   Топот не стих - уже вытягиваются в дальний проулок пушки спряжённые. В хомутах по три здоровенных битюга. Ездовые лошадей хлещут, артиллеристы рядом бегут, держась за лафеты. И снарядные ящики рядом у них на телегах, на случай внезапного боя.

   Батарея не прогадала: выползли средь окрестных холмов жуки танковые, провели усами по горизонту. Ихние моторы ревут, и командиры с брони смотрят в бинокли - не попасть бы в ощип, как петухи заполошные.

   Но куда там - сверху напасть прилетела. Саранча среброкрылая застила солнце, аэропланы кругом; совы, орлы крючконосые или коршуны - по хвостам сразу и не определишь. Пилоты всем наземным грозились, могли уничтожить в единый миг, но их разметал по аэродромам главнокомандующий приказ - сидеть по норам и не высовываться.

   Чтото будет; детишки прятались в погребах. Мужики да бабы спешили к соседям, то вопрошая безответно друг дружку, то новости слушая. И вот весть дошла из столиц: упыри против трупоедов бомбу выкатывают из подземных хранилищ, огромной убийственной силы. А в обратку трупоеды на упырей собираются запускать холерную чуму. И вроде как сами хотят отсидеться в спасительных бетонных казематах - а все, кто поверху живёт, помрут в одночасье. Зачинщикам и выгода - одни крови напьются, другие мертвечины наедятся. Вот и будет тогда замирение.

   А на деревне от той войны начался голод. Жрать хочется день и ночь. Сынишка молчит в лицо, но отец и затылком видит как он облизывается на пустые кастрюли. Взглянет потом на жёнку, а у неё меж ресниц кутерьма - молоко пропало. С чего ему быть? с пустой похлёбки, которую вчера сварили из худосочной вороны. Мужик отнял пёсью добычу, а ему показал дулю - мышей, мол, наловишь. Ошпаренная кипятком ворона стала похожа на тюремного узника: один нос от неё остался - ни рук, ног, ни пузечка. Мясо всё сыну да дочке досталось. Пацан его с костями проглотил, а девчонке пережёвывала долго жена - то ли за желудок её боясь, то ль сама вспоминая.- Глотай, сына, мясушко - покуда живы. И ты, доченька, соси жёваное - по каплям, по мягкому скусу. А то забыли поди, чем еда пахнет. Свежим телячьим сеном, пшеницей укошенной, варёным сыром, так что кружится голова.

   А соседи едят собак: своих и чужих. От греха мужик увёл пса в хату: пусть уж обсерет по комнатам, чем без шкуры останется. Нужно забирать и детишек в одну большую избу - если среди семей начнётся душегубство, то их сожрут первыми. С каждым часом звереет мужик.- Сука император, и холуи его тоже суки. Мне бы упырей хоть на минуточку, хоть на мизинчик удушить!- да что это я говорю? мой бог добро - молю вас, серые бесы: приведите ко мне их даже без оружия, без тысячной охраны - я же их, благих да сердечных не трону, я их до страшного суда беречь буду.

   Он сел на пол, чтоб девку не уронить с колен - так ноги ослабли. На правой ляжке вообще куска нет: отрезал его, где хватило мочи. Зато теперь снова сироты накормлены, а он с жёнкой помрёт, наверное. Ну жена точно, потому что детей нужно вызволять, и мужик уже нож для бабы подправил на оселке.- Пусть не мучается, господь милосердный - пусть сразу. Я ведь тебя, великого, обрёк на любовь и прощение, хотя за твоё потворство нелюдям вздёрнуть бы следует второй раз под сельской колокольчей. И виси, бог адовый - и звони, райский дьявол. Я скоро отвечу за эти слова: ах, как я отвечу. Матом, рёвом, рыком; если бы у меня была сила кричать, я обрушил на весь белый свет тыщу громов, молний, да восклицаний, но в пустой глотке не першит и крошка хлеба, а только лишь боль, только мука.

 

 

Рейтинг: 0 195 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
113
105
105
88
84
83
82
79
78
76
75
73
73
70
68
66
65
Кукла колдуна 9 июля 2017 (Demen Keaper)
59
59
58
57
57
55
53
52
51
49
48
44
43