ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Хрустальный рояль

Хрустальный рояль

article58999.jpg

     Первое впечатление нельзя произвести дважды. Какая легкая и точная мысль для неповоротливого английского менталитета, а ведь это английская пословица. Им бы больше подошло… ну, скажем: год работаешь на авторитет и до конца жизни авторитет работает на тебя. По-английски тяжеловесно и столь же спорно. Любой авторитет можно разрушить даже не доказанным фактом, а лишь лживым гнилым слушком. Но первое впечатление неразрушимо. Это, как божья печать. Почему? Да потому, что оно и есть божья печать. Первое впечатление тем и ценно, что человек не успевает надеть маску. Еще секунда – и он уже в скафандре лицемерия, но ты успел увидеть и никогда никакого второго шанса узнать истинное лицо не будет.

 
     Когда я впервые встретился с ней взглядом - первое чувство, что возникло во мне – тревога. Неизъяснимая, холодная, даже леденящая тревога, более похожая на страх, если не на ужас. Это притом, что не встречал я на земле существа прекраснее этого. Она была высока и стройна, как лань. Говорю «как лань» потому, что в мире миллионы столь же высоких и стройных, но в фигуре ее, даже если она просто стояла, дрожало, томилось движение и…, как бы грация рвущегося из нее движения. Языка не хватает описать, но вот - что смог. Глаза были столь черны, что не различить зрачка и отливали лиловым, как глаза лошади. Просто омут. Омут, в который хотелось броситься, даже если бы точно знал, что там погибель, не раздумывая. Обыкновенно, черные глаза способны лишь поглощать, а вот ее - могли излучать свет. Волшебство. Кожа ее была цвета и прозрачности меда и светилась как мед, даже в темноте (я, теперь к сожалению, сам это видел). Волосы ее были именно золотыми, что в обычной ситуации мало подходит к черным глазам, но только не в ее случае. Губы… Да хватит уже… Вы поняли, что она сразила меня наповал, и любые описания здесь, это лишь отпечаток (и не самый качественный) моей любви, если не сказать, помешательства, а вовсе не ее истинного образа, тем не менее, это было уже вторым впечатлением, и диаметральным первому. Она улыбнулась мне и я был повержен, как (убежден) повержен бывал любой, кому она улыбалась вот так. Эта улыбка была ее смертельным оружием.
 
     Она подошла ко мне сама, наслаждаясь моим трепетом и первая же заговорила.
- Я Лана, - подала она руку, как для поцелуя.
 
     Я не умел. Я слышал только, что нельзя тянуть руку к своим губам, а нужно наклоняться к руке настолько, насколько женщина ее подняла, но испугался, да и неуместно как-то…, на улице, незнакомой женщине… Я несмело пожал и был добит окончательно каким-то неземным ее электричеством. Мне почудилось, что в меня ударила молния.
 
- Вы хотели поцеловать, но не решились, - звонко рассмеялась она, не отпуская мою руку. – Что ж, я прощаю вам на первый раз. У вас рука…, дайте подумать…, вы музыкант?
- Как вы догадались? – поразился я.
- Длинные тонкие нежные пальцы, не знавшие ни лопаты, ни молотка. Вы даже машину не водите, потому, что вам не сменить даже колеса. Вы пианист.
- Точно, - все более удивлялся я.
- Джазовый?
- Хотелось бы, - вздохнул я, - но приходится играть, что скажут.
- Ресторан? – догадалась она.
- К сожалению. У нас там вроде как джазовый квартет и задумывался ресторан, как элитный, для ценителей изысканной кухни и музыки, но ценители бедны, ресторан заполонила элита иного, так сказать, свойства и все закончилось «Муркой».
- Муркой? – подняла она тонкие свои брови.
- Ну…, это, как в кино. Он начинает играть Шопена, а ему…
- Ах, да, вспомнила, - вновь рассмеялась она и только теперь отпустила мою руку. – Промокашка.
 
     Как странно. Возможно из-за этого долгого прикосновения, мне стало казаться, что мы знакомы с ней вечность.
 
- Александр, - добила она меня вовсе, угадав мое имя, и взяла меня под руку, – вы не проводите меня до дома? 
- Как вы?..
 
     Она снова рассмеялась. Она почти всегда смеялась, а если не смеялась, то просто улыбалась своей убийственной улыбкой, у которой, как у какого-то неземного кристалла, какого-то горного хрусталя была тысяча граней, от глубокой печали до божественного вдохновения, если случалось, что не губами, то глазами она улыбалась всегда. Как я не смог увидеть тогда, что улыбка эта – ирония, сарказм и презрение? Не смог.
 
- Это просто, Александр. Можно я так вас буду называть? Я вообще не люблю всех этих уменьшений и ласканий, типа Саша, Маша, Глаша. Имя дается богом и отпечатано прямо в глазах, но имя полное и любое сокращение – все равно, что пририсовывать иконе усы. Сокращение, это кощунство или, как минимум, просто кличка. С Ланой, к примеру, ничего такого сделать нельзя. Ланочка? Такого имени вовсе нет. Так вот. Со спины не угадаю, а вот взглянув в глаза, не ошибусь ни разу. Лана, кстати, с латыни, – миролюбивая, а Александр, с древнегреческого, - защитник людей, так что, мы с вами тезки, в известном смысле. 
 
     Мы прошли всего не больше километра и оказались перед маленьким двухэтажным особнячком архитектуры довольно плебейской, но с пышным сливовым садом и благоуханием роз. Молдавия тем и прекрасна, что розы здесь, что у нас шиповник - всюду. Не стану рассказывать, как я сюда попал, скажу лишь, что в Москве музыканту ловить нечего. Окна были темны и…, вновь показалось, зловещи, как ее глаза в тот первый миг.
 
- Идемте, - взяла она меня за руку, - у меня для вас сюрприз.
 
     Я повиновался, и даже не потому, что был влюблен, я просто повиновался, как раб. Мы вошли в темный холл и тут же, сами собою (сенсор, наверное) включились два бра, мягко осветив просторный зал с четырьмя дорическими колоннами и двойной полувинтовой лестницей, ведущей в бельэтаж. Колонны располагались строгим квадратом, а ровно по-центру между ними стоял… хрустальный рояль. Я не шучу. Ну…, может не хрустальный, подумалось мне, но он был прозрачным и в нем, как в рентгеновском снимке были видны все волшебные внутренности этого волшебного инструмента. Я, конечно, понимал, что такое не может звучать. Просто какая-то эффектная безделушка, коих теперь, как нерезаных собак. Стилизованный синтезатор.
 
- Не сомневайтесь, Александр, улыбнулась она моему скепсису, похоже, написанному на моем лице, - прошу. Шопен, вальс до-диез минор. Вспомнят руки?
 
     Я пожал плечами, понимая, что звука я здесь не услышу, но сел и поднял хрустальную крышку. Клавиши были… Я застыл в восторге. Тоновые клавиши были перламутровыми, но белого оттенка только первая и малая октавы. Далее, от второй к пятой, оттенок менялся из голубоватого в фиолетовый, а вниз от большой, до субконтроктавы - из бледно-розового в пурпурный. Клавиши полутонов были из черного агата. Я застыл, завороженный, и осторожно дал до-диез, ми, соль-диез первой октавы. Аккорд прозвучал… будто внутри меня. Я никогда не слышал такого звука! Он был… волшебным. Я закрыл глаза и начал играть этот божественный вальс. Он плакал, стонал, летал во мне, вокруг меня, вознося меня на небеса… Когда я закончил и открыл глаза, по щекам моим текли слезы. Лана стояла напротив, опершись локтями на крышку рояля и загадочно улыбалась.
 
- Я же говорила, что будет сюрприз.
- Но откуда такой звук? – не мог поверить я.
- Это тибетский горный хрусталь. Он родился задолго до того, как появились на земле динозавры. Каждая отдельная деталь из цельного куска. Откуда у меня инструмент? Не спрашивайте, не отвечу. Сыграйте что-нибудь для себя, мне нужно в ванную, ненадолго. 
 
     Она ушла. Я стал играть Тейтума, за которым раньше не поспевал, потому, что никто за ним не поспевал, ибо руками слепого чернокожего виртуоза владел сам Господь Бог. Но тут… Я с легкостью стал повторять самые сложные его импровизации и даже подбавляя экспрессии. Я понимал, что это не я, что это инструмент. Мне следовало испугаться, но я лишь воспарил. Это чудо было выше, чем сама любовь. Я положил последний доминантсепт ля-мажора и вдруг ощутил на своей шее прохладные ее руки. Я и не заметил, как она подошла.
 
- Хватит, милый, не то сойдешь с ума, - тихо сказала Лана.
- Уже сошел, - восторженно воскликнул я, развернулся на табурете и… тут действительно сошел с ума. Передо мной стояла обнаженная богиня. Она была прозрачна, как этот рояль. 
     Это метафора, точнее, сравнение, но если вы не видели этот рояль, то с чем вам сравнивать? Она буквально звучала, как он.
 
- Иди ко мне, - обошла она инструмент и легла на хрустальную его крышку спиной.
Я встал и посмотрел на эту божественную картину. Она стала с ним одним целым. Она была… сама музыка.
- Разденься. Он не воспринимает ничего земного. Только музыка и только любовь.
- Он? – совсем уже не соображал я. – Он что? живой?
- Ну…, в некотором смысле, в мире нет ничего мертвого. Мертво только то, что не движется, а такого просто не бывает. Бездвижен только Бог и потому… мертв. А музыка… Музыка, мне ли тебе говорить, это вечное движение, а, значит, вечная жизнь. Иди ко мне. Это не просто рояль. Это алтарь искусства. Что готов ты принести на него? Себя?
- Да, Лана? – проговорил я, словно в бреду. – Себя.
 
     Тело ее будто стало излучать потусторонний свет. Я поднялся к ней и…
 
- Ну вот и все, - улыбнулась Лана, когда я кончил.
- Что это такое, все? – не успел еще отдышаться я.
- Жертвоприношение завершено.
- Жертвоприношение? – еще ничего не понимал я.
- Я тебя за язык не тянула, - впервые глаза ее не улыбались, а были холодны, как лед. – Я спросила, готов ли ты принести на алтарь себя, ты ответил согласием и ты это сделал.
В меня закрался тот самый страх, что испытал я до ее первой улыбки. Этот странный рояль, этот странный особняк, эта странная женщина… Страх стал перерастать в ужас.
- Что ты сделала со мной! – вскрикнул я. 
- Взяла от тебя и отдала ему, - пожала Лана плечами и улыбнулась своей (это теперь мне кажется, что дьявольской) ослепительной улыбкой.
- Ты не догадываешься, Александр, почему тебе сегодня так удался Тейтум?
- Н-не знаю…, - пробормотал я. – Я только знаю, что сам я так играть не мог… Раньше не мог... Это… он? – покосился я на рояль.
- Более, - улыбнулась Лана. – В известном смысле, это он и был. Тейтум. Точнее, его талант, который он, по собственной воле принес на этот алтарь. Ты и не представляешь, сколько здесь имен, и какие… Поверь, Александр, если бы я не копила все это веками, никто бы в мире не помнил, ну, скажем, о Паганини. Ведь никто из живущих не слышал его игры? Так почему же помнят? Этот алтарь хранит человеческий гений для грядущего. Я всего лишь жрица. Жаль, что ты больше не сможешь играть, прости, но пусть тебя успокаивает та мысль, что Шопен тоже здесь, - похлопала она ладонью по крышке, - рядом с тобой. А теперь, прощай.
 
 
     Неизъяснимая, холодная тревога, более похожая на страх, если не на ужас охватила меня. Какая-то странная и жуткая картина вмиг пронеслась перед моими глазами. В центре этой картины стоял хрустальный рояль и… она. Она медленно направилась ко мне, но я… отвернулся и пошел, почти побежал прочь. Вы сочтете меня сумасшедшим, но… верьте первому впечатлению. Оно никогда не врет.

© Copyright: Владимир Степанищев, 2012

Регистрационный номер №0058999

от 29 июня 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0058999 выдан для произведения:

     Первое впечатление нельзя произвести дважды. Какая легкая и точная мысль для неповоротливого английского менталитета, а ведь это английская пословица. Им бы больше подошло… ну, скажем: год работаешь на авторитет и до конца жизни авторитет работает на тебя. По-английски тяжеловесно и столь же спорно. Любой авторитет можно разрушить даже не доказанным фактом, а лишь лживым гнилым слушком. Но первое впечатление неразрушимо. Это, как божья печать. Почему? Да потому, что оно и есть божья печать. Первое впечатление тем и ценно, что человек не успевает надеть маску. Еще секунда – и он уже в скафандре лицемерия, но ты успел увидеть и никогда никакого второго шанса узнать истинное лицо не будет.

 
     Когда я впервые встретился с ней взглядом - первое чувство, что возникло во мне – тревога. Неизъяснимая, холодная, даже леденящая тревога, более похожая на страх, если не на ужас. Это притом, что не встречал я на земле существа прекраснее этого. Она была высока и стройна, как лань. Говорю «как лань» потому, что в мире миллионы столь же высоких и стройных, но в фигуре ее, даже если она просто стояла, дрожало, томилось движение и…, как бы грация рвущегося из нее движения. Языка не хватает описать, но вот - что смог. Глаза были столь черны, что не различить зрачка и отливали лиловым, как глаза лошади. Просто омут. Омут, в который хотелось броситься, даже если бы точно знал, что там погибель, не раздумывая. Обыкновенно, черные глаза способны лишь поглощать, а вот ее - могли излучать свет. Волшебство. Кожа ее была цвета и прозрачности меда и светилась как мед, даже в темноте (я, теперь к сожалению, сам это видел). Волосы ее были именно золотыми, что в обычной ситуации мало подходит к черным глазам, но только не в ее случае. Губы… Да хватит уже… Вы поняли, что она сразила меня наповал, и любые описания здесь, это лишь отпечаток (и не самый качественный) моей любви, если не сказать, помешательства, а вовсе не ее истинного образа, тем не менее, это было уже вторым впечатлением, и диаметральным первому. Она улыбнулась мне и я был повержен, как (убежден) повержен бывал любой, кому она улыбалась вот так. Эта улыбка была ее смертельным оружием.
 
     Она подошла ко мне сама, наслаждаясь моим трепетом и первая же заговорила.
- Я Лана, - подала она руку, как для поцелуя.
 
     Я не умел. Я слышал только, что нельзя тянуть руку к своим губам, а нужно наклоняться к руке настолько, насколько женщина ее подняла, но испугался, да и неуместно как-то…, на улице, незнакомой женщине… Я несмело пожал и был добит окончательно каким-то неземным ее электричеством. Мне почудилось, что в меня ударила молния.
 
- Вы хотели поцеловать, но не решились, - звонко рассмеялась она, не отпуская мою руку. – Что ж, я прощаю вам на первый раз. У вас рука…, дайте подумать…, вы музыкант?
- Как вы догадались? – поразился я.
- Длинные тонкие нежные пальцы, не знавшие ни лопаты, ни молотка. Вы даже машину не водите, потому, что вам не сменить даже колеса. Вы пианист.
- Точно, - все более удивлялся я.
- Джазовый?
- Хотелось бы, - вздохнул я, - но приходится играть, что скажут.
- Ресторан? – догадалась она.
- К сожалению. У нас там вроде как джазовый квартет и задумывался ресторан, как элитный, для ценителей изысканной кухни и музыки, но ценители бедны, ресторан заполонила элита иного, так сказать, свойства и все закончилось «Муркой».
- Муркой? – подняла она тонкие свои брови.
- Ну…, это, как в кино. Он начинает играть Шопена, а ему…
- Ах, да, вспомнила, - вновь рассмеялась она и только теперь отпустила мою руку. – Промокашка.
 
     Как странно. Возможно из-за этого долгого прикосновения, мне стало казаться, что мы знакомы с ней вечность.
 
- Александр, - добила она меня вовсе, угадав мое имя, и взяла меня под руку, – вы не проводите меня до дома? 
- Как вы?..
 
     Она снова рассмеялась. Она почти всегда смеялась, а если не смеялась, то просто улыбалась своей убийственной улыбкой, у которой, как у какого-то неземного кристалла, какого-то горного хрусталя была тысяча граней, от глубокой печали до божественного вдохновения, если случалось, что не губами, то глазами она улыбалась всегда. Как я не смог увидеть тогда, что улыбка эта – ирония, сарказм и презрение? Не смог.
 
- Это просто, Александр. Можно я так вас буду называть? Я вообще не люблю всех этих уменьшений и ласканий, типа Саша, Маша, Глаша. Имя дается богом и отпечатано прямо в глазах, но имя полное и любое сокращение – все равно, что пририсовывать иконе усы. Сокращение, это кощунство или, как минимум, просто кличка. С Ланой, к примеру, ничего такого сделать нельзя. Ланочка? Такого имени вовсе нет. Так вот. Со спины не угадаю, а вот взглянув в глаза, не ошибусь ни разу. Лана, кстати, с латыни, – миролюбивая, а Александр, с древнегреческого, - защитник людей, так что, мы с вами тезки, в известном смысле. 
 
     Мы прошли всего не больше километра и оказались перед маленьким двухэтажным особнячком архитектуры довольно плебейской, но с пышным сливовым садом и благоуханием роз. Молдавия тем и прекрасна, что розы здесь, что у нас шиповник - всюду. Не стану рассказывать, как я сюда попал, скажу лишь, что в Москве музыканту ловить нечего. Окна были темны и…, вновь показалось, зловещи, как ее глаза в тот первый миг.
 
- Идемте, - взяла она меня за руку, - у меня для вас сюрприз.
 
     Я повиновался, и даже не потому, что был влюблен, я просто повиновался, как раб. Мы вошли в темный холл и тут же, сами собою (сенсор, наверное) включились два бра, мягко осветив просторный зал с четырьмя дорическими колоннами и двойной полувинтовой лестницей, ведущей в бельэтаж. Колонны располагались строгим квадратом, а ровно по-центру между ними стоял… хрустальный рояль. Я не шучу. Ну…, может не хрустальный, подумалось мне, но он был прозрачным и в нем, как в рентгеновском снимке были видны все волшебные внутренности этого волшебного инструмента. Я, конечно, понимал, что такое не может звучать. Просто какая-то эффектная безделушка, коих теперь, как нерезаных собак. Стилизованный синтезатор.
 
- Не сомневайтесь, Александр, улыбнулась она моему скепсису, похоже, написанному на моем лице, - прошу. Шопен, вальс до-диез минор. Вспомнят руки?
 
     Я пожал плечами, понимая, что звука я здесь не услышу, но сел и поднял хрустальную крышку. Клавиши были… Я застыл в восторге. Тоновые клавиши были перламутровыми, но белого оттенка только первая и малая октавы. Далее, от второй к пятой, оттенок менялся из голубоватого в фиолетовый, а вниз от большой, до субконтроктавы - из бледно-розового в пурпурный. Клавиши полутонов были из черного агата. Я застыл, завороженный, и осторожно дал до-диез, ми, соль-диез первой октавы. Аккорд прозвучал… будто внутри меня. Я никогда не слышал такого звука! Он был… волшебным. Я закрыл глаза и начал играть этот божественный вальс. Он плакал, стонал, летал во мне, вокруг меня, вознося меня на небеса… Когда я закончил и открыл глаза, по щекам моим текли слезы. Лана стояла напротив, опершись локтями на крышку рояля и загадочно улыбалась.
 
- Я же говорила, что будет сюрприз.
- Но откуда такой звук? – не мог поверить я.
- Это тибетский горный хрусталь. Он родился задолго до того, как появились на земле динозавры. Каждая отдельная деталь из цельного куска. Откуда у меня инструмент? Не спрашивайте, не отвечу. Сыграйте что-нибудь для себя, мне нужно в ванную, ненадолго. 
 
     Она ушла. Я стал играть Тейтума, за которым раньше не поспевал, потому, что никто за ним не поспевал, ибо руками слепого чернокожего виртуоза владел сам Господь Бог. Но тут… Я с легкостью стал повторять самые сложные его импровизации и даже подбавляя экспрессии. Я понимал, что это не я, что это инструмент. Мне следовало испугаться, но я лишь воспарил. Это чудо было выше, чем сама любовь. Я положил последний доминантсепт ля-мажора и вдруг ощутил на своей шее прохладные ее руки. Я и не заметил, как она подошла.
 
- Хватит, милый, не то сойдешь с ума, - тихо сказала Лана.
- Уже сошел, - восторженно воскликнул я, развернулся на табурете и… тут действительно сошел с ума. Передо мной стояла обнаженная богиня. Она была прозрачна, как этот рояль. 
     Это метафора, точнее, сравнение, но если вы не видели этот рояль, то с чем вам сравнивать? Она буквально звучала, как он.
 
- Иди ко мне, - обошла она инструмент и легла на хрустальную его крышку спиной.
Я встал и посмотрел на эту божественную картину. Она стала с ним одним целым. Она была… сама музыка.
- Разденься. Он не воспринимает ничего земного. Только музыка и только любовь.
- Он? – совсем уже не соображал я. – Он что? живой?
- Ну…, в некотором смысле, в мире нет ничего мертвого. Мертво только то, что не движется, а такого просто не бывает. Бездвижен только Бог и потому… мертв. А музыка… Музыка, мне ли тебе говорить, это вечное движение, а, значит, вечная жизнь. Иди ко мне. Это не просто рояль. Это алтарь искусства. Что готов ты принести на него? Себя?
- Да, Лана? – проговорил я, словно в бреду. – Себя.
 
     Тело ее будто стало излучать потусторонний свет. Я поднялся к ней и…
 
- Ну вот и все, - улыбнулась Лана, когда я кончил.
- Что это такое, все? – не успел еще отдышаться я.
- Жертвоприношение завершено.
- Жертвоприношение? – еще ничего не понимал я.
- Я тебя за язык не тянула, - впервые глаза ее не улыбались, а были холодны, как лед. – Я спросила, готов ли ты принести на алтарь себя, ты ответил согласием и ты это сделал.
В меня закрался тот самый страх, что испытал я до ее первой улыбки. Этот странный рояль, этот странный особняк, эта странная женщина… Страх стал перерастать в ужас.
- Что ты сделала со мной! – вскрикнул я. 
- Взяла от тебя и отдала ему, - пожала Лана плечами и улыбнулась своей (это теперь мне кажется, что дьявольской) ослепительной улыбкой.
- Ты не догадываешься, Александр, почему тебе сегодня так удался Тейтум?
- Н-не знаю…, - пробормотал я. – Я только знаю, что сам я так играть не мог… Раньше не мог... Это… он? – покосился я на рояль.
- Более, - улыбнулась Лана. – В известном смысле, это он и был. Тейтум. Точнее, его талант, который он, по собственной воле принес на этот алтарь. Ты и не представляешь, сколько здесь имен, и какие… Поверь, Александр, если бы я не копила все это веками, никто бы в мире не помнил, ну, скажем, о Паганини. Ведь никто из живущих не слышал его игры? Так почему же помнят? Этот алтарь хранит человеческий гений для грядущего. Я всего лишь жрица. Жаль, что ты больше не сможешь играть, прости, но пусть тебя успокаивает та мысль, что Шопен тоже здесь, - похлопала она ладонью по крышке, - рядом с тобой. А теперь, прощай.
 
 
     Неизъяснимая, холодная тревога, более похожая на страх, если не на ужас охватила меня. Какая-то странная и жуткая картина вмиг пронеслась перед моими глазами. В центре этой картины стоял хрустальный рояль и… она. Она медленно направилась ко мне, но я… отвернулся и пошел, почти побежал прочь. Вы сочтете меня сумасшедшим, но… верьте первому впечатлению. Оно никогда не врет.
Рейтинг: 0 699 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 
Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
125
120
106
95
Подруги 11 ноября 2017 (Татьяна Петухова)
93
93
Повар Света 22 октября 2017 (Тая Кузмина)
92
91
91
88
86
86
83
79
79
77
76
73
71
70
70
69
Тёщин сон 3 ноября 2017 (Тая Кузмина)
63
63
62
60
59
Предзимье 31 октября 2017 (Виктор Лидин)
59
56
38