ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Дорога к Храму

Дорога к Храму

9 февраля 2012 - Гогия Тер-Мамедзаде
article24306.jpg

На Баку опускалась ночь и с ней наступал комендантский час. Слышны были отдаленные выстрелы. Иногда очередями. Уезжать в эту темень из света и гомона аэропорта не было никакого желания. Но ехать было надо- необходимо вывозить из этого ада родных деда с бабкой. После смерти отца- это были последние наши с братом родные на всем белом свете, оставшиеся в живых. Дед прошел войну, плен, три концлагеря и дать погибнуть ему в начавшейся мясорубке мы не могли. Брат остался в Питере на «хозяйстве» и должен был приехать по моему звонку, после оформления всех необходимых на выезд бумаг и по возможности - продажи квартиры.
Подошел тип в кепке, покручивая на пальце цепку с ключами:
-Куда надо?
-Ясамал
-Бакинец?
-Бяли (да)
-Слышь, братан, до Ясамала никто не повезет- там сейчас вокруг Сальянских казарм… сам понимаешь, русских стреляют. Хер кто будет спрашивать – солдат или так… Могу до «Олимпа».
-Давай. Сколько?
-Договоримся - мы ж бакинцы, друг другу помогать должны.
Помог донести дорожную сумку и кинул ее на заднее сиденье:
-Все равно будут обыскивать - так хоть в багажнике пусто, быстрее будет. Ты билет не выкидывай. Сам из Питера? Ну и как там у вас, что про все это говорят? Этого Горбатого-суку скоро снимут?...
Доехали…- не то слово. В мирное время этот путь занимал минут 40. Сейчас - за 30. Это при том, что темень стояла полнейшая (освещение не работало) и трижды останавливались на постах: сперва на выезде менты местные, потом, на трассе – солдатики у бетонных блоков , а уже при въезде на Монтино, где армянские кварталы шли сплошными массивами, нас остановили «добровольцы» из Народного фронта. Странно, но народофронтовцы говорили с водилой на чистом русском языке. При том , что все были типичными азербайджанцами.
-Ты иди через дворы - ничего, что дальше, но …короче, сам понимаешь..- напутствовал меня на прощание водитель, после того, как я рассчитался с ним.- Паспорт и билет неси в руке, чтобы не лазить в карман. А то могут не так понять. Здесь, братан, щас все уроды. Давай! Ягшы йол (удачной дороги)!
-Сяндя сагол (и тебе спасибо).
Всю дорогу мы ехали без фар. И сейчас он будто растворился в ночи. Но даже звук двигателя не заглушал частые одиночные хлопки, временами переходящие в неровную дробь - где-то шла перестрелка. Хлопки были глухие, значит идти можно было метров триста спокойно. Предстояло подняться в горку около километра. Но это если по прямой. Через два двора я прошел уверенным шагом, а в третьем, у самого спорт-магазина «Олимп» замер, вжавшись в стену: в дальнем конце дома слышались звуки борьбы и сдавленные крики. В сумке у меня были только носильные вещи, а в бумажнике - небольшая сумма . Бумажник с документами в правой руке, как и советовал водила. Через минуту послышались торопливые шаги бегущих людей и вскоре борьба затихла. Я вслушивался в темноту. Казалось, что что-то хлюпает или булькает. Через пять минут звуки прекратились. В двадцати метрах арка, через нее я попаду на проспект Строителей и чтобы подняться выше, мне придется идти по проспекту, сквозных дворов там больше не будет. Вышедшая сейчас луна была лишним декоративным элементом. Даже не луна- полумесяц. Как знак торжества. Был бы верующим - хоть помолился бы. Любому богу. Лишь бы унять эти противные, до шума в ушах, толчки крови в висках.
Я прошел арку и постарался идти, сливаясь со стенами домов и кустами.
У здания Райкома комсомола на площадь выскочила «шестерка» и, включив на мгновенье фары, ослепила меня, обдав на ходу двумя галогенными гиперболоидами. Я не успел ничего сообразить, как шаряшие фары выключились, а «шаха» не сбавляя скорость и визжа резиной на крутом повороте, укатила в сторону Академии наук. Я ринулся за ней, перебежал проспект и зашел в спасительные дворы сталинских домов. Натыкаясь в темноте на остовы сгоревших автомобилей, через двадцать минут я был у пустыря заброшенного каменного карьера, через который проехать или пройти вряд ли кому взбредет в голову. За ним начнется школьный двор, а там и бабка с дедом…
Одинокий свет единственного уличного фонаря возле 2-го отделения милиции радовал глаз - хоть где-то еще есть место, где власть уважают. За ним был мой дом. По привычке шел по возможности беззвучно, вжимаясь в стены и заросли кустов. Все было тихо. Только, подойдя ближе к фонарю и собираясь уже выйти из тени, я замер: на дальнем от меня краю блика, отбрасываемого на асфальт, сидел человек. Одна нога его была подогнута «по-турецки» под себя, а другая вытянута. Тело с поникшей головой было наклонено вперед и даже издали было видно, что с губ его стекает черная жидкость. И тогда я заметил, что человек сидит в черной луже. Я всеми зашевелившимися волосками на спинном хребте понял, что это была не нефть. Голова его вздрогнула на мгновение, как-будто человек беззвучно кашлянул, и изо рта вытекла еще одна темная струйка.
Не знаю, сколько я простоял в том месте, не в силах ни сдвинуться с места, ни оторвать свой взгляд от раненого.
Из ворот каменной стены, окружавшей отделение, вышел милиционер
-Хеир, хяля дя дири-дири (Нет, еще живой)- крикнул он, оглянувшись назад. Присев на корточки, заглянул в лицо раненому и молча удалился назад.
Я прошел с обратной стороны дома и через пять минут звонился в знакомую дверь….
………..
Неделю я обходил остатки властных кабинетов, собирая какие возможно бумаги, необходимые на выезд. Я уже знал, что все поезда на север отправляются под контролем Народного фронта. По существу это была единственная деятельная сила, способная как-то систематизировать, ввести в какое-то русло какого-то закона, тот средневековый мрак, в который окунулся некогда солнечный и гостеприимный край. Уезжали все, кто мог- азербайджанцы, армяне, евреи, русские, грузины, лезгины… Все, кто не хотел быть убитым или не хотел убивать сам. Оставались те, кому некуда было бежать и те, кто мог обороняться. Не важно как - деньгами, связями, силой. В городе оставались островки, где «авторитетные», не с одной ходкой на Зону, люди просто не пускали в свои дворы сброд, сбившийся в стаи и вооруженный ножами или дубинами с наколоченными гвоздями . В военной форме людей в общественных местах видно не было - всё, что относилось как-то к СА и Военному флоту, жалось к своим казармам или военнским частям.
Оформление подходило к концу, когда вечером, за ужином бабка обратилась ко мне:
-Завтра много дел?
-Нет, в военкомате заберу дедову справку, что он ВОВ и всё. Только вояки по выходным "трудятся".
-В военкомате значит…Хорошо. Я тебя вот, что хотела попросить: завтра Вербное Воскресенье, можешь зайти в церковь, посвятить мне вербочку? Это рядом с военкоматом.
-Баб, ну ты даешь! Какая вербочка! Я видел Армянскую церковь на Парапете - только закопченные камни остались…
-Нет, Русскую не тронули, люди же знают. Говорят, что ее охраняют. И Народный фронт завтра приедет охранять. Там не опасно. Просто у меня ноги болят, а так бы я сама…
-Да съезжу я, конечно. При чем здесь опасно - я что, трус по твоему?
-Да нет, это я так, по глупости болтанула, ты не обижайся. А я тебе денег дам, чтоб ты свечки поставил и записочки оставил.
-Бабуль, ты ж никогда верующей не была. Да и отца твоя сестра крестила от тебя тайком)))
-Ну…То дело давнее, тогда другие времена были, ведь твой родной дед, погибший в войну, был офицером. Тогда могло это боком выйти. А я же сама-то крещенная. Но вот старость - молитвы все забыла. Только креститься помню.
-А как же ты раньше куличи святить ходила? Или не молилась?)))
-Да как молилась! По простецки - чтоб Боженька … Ну, он там же сам лучше знает, что мне надо…Так и молилась - Пошли мне, что сам считаешь нужным. А я тебя буду любить, чтоб детки-внуки мои здоровы были. Ну вот вы теперь выросли. Теперь ваш черед пришел за нами, стариками, ухаживать. Вы и молитесь. По своему, как умеете. Вырастила я вас, выучила как могла - значит вам молится по-правильному можно. А я так…по стариковски…
-Дык я ж не крещенный!
-Ну за то не важно. Даже лучше, что без креста. А то помнишь Витальку с седьмого дома?
-Шестерикова? Помню
-Ну да, Милкиного сына…Его по кресту нательному перепутали с армянами. Спрашивали, конечно. Но он пьяный был, не мог понять чего от него хотят. Ну и плюнул в лицо тому, кто с него крест сорвал. Его и зарезали…Ты просто зайди и посвяти веточки. Зайдешь?
-Да зайду, конечно. И свечки поставлю. Только вот молится, ты извини, не буду. Хорошо?
-Ну пусть будет, как воля Божья. Так я тебя пораньше разбужу, чтоб ты перед военкоматом…
………….
Я первый раз шел в Русскую церковь. До этого бывал в Немецкой кирхе - там когда-то был орган и все готическое меня очень интересовало и притягивало. Много раз бывал в Армянской- она была в центре и бродя по городу, бывало заходили поглазеть на церковные диковины: иконы в окладах, алтарь и, главное, на этих забавных в своей средневековой затхлости зачехленных в черное попов и монахов. Разок зашел в мечеть, но мне там резко не понравилось - надо было снимать обувь на входе, а у меня носок был дырявый.
А вот где находится Русская- бабка объяснила уже за скорым завтраком. Оказывается, в самом центре. И теперь я шел по вполне знакомым улицам, и требовалось только завернуть во двор и пройти тихой, и потому нехоженой мной в молодости, улочкой. Голова была занята военкоматовскими проблемами: не хотели давать справку. Даже за деньги. Говорила секретарь, что архивы утрачены в пожаре и ее накажут, если она будет такие справки выдавать. Это же пенсия! А вылететь в таких условиях с работы- все равно что оказаться на улице без куска хлеба… Надо было что-то придумать. А заодно найти, кто торгует веточками вербы. Но оказалось, что последняя задачка пустяковая - лишь я свернул в означенную улочку , как на всем ее протяжении увидал стоящих вдоль стен торговцев «зеленым товаром». Только вот незадача - вербы не было ни у кого. Оказывается, в местном климате верба дефицит да и распускается намного раньше. Поэтому, посоветовали мне попутчики, надо брать обычные, ивовые. Попутчиков, к слову сказать, стало необыкновенно много. То есть я видел людей на центральных проспектах, пока шел к церкви, но никак не ожидал, что почти все они шли сюда. В противоположном от меня конце улицы я видел, как на тэ-образный перекресток, подобно ручейкам в реку, стекаются с боковых «притоков» реденькие группки пешеходов, сливаясь в плотный поток, направляющийся в одну сторону. В церковь.
До того всегда радостный и слегка возбужденный бакинский народ, как-то резко посерьезнел лицом - в основном все ходили, потупив взор и смотрели исподлобья. Тревога и плохо скрываемый страх были написаны на лицах всех, с кем приходилось общаться. Даже выпивая со старинными друзьями, я замечал, что люди не раскрепощались под действием алкоголя, а наоборот – он накрывал их черной паутиной печали. И разговоры почти непременно скатывались в эту бездну безысходности. У меня с течением времени лицо тоже приобрело это застывшее выражение, видя которое утром в зеркале, мне приходилось убеждать себя, что это еще я. Через силу заставлял брить это чужое лицо. И уже стал привыкать к этим озабоченным лицам у прохожих. Но тут что-то вкралось такое…непонятное.. Что-то сразу не уловленное, но отмеченное подсознанием, что-то такое глубокое…глубинное…
Я зашел в церковный двор и попал в плотное кольцо людей, тоже стремящихся протиснуться по крутой лестнице в здание церкви, откуда слышались высокие голоса, певших церковные псалмы. Я заметил, что часть людей стала креститься и что-то тихонько напевать себе под нос уже на улице. Пользуясь тем, что большинство как-то …рассеянно?...смотрело в открытые окна церквухи, мало прилагая усилий к продвижению вперед, я, будучи, свободен от их религиозного дурмана, чуть поработав локтями, протиснулся к двери. У входа купил свечи и разузнал где находятся нужные иконы. Мне объяснили, что веточки будут святить, когда священник выйдет из алтаря и указали направление. Здесь толкаться было как-то не удобно и я старался пробраться по возможности более-менее деликатно. Народу все пребывало и никто, что удивительно, не выходил. Но у меня не было никакого желания ломать себе голову  над чужими задачками- залетный гость, окунулся и высколчил сухим. Уточнив на местах у бабулек правильность икон, я расставил свечи и уже собирался выходить, почти пробрался к выходу, когда голоса поющих стали звонче и громче. Я оглянулся и увидел, что из отворившихся створок алтаря вышел поп и перекрестив все четыре стороны вокруг себя, отдал мальчику-помощнику кадило, спустился к стоящим внизу людям. Мне стало не видно его, хотя я был на голову выше всех, собравшихся в церкви. Как будто вдох разнесся по храму. Стоящие внутри, будто единый организм, выдохнули и стены храма огласились неслыханным мной доселе многоголосьем. На этот выдох в церковь будто всосало людей с улицы. И коллективный голос, усилившись отражением от стен и куполов, завзвучал на удивление ладно, ритмично и мощно. Я видел, как седая макушка батюшки приближалась по большому полукружью ко входу рядом со мной, но меня привлекал не он, а глаза. Глаза людей, среди которых, стиснутый вновь вошедшими, я оказался : они лучились. Возле икон я видел молящихся, их глаза полные тоски и боли, блестевшие невыплаканными слезами. Сейчас же они излучали такое сияние, подобного которому я никогда не видел. От него светились и их лица, морщины на лицах старух разгладились, у редких прихожан мужчин текли слезы. Голоса поющих подхватили меня и подняли в такую высь, с которой стала видна вся бездна нас всех окружившая. Я вдруг почувствовал себя частичной этого народа, я оказался частью чего-то такого большого, о чем и не подозревал до толе. Я был не здесь и не в этом времени. Звуки унесли меня в кромешную тьму, в которой трепетала душа человечья от страха и обреченности. В глубь времен, на века назад и вперед был обращен мой внутренний взор. И из этой черной кутерьмы вдруг был выхвачен необыкновенно чистыми и простыми словами:
-Смертью смерть поправ
Я стоял с мокрым от слез лицом и орал что есть мочи вместе со всеми
-И сущим во гробе живот даровав.
Я не знал, откуда взялись во мне эти строки. Но хор таких же как мой, радостных голосов победно повторял и повторял
-Христос воскресе из мертвых
Смертью смерть поправ
И сущим во гробе живот даровав……..
Кто-то из пришедших понимал, что это может быть последняя его молитва на этом свете, что неизбежное уже предрешено и все силы зла, окружившие его человеческий быт сильнее его, одинокого, слабого человека. Но сейчас, здесь, откуда-то из своего тайного нутряного Я, выходило наружу такое мощное чувство, название которому не придумано в его человеческом промышлении. И что не имеет названия, потому, что для него все слова и звуки - лишнее стеснение. Потому, что в своей огромности и необоримости нет ему определения. И эта мощь изливаясь из нас, наполняла все пространство вокруг этим светом… ВЕРОЙ!
Я ощутил, как на мое лицо попали капли и распахнутыми в этот новый для себя мир свободы от страха смерти глазами, увидал седого священника - мужчину, почти мальчика, лет не больше 25, который окроплял святой водой нас и наши «вербочки». Наши глаза на мгновение встретились. Это были глаза сильного человека. В меня влилась часть той силы, укрепила меня, позвала за собой, убедила в моей нужности в бесконечной цепочке смыслов, состоящих из отдельных звеньев чаяний моих родных людей- предков и потомков. Разорвать которую я более считал себя не вправе. Я поднял руку и перекрестился.
……………………
Я шел, а потом ехал по чужому городу. Прошедшие с моего приезда дни полностью убедили меня в мысли, что этот город я потерял для себя навсегда. Но! Сейчас я четко осознал, что я его не отдам, я сюда еще вернусь, к своим друзьям. Я вспомнил про знакомых, которые жили в эти тяжелые дни так, что мне не было стыдно за дружбу с ними!  Вокруг меня были все те же человекии. Те, да не те: то там, то тут в толпе возникали люди, высоко, как флаги несущие зеленеющие веточки. Среди них были и молоденькие девочки с парнями, и пожилые люди. Они улыбались прохожим и городу. Они смеялись и не прячась, не таясь несли свою радость миру- смерти нет!
И серые, угрюмые лица, бросив взгляд на наши «хоругви», обходили нас, злобно зыркнув глазами, признавая свое бессилие перед этим праздником победы. Победы духа. Над тварной плотью. Я зажимал у себя в ладони маленький серебряный крест. Я простил Богу раннюю смерть матери. Я почувствовал неизбывную радость от того, что у меня есть душа. Что я не умру. Что мы все не умрем. Что мы бессмертны. Лишь вопрос времени, когда мы все это поймем. И, выйдя из царства зверя к свету, соберемся вместе. Нет смерти. Есть только Любовь.
…………….


В очереди стоит полная женщина, которая держит за руку мальчика. На шее у неё завязанная под подбородом косынка. Черные кудри без единого седого волоска вьются на ветру. Это моя 55-летняя бабка. Мальчик в шортиках- это я . Мне четыре года. Из Москвы мы приехали в Александровскую слободу в музей атеизма . Я разглядываю диковинных кентавров на резных воротах. Застываю подолгу возле гравюры со сценой выглядывающим из туч бородатым дядькою, мечущим вниз молнии в двух бегущих людей, укрывшихся от его гнева овечьей шкуркой. Обмираю возле рисунка с прикованным цепями к скале атлетического сложения мужчиной, которому хищный орел выклевывает печень. Но гневный взор героя обращен в небеса, где одно облако чуть более высвечено исходящими оттуда лучами. У некоторых картинок я вижу, как моя бабка с другими такими же, накинув на голову косынки, исподволь крестятся. С оглядкой. Я стараюсь не подвести ее, раз она выпустила мою ручку и разрешила самому ходить возле картинок, на условии, что я буду держаться рядом с ней и не затеряюсь. Я очень стараюсь. Хотя картинки притягивают и завораживают. Крест с умирающим на нем в муках человеком. Руки его, пробитые гвоздями, пугают меня своим реализмом и откровенной нечеловеческой жестокостью. В жарком воздухе разливается летняя духота да жар многочисленных теснящихся людских тел. И тут какая-то старушка зажгла возле одной из картинок свечку и поставила ее на пол. А потом зачем-то поцеловала картинку. Через мгновение к ней подбежали женщина с милиционером и с бранью вывели ее из музея. Забежавшая назад женщина торопливо затоптала свечу ногой.
Уже на выходе я еще раз увидел ту бабульку. Её сажали в приехавшую милицейскую машину с решеткой. Все цепляла башмаком за высокую ступеньку- не могла по немощи поднять ногу.
Молчаливая очередь  вытягивалась с бывшего церковного двора за ворота. В нее с разных сторон продолжали вливаться новые люди, бредущие через множество заросших некошеной травой тропинок.
Солнце перевалило полуденную черту и в воздухе стали слышны запахи, до того выжигаемые небесным огнем. И поверх всех этих травяных, лиственных запахов плыл-угадывался запах горящего теплого воска. Едва-едва, одна молекула на миллион…






П.С. Много позже я узнал, что канонический пасхальный тропарь христианин может служить в любой день и миг ощущения смертельной опасности. Даже в Великий пост .
 
 

© Copyright: Гогия Тер-Мамедзаде, 2012

Регистрационный номер №0024306

от 9 февраля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0024306 выдан для произведения:

На Баку опускалась  ночь и с ней наступал комендантский час . Слышны были отдаленные выстрелы. Иногда очередями. Уезжать в эту темень из света и гомона аэропорта не было никакого желания. Но ехать было надо- необходимо вывозить из этого ада родных деда с бабкой. После смерти отца- это были последние наши с братом родные на всем белом свете, оставшиеся в живых. Дед прошел войну, плен, три концлагеря и дать погибнуть ему в начавшейся мясорубке мы не могли. Брат остался в Питере на «хозяйстве» и должен был приехать по моему звонку, после оформления всех необходимых на выезд бумаг и по возможности - продажи квартиры.
Подошел тип в кепке, покручивая на пальце цепку с ключами:
-Куда надо?
-Ясамал
-Бакинец?
-Бяли (да)
-Слышь, братан, до Ясамала никто не повезет- там сейчас вокруг Сальянских казарм… сам понимаешь, русских стреляют. Хер кто будет спрашивать – солдат или так… Могу до «Олимпа».
-Давай. Сколько?
-Договоримся - мы ж бакинцы, друг другу помогать должны.
Помог донести дорожную сумку и кинул ее на заднее сиденье:
-Все равно будут обыскивать - так хоть в багажнике пусто, быстрее будет. Ты билет не выкидывай. Сам из Питера? Ну и как там у вас, что про все это говорят? Этого Горбатого-суку скоро снимут?...
Доехали…- не то слово. В мирное время этот путь занимал минут 40. Сейчас - за 30. Это при том, что темень стояла полнейшая (освещение не работало) и трижды останавливались на постах: сперва на выезде менты местные, потом, на трассе – солдатики у бетонных блоков , а уже при въезде на Монтино, где армянские кварталы шли сплошными массивами, нас остановили «добровольцы» из Народного фронта. Странно, но народофронтовцы говорили с водилой на чистом русском языке. При том , что все были типичными азербайджанцами.
-Ты иди через дворы - ничего, что дальше, но …короче, сам понимаешь..- напутствовал меня на прощание водитель, после того, как я рассчитался с ним.- Паспорт и билет неси в руке, чтобы не лазить в карман. А то могут не так понять. Здесь, братан, щас все уроды. Давай! Ягшы йол (удачной дороги)!
-Сяндя сагол (и тебе спасибо).
Всю дорогу мы ехали без фар. И сейчас он будто растворился в ночи. Но даже звук двигателя не заглушал частые одиночные хлопки, временами переходящие в неровную дробь - где-то шла перестрелка. Хлопки были глухие, значит идти можно было метров триста спокойно. Предстояло подняться в горку около километра. Но это если по прямой. Через два двора я прошел уверенным шагом, а в третьем, у самого спорт-магазина «Олимп» замер, вжавшись в стену: в дальнем конце дома слышались звуки борьбы и сдавленные крики. В сумке у меня были только носильные вещи, а в бумажнике - небольшая сумма . Бумажник с документами в правой руке, как и советовал водила. Через минуту послышались торопливые шаги бегущих людей и вскоре борьба затихла. Я вслушивался в темноту. Казалось, что что-то хлюпает или булькает. Через пять минут звуки прекратились. В двадцати метрах арка, через нее я попаду на проспект Строителей и чтобы подняться выше, мне придется идти по проспекту, сквозных дворов там больше не будет. Вышедшая сейчас луна была лишним декоративным элементом. Даже не луна- полумесяц. Как знак торжества. Был бы верующим - хоть помолился бы. Любому богу. Лишь бы унять эти противные, до шума в ушах, толчки крови в висках.
Я прошел арку и постарался идти, сливаясь со стенами домов и кустами.
У здания Райкома комсомола на площадь выскочила «шестерка» и, включив на мгновенье фары, ослепила меня, обдав на ходу двумя галогенными гиперболоидами. Я не успел ничего сообразить, как шаряшие фары выключились, а «шаха» не сбавляя скорость и визжа резиной на крутом повороте, укатила в сторону Академии наук. Я ринулся за ней, перебежал проспект и зашел в спасительные дворы сталинских домов. Натыкаясь в темноте на остовы сгоревших автомобилей, через двадцать минут я был у пустыря заброшенного каменного карьера, через который проехать или пройти вряд ли кому взбредет в голову. За ним начнется школьный двор, а там и бабка с дедом…
Одинокий свет единственного уличного фонаря возле 2-го отделения милиции радовал глаз - хоть где-то еще есть место, где власть уважают. За ним был мой дом. По привычке шел по возможности беззвучно, вжимаясь в стены и заросли кустов. Все было тихо. Только, подойдя ближе к фонарю и собираясь уже выйти из тени, я замер: на дальнем от меня краю блика, отбрасываемого на асфальт, сидел человек. Одна нога его была подогнута «по-турецки» под себя, а другая вытянута. Тело с поникшей головой было наклонено вперед и даже издали было видно, что с губ его стекает черная жидкость. И тогда я заметил, что человек сидит в черной луже. Я всеми зашевелившимися волосками на спинном хребте понял, что это была не нефть. Голова его вздрогнула на мгновение, как-будто человек беззвучно кашлянул, и изо рта вытекла еще одна темная струйка.
Не знаю, сколько я простоял в том месте, не в силах ни сдвинуться с места, ни оторвать свой взгляд от раненого.
Из ворот каменной стены, окружавшей отделение, вышел милиционер
-Хеир, хяля дя дири-дири (Нет, еще живой)- крикнул он, оглянувшись назад. Присев на корточки, заглянул в лицо раненому и молча удалился назад.
Я прошел с обратной стороны дома и через пять минут звонился в знакомую дверь….
………..
Неделю я обходил остатки властных кабинетов, собирая какие возможно бумаги, необходимые на выезд. Я уже знал, что все поезда на север отправляются под контролем Народного фронта. По существу это была единственная деятельная сила, способная как-то систематизировать, ввести в какое-то русло какого-то закона, тот средневековый мрак, в который окунулся некогда солнечный и гостеприимный край. Уезжали все, кто мог- азербайджанцы, армяне, евреи, русские, грузины, лезгины… Все, кто не хотел быть убитым или не хотел убивать сам. Оставались те, кому некуда было бежать и те, кто мог обороняться. Не важно как - деньгами, связями, силой. В городе оставались островки, где «авторитетные», не с одной ходкой на Зону, люди просто не пускали в свои дворы сброд, сбившийся в стаи и вооруженный ножами или дубинами с наколоченными гвоздями . В военной форме людей в общественных местах видно не было - всё, что относилось как-то к СА и Военному флоту, жалось к своим казармам или военнским частям.
Оформление подходило к концу, когда вечером, за ужином бабка обратилась ко мне:
-Завтра много дел?
-Нет, в военкомате заберу дедову справку, что он ВОВ и всё. Только вояки по выходным "трудятся".
-В военкомате значит…Хорошо. Я тебя вот, что хотела попросить: завтра Вербное Воскресенье, можешь зайти в церковь, посвятить мне вербочку? Это рядом с военкоматом.
-Баб, ну ты даешь! Какая вербочка! Я видел Армянскую церковь на Парапете - только закопченные камни остались…
-Нет, Русскую не тронули, люди же знают. Говорят, что ее охраняют. И Народный фронт завтра приедет охранять. Там не опасно. Просто у меня ноги болят, а так бы я сама…
-Да съезжу я, конечно. При чем здесь опасно - я что, трус по твоему?
-Да нет, это я так, по глупости болтанула, ты не обижайся. А я тебе денег дам, чтоб ты свечки поставил и записочки оставил.
-Бабуль, ты ж никогда верующей не была. Да и отца твоя сестра крестила от тебя тайком)))
-Ну…То дело давнее, тогда другие времена были, ведь твой родной дед, погибший в войну, был офицером. Тогда могло это боком выйти. А я же сама-то крещенная. Но вот старость - молитвы все забыла. Только креститься помню.
-А как же ты раньше куличи святить ходила? Или не молилась?)))
-Да как молилась! По простецки - чтоб Боженька … Ну, он там же сам лучше знает, что мне надо…Так и молилась - Пошли мне, что сам считаешь нужным. А я тебя буду любить, чтоб детки-внуки мои здоровы были. Ну вот вы теперь выросли. Теперь ваш черед пришел за нами, стариками, ухаживать. Вы и молитесь. По своему, как умеете. Вырастила я вас, выучила как могла - значит вам молится по-правильному можно. А я так…по стариковски…
-Дык я ж не крещенный!
-Ну за то не важно. Даже лучше, что без креста. А то помнишь Витальку с седьмого дома?
-Шестерикова? Помню
-Ну да, Милкиного сына…Его по кресту нательному перепутали с армянами. Спрашивали, конечно. Но он пьяный был, не мог понять чего от него хотят. Ну и плюнул в лицо тому, кто с него крест сорвал. Его и зарезали…Ты просто зайди и посвяти веточки. Зайдешь?
-Да зайду, конечно. И свечки поставлю. Только вот молится, ты извини, не буду. Хорошо?
-Ну пусть будет, как воля Божья. Так я тебя пораньше разбужу, чтоб ты перед военкоматом…
………….
Я первый раз шел в Русскую церковь. До этого бывал в Немецкой кирхе - там когда-то был орган и все готическое меня очень интересовало и притягивало. Много раз бывал в Армянской- она была в центре и бродя по городу, бывало заходили поглазеть на церковные диковины: иконы в окладах, алтарь и, главное, на этих забавных в своей средневековой затхлости зачехленных в черное попов и монахов. Разок зашел в мечеть, но мне там резко не понравилось - надо было снимать обувь на входе, а у меня носок был дырявый.
А вот где находится Русская- бабка объяснила уже за скорым завтраком. Оказывается, в самом центре. И теперь я шел по вполне знакомым улицам, и требовалось только завернуть во двор и пройти тихой, и потому нехоженой мной в молодости, улочкой. Голова была занята военкоматовскими проблемами: не хотели давать справку. Даже за деньги. Говорила секретарь, что архивы утрачены в пожаре и ее накажут, если она будет такие справки выдавать. Это же пенсия! А вылететь в таких условиях с работы- все равно что оказаться на улице без куска хлеба… Надо было что-то придумать. А заодно найти, кто торгует веточками вербы. Но оказалось, что последняя задачка пустяковая - лишь я свернул в означенную улочку , как на всем ее протяжении увидал стоящих вдоль стен торговцев «зеленым товаром». Только вот незадача - вербы не было ни у кого. Оказывается, в местном климате верба дефицит да и распускается намного раньше. Поэтому, посоветовали мне попутчики, надо брать обычные, ивовые. Попутчиков, к слову сказать, стало необыкновенно много. То есть я видел людей на центральных проспектах, пока шел к церкви, но никак не ожидал, что почти все они шли сюда. В противоположном от меня конце улицы я видел, как на тэ-образный перекресток, подобно ручейкам в реку, стекаются с боковых «притоков» реденькие группки пешеходов, сливаясь в плотный поток, направляющийся в одну сторону. В церковь.
До того всегда радостный и слегка возбужденный бакинский народ, как-то резко посерьезнел лицом - в основном все ходили, потупив взор и смотрели исподлобья. Тревога и плохо скрываемый страх были написаны на лицах всех, с кем приходилось общаться. Даже выпивая со старинными друзьями, я замечал, что люди не раскрепощались под действием алкоголя, а наоборот – он накрывал их черной паутиной печали. И разговоры почти непременно скатывались в эту бездну безысходности. У меня с течением времени лицо тоже приобрело это застывшее выражение, видя которое утром в зеркале, мне приходилось убеждать себя, что это еще я. Через силу заставлял брить это чужое лицо. И уже стал привыкать к этим озабоченным лицам у прохожих. Но тут что-то вкралось такое…непонятное.. Что-то сразу не уловленное, но отмеченное подсознанием, что-то такое глубокое…глубинное…
Я зашел в церковный двор и попал в плотное кольцо людей, тоже стремящихся протиснуться по крутой лестнице в здание церкви, откуда слышались высокие голоса, певших церковные псалмы. Я заметил, что часть людей стала креститься и что-то тихонько напевать себе под нос уже на улице. Пользуясь тем, что большинство как-то …рассеянно?...смотрело в открытые окна церквухи, мало прилагая усилий к продвижению вперед, я, будучи, свободен от их религиозного дурмана, чуть поработав локтями, протиснулся к двери. У входа купил свечи и разузнал где находятся нужные иконы. Мне объяснили, что веточки будут святить, когда священник выйдет из алтаря и указали направление. Здесь толкаться было как-то не удобно и я старался пробраться по возможности более-менее деликатно. Народу все пребывало и никто, что удивительно, не выходил. Но у меня не было никакого желания ломать себе голову  над чужими задачками- залетный гость, окунулся и высколчил сухим. Уточнив на местах у бабулек правильность икон, я расставил свечи и уже собирался выходить, почти пробрался к выходу, когда голоса поющих стали звонче и громче. Я оглянулся и увидел, что из отворившихся створок алтаря вышел поп и перекрестив все четыре стороны вокруг себя, отдал мальчику-помощнику кадило, спустился к стоящим внизу людям. Мне стало не видно его, хотя я был на голову выше всех, собравшихся в церкви. Как будто вдох разнесся по храму. Стоящие внутри, будто единый организм, выдохнули и стены храма огласились неслыханным мной доселе многоголосьем. На этот выдох в церковь будто всосало людей с улицы. И коллективный голос, усилившись отражением от стен и куполов, завзвучал на удивление ладно, ритмично и мощно. Я видел, как седая макушка батюшки приближалась по большому полукружью ко входу рядом со мной, но меня привлекал не он, а глаза. Глаза людей, среди которых, стиснутый вновь вошедшими, я оказался : они лучились. Возле икон я видел молящихся, их глаза полные тоски и боли, блестевшие невыплаканными слезами. Сейчас же они излучали такое сияние, подобного которому я никогда не видел. От него светились и их лица, морщины на лицах старух разгладились, у редких прихожан мужчин текли слезы. Голоса поющих подхватили меня и подняли в такую высь, с которой стала видна вся бездна нас всех окружившая. Я вдруг почувствовал себя частичной этого народа, я оказался частью чего-то такого большого, о чем и не подозревал до толе. Я был не здесь и не в этом времени. Звуки унесли меня в кромешную тьму, в которой трепетала душа человечья от страха и обреченности. В глубь времен, на века назад и вперед был обращен мой внутренний взор. И из этой черной кутерьмы вдруг был выхвачен необыкновенно чистыми и простыми словами:
-Смертью смерть поправ
Я стоял с мокрым от слез лицом и орал что есть мочи вместе со всеми
-И сущим во гробе живот даровав.
Я не знал, откуда взялись во мне эти строки. Но хор таких же как мой, радостных голосов победно повторял и повторял
-Христос воскресе из мертвых
Смертью смерть поправ
И сущим во гробе живот даровав……..
Кто-то из пришедших понимал, что это может быть последняя его молитва на этом свете, что неизбежное уже предрешено и все силы зла, окружившие его человеческий быт сильнее его, одинокого, слабого человека. Но сейчас, здесь, откуда-то из своего тайного нутряного Я, выходило наружу такое мощное чувство, название которому не придумано в его человеческом промышлении. И что не имеет названия, потому, что для него все слова и звуки - лишнее стеснение. Потому, что в своей огромности и необоримости нет ему определения. И эта мощь изливаясь из нас, наполняла все пространство вокруг этим светом… ВЕРОЙ!
Я ощутил, как на мое лицо попали капли и распахнутыми в этот новый для себя мир свободы от страха смерти глазами, увидал седого священника - мужчину, почти мальчика, лет не больше 25, который окроплял святой водой нас и наши «вербочки». Наши глаза на мгновение встретились. Это были глаза сильного человека. В меня влилась часть той силы, укрепила меня, позвала за собой, убедила в моей нужности в бесконечной цепочке смыслов, состоящих из отдельных звеньев чаяний моих родных людей- предков и потомков. Разорвать которую я более считал себя не вправе. Я поднял руку и перекрестился.
……………………
Я шел, а потом ехал по чужому городу. Прошедшие с моего приезда дни полностью убедили меня в мысли, что этот город я потерял для себя навсегда. Но! Вокруг меня были все те же человекии. Те, да не те: то там, то тут в толпе возникали люди, высоко, как флаги несущие зеленеющие веточки. Среди них были и молоденькие девочки с парнями, и пожилые люди. Они улыбались прохожим и городу. Они смеялись и не прячась, не таясь несли свою радость миру- смерти нет!
И серые, угрюмые лица, бросив взгляд на наши «хоругви», обходили нас, злобно зыркнув глазами, признавая свое бессилие перед этим праздником победы. Победы духа. Над тварной плотью. Я зажимал у себя в ладони маленький серебряный крест. Я простил Богу раннюю смерть матери. Я почувствовал неизбывную радость от того, что у меня есть душа. Что я не умру. Что мы все не умрем. Что мы бессмертны. Лишь вопрос времени, когда мы все это поймем. И, выйдя из царства зверя к свету, соберемся вместе. Нет смерти. Есть только Любовь.
…………….


В очереди стоит полная женщина, которая держит за руку мальчика. На шее у неё завязанная под подбородом косынка. Черные кудри без единого седого волоска вьются на ветру. Это моя 55-летняя бабка. Мальчик в шортиках- это я . Мне четыре года. Из Москвы мы приехали в Александровскую слободу в музей атеизма . Я разглядываю диковинных кентавров на резных воротах. Застываю подолгу возле гравюры со сценой выглядывающим из туч бородатым дядькою, мечущим вниз молнии в двух бегущих людей, укрывшихся от его гнева овечьей шкуркой. Обмираю возле рисунка с прикованным цепями к скале атлетического сложения мужчиной, которому хищный орел выклевывает печень. Но гневный взор героя обращен в небеса, где одно облако чуть более высвечено исходящими оттуда лучами. У некоторых картинок я вижу, как моя бабка с другими такими же, накинув на голову косынки, исподволь крестятся. С оглядкой. Я стараюсь не подвести ее, раз она выпустила мою ручку и разрешила самому ходить возле картинок, на условии, что я буду держаться рядом с ней и не затеряюсь. Я очень стараюсь. Хотя картинки притягивают и завораживают. Крест с умирающим на нем в муках человеком. Руки его, пробитые гвоздями, пугают меня своим реализмом и откровенной нечеловеческой жестокостью. В жарком воздухе разливается летняя духота да жар многочисленных теснящихся людских тел. И тут какая-то старушка зажгла возле одной из картинок свечку и поставила ее на пол. А потом зачем-то поцеловала картинку. Через мгновение к ней подбежали женщина с милиционером и с бранью вывели ее из музея. Забежавшая назад женщина торопливо затоптала свечу ногой.
Уже на выходе я еще раз увидел ту бабульку. Её сажали в приехавшую милицейскую машину с решеткой. Все цепляла башмаком за высокую ступеньку- не могла по немощи поднять ногу.
Молчаливая очередь  вытягивалась с бывшего церковного двора за ворота. В нее с разных сторон продолжали вливаться новые люди, бредущие через множество заросших некошеной травой тропинок.
Солнце перевалило полуденную черту и в воздухе стали слышны запахи, до того выжигаемые небесным огнем. И поверх всех этих травяных, лиственных запахов плыл-угадывался запах горящего теплого воска. Едва-едва, одна молекула на миллион…

Рейтинг: +5 294 просмотра
Комментарии (5)
0 # 11 февраля 2012 в 12:01 +2
Невозможно читать без слёз...
Спасибо!
У каждого из нас своя дорога к Храму.
Как жаль, что проходит она часто через боль потерь, равнодушие и войны...
С уважением.
Инна.
0 # 13 мая 2012 в 09:54 0
kata
0 # 13 мая 2012 в 14:14 0
К сожалению, разные религии часто служат источником разъединения людей. Увы... Гибель СССР ещё долго будет позорным пятном на истории наших народов.
-- # 21 сентября 2012 в 04:42 0
ОГРОМНОЕ ВАМ СПАСИБО!!!! Читала с душевной болью и волнением... Очень ..тронуло. С УВАЖЕНИЕМ!!!!
Гогия Тер-Мамедзаде # 1 октября 2012 в 14:10 0
Спасибо
К сожалению не умею вставлять картинки в коменты, поэтому простите меня за то, что не отвечаю любезностью на любезность.
У Вас красивое имя. Очень необычное для такого мировоззрения)
Может я могу написать Вам что-нибудь в ответ? Я тут уже тост писал)
Тем более- к такому красивому имени?
Когда у Вас ДР?
Популярная проза за месяц
91
80
75
70
64
63
59
58
57
56
54
54
52
52
52
51
49
49
48
48
47
47
45
45
45
40
40
Лесное озеро 4 августа 2017 (Тая Кузмина)
40
34
30