болтушка

14 декабря 2014 - юрий сотников
article259129.jpg
  Троллейбусы автобусы трамваи давно нужно делать круглястыми, а не коробкастыми. Потому что так они больше всего похожи на своих коллег из мультфильмов – ведь дети и взрослые очень мультики любят. В круглом транспорте не будет скандалов и ссор – он же шар – наоборот, все молодые станут уступать место старичкам, а те вежливо с улыбкой отнёкиваться. Почему люди враждуют в автобусах? оттого что салоны квадратны и везде отовсюду торчат острые углы, об которые колется сердце. На каждый зигзаг визгливого тормоза душа отзывается игольчатой болью, а если сам укололся серьёзно, то обязательно хочется тыкнуть шилом соседа, чтобы не радовался – вот пассажиры и затачивают языки друг на друга.
  А шар? а круг – в нём всего одна палка диаметра, да и та удобно пролегает сверху вместо поручня, и на ней рядышком возлегают ладони стоящих – касаясь и нежа друг дружку. Снаружи круглый автобус похож на доброго дядюшку с сияющими глазами – квадратный же словно злой дальний родственник, к которому незвано приехали гости, и он клацает на них нижней челюстью, угрюмо мигая фарами.
  Жаль, но пока что не хватает ума и фантазии автоглупожаднозаводчикам.
 
  К трамваю неуклюже бежала пожилая дама, переваливаясь с ноги на ногу, и подгребая руками словно плывя по воде. За целый день ещё сотня трамваев мимо пройдёт, проскользит тормозя на остановках, но она почему-то спешила именно к этому. Может быть, лишние десять минут в её жизни значили важного множество, а скорее всего что даму давно закружила обыденная суета, которая очень похожа на детскую карусель со взбесившимся моторчиком, сорвавшим в натуге все свои стопы – и теперь по желанью не остановишься, страшно спрыгивать надо.
  Вагонная вожатая терпеливо подождала даму, возможно представив себя на её месте, и снова отворила ей заднюю дверь. Та быстренько заторопилась вовнутрь, чуть не падая на ступеньках – а когда вся вошла, и руки и ноги и сумка, когда установилась качающимся памятником на площадке, то тяжело отдуваясь сказала – спасибо! – вожатому, кондуктору, всем пассажирам.
  Ей отчего-то очень хотелось выговориться:- Вы знаете,- то ли из благодарности, то ль вместе с воздухом из неё сами собой выходили слова,- а я ведь ещё пару лет назад даже себя и не чувствовала, как будто летая,- обратилась она к другой, уже сидящей дамочке помоложе, которая пока душою и телом в сочной зрелости обреталась.- Однажды я увидела старушку, что с трудом шла по улице, и подумала: вот притворяется, сучка – видно, и в молодости так же лентяйничала. А теперь я её понимаю. Хоть я всегда работала, трудилась – но уже и сама такая.
  - Да, да,- отвечала ей зрелая дамочка.- Я как только чувствую недомогание в своём теле,- и она провела ладонями по своим соблазнительным бёдрам, по-лисьему косо посматривая в стороны на рядом сидящих и дальних мужчин,- то сразу обращаюсь к врачу, который меня уже давно наблюдает.- По её сладкому голосу стало понятно, что она б не отказалась и от большего; в каждом её слове сквозили ветреные намёки, лёгкими порывами словно бы оголяя ей короткую бордовую юбку, а прыгающее на груди жемчужное монисто – перламутровое ожерелье, собранное на коралловом дне глубоководными ныряльщиками – то и дело проваливалось в розоватое декольте покрасневшей от волнения дамочки – будто эти смуглые мускулистые юноши ныряли именно к ней за корсаж, и барахтались там с удовольствием.
  Но пожилая дама совсем не нарошно не дала ей насладиться барахтаньем: её просто очень заботило собственное здоровье, а разговор о врачах как будто пришёлся к месту, и нужно было застолбить эту интересную тему всякими больничными вёшками, чтоб уже не сворачивать в сторону. Дама с натугой присела с дамочкой рядом – ей уступил своё трамвайное кресло симпатичный молодой человек, который явно хотел бы симпатизировать всем женщинам на свете – и тут же продолжила беседу о себе и таблетках.- Вам просто повезло, девушка, с лечащим доктором.- Непонятно, как это получилось – сознательно, по наитию ли, благородству души – но на девушку дамочка расцвела, красиво зарделась, и ловя восхищённые мужские взгляды, уже не смела перебить пожилую даму, боясь спугнуть жалобным болезненным голоском свою здоровую привлекательность.
  А дама, заполучив такую внимательную кивательную слушалку, которая к тому ж сама не надоедала болячками как ноющие сидельцы в кабинетных очередях, с удвоенным пылом набросилась на систему здравоохраненья, ту что не лечит но калечит.- Мне лично досталась баба-яга, а не докторша. С улыбочкой меня приняла, ласково чуть ли песни мне пела, и раздела догола в кабинете – чтобы съесть. Я ей целую кучу анализов в банку сдала, меня шприцами всю искололи сбоку и сзади, замучили клизмами, а она не сумела понять по бумажкам – то ли у меня застарелый артроз, то ль подагра. Как вам это понравится?
  Не понравилось, точно. Потому что дамочка всё дальше отодвигалась от неё, казалось в готовности выпрыгнуть из окна, и закрывала правую щёку бледной ладонью, испод которой уже полыхало огнём. Я не такая! Я другая! – хотелось ей выкрикнуть на весь вагон, изгоняя из себя чужой стыд, безобидным ужиком заползший к ней в нутрь – а то была только мимикрия, фальшь, змеиная подделка ядовитой гадюки.
  По разнице в возрасте старенькая дама уже давненько не понимала подобного срама: ей думалось, что как живёт она в искренних заботах о своём здоровье, то так должны проживать и другие, будь хоть юноши-девушки. Любое естество никогда не бывает безобразным: если молодая неопытная душа часто смущается скабрёзным оттенкам бытия, то душа многоповидавшая с нежностью лелеет и даже смакует свои трудовые интимности, заработанные потом и кровью на этом пристойном свете. Поэтому дама без малейшего стеснения – как так и надо – продолжала рассказывать о диагнозах, клизмах, рецептах, будто это всем интересно, и совершенно не замечая неловкости, которую она словно передала от себя окружающим людям.
 
  Непонятная человеческая сущность – стыд да срам. В ней есть и физическая и моральная сторона неловкости положений, в которые попадают люди. Оказаться голым на виду у толпы или обделаться от недержания в магазинной толчее – это всё телесный позор, гадкий и грязный, но за него меньше грызёт совесть, особенно если свидетели больше в жизни не встретятся. Память только лишь иногда будет подкидывать эти воспоминанья, да тут же сама оправдает грех смехом.
  Моральный стыд глубоко заедается в душу, словно бы вместе с желудочным соком разносясь витаминными молькулами по крови, по сердцу, запитывая и разум в систему обращенья – как бы мозги потом ни искали пустых оправданий преступку, а душа всё равно каждый раз содрогнётся, будто кару вменяя вину.
  И ещё есть интересная особенность у стыда – совестливым натурам, у которых порядочность вскормлена генами, или утончённым, коих тонкая кожа легко пробивается почти невесомой стрелой, очень часто бывает стыдно за других, а не за себя. Сидя рядом, и просто наблюдая чужой позор, такой человек может покраснеть как варёный рак и затрястись в лихорадке, оттого что дружок, иль товарищ, или даже далёкий знакомец смешон – хотя может быть самому этому знакомцу в сей миг хватает выдержки, а лучше сказать наглости, чтобы глубоко наплевать на дурное мнение.
  Вот и толстая кожа пожилой дамы была непробойна. Скорее всего, что за всю прошлую жизнь она уже побывала во многих ругательных схватках, и пули плевки оскорбления не только оставили зарубки на ней, но и закоптили под первым слоем белого жира второй тёмный слой дублёного мяса, похожего на солонину, что закатывают в трёхлитровые банки. Даме даже в голову не могло сейчас прийти, что кому-то неинтересны подробности о здоровье, когда для неё это самое главное в жизни. Ведь и те кто стоят рядом держась за поручни, тоже не вечны, и обязательно будут болеть – значит нужно делиться с людьми, чтоб они не попали впросак со своими язвами, аппендиксами, запорами.
  А молодой дамочке хотелось поговорить о красоте и дружбе – о любви. Молодость недоверчива к старости, и тем более к болезням и смерти: ей кажется – она даже более чем уверена – что её это всё стороной обойдёт. Потому что прогресс, эволюция – а значит, к тому времени медицина дойдёт до порога бессмертия. За которым вечная жизнь и любовь. И все молодые юноши, что окажутся через сто лет в таком же трамвайчике, будут с ошеломительным восторгом глядеть на неё, рты разинув, и никто из них не поверит в то что она ровесница прошлого века.
  Дамочка, кое-как совладав со стыдом, вполовину уже разбавленным её негодованием, самоуверенно попыталась всё же перевести разговор на трамвайные рельсы, на общество:- Вы знаете, здесь не совсем удобно об этом говорить. Вот если бы мы с вами сидели в больнице...
 - Эээ, милочка,- перебила её дама,- видно что вы по молодости ещё плохо понимаете людей. А они все одинаковы – что в поликлинишной очереди, что на нашем трамвае.- И она внимательно оглядела пузатым взором круглых глаз всех стоящих возле, и вдаль.- Вот вы, молодой человек, часто думаете о здоровье?
  - Стараюсь,- улыбнулся ей широкоплечий спортсменистый атлет, на которого чаще других и поглядывала молодая дамочка. Ему хватило одного ёмкого слова, чтобы соблюсти свой физкультурный статус.
  - А с кем-нибудь говорите о нём, советуетесь?- Дама пыталась пробить брешь в этом накачанном теле, если хоть не гантелью, то каверзным вопросом.
  - Зачем?- удивился спортсмен.- По мне и так всё видно.
  - Эээ, не скажите...- Дама опять села на своего эгегешного конька, который чаще всего привозил её к оздоровительным парадоксам.- Вот вы ходите, спите; качаетесь, как у вас говорят. Вроде всё хорошо. А где-то внутри уже завёлся маленький червячок, который впоследствии вырастет в большую змею, если вовремя не показаться врачам.
  - Никогда такого не будет.- Атлет сказал как отрезал; но всё же отступил на шаг и отвернулся, может уже на один мускул сомневаясь в себе.
  - Так думали о своём здоровье почти все покойники,- равнодушно к его судьбе промолвила пожилая дама, выглядывая в окно ближайшую остановку; а дамочка молодая закашлялась от её пророчествующих слов.
  - Я бы вам ещё рассказала о своей доброй знакомой, но мне пора выходить.- Даме с её габаритами было трудно пройти к выходу, не цепляя других; и все перед ней расступались, то ли боясь быть растоптаными, то ль опасаясь острого языка.
  Когда она вышла – даже, образно говоря, вывалилась из трамвая – ближайшие к ней пассажиры облегчённо вздохнули и улыбнулись друг другу. А один не очень молодой гражданин посетовал:- Конечно, она очень навязчивая, и бестактная,- потом оглядел всех рядом стоящих,- но вы знаете, в отдельных вопросах она права,- и начал рассказывать про свои баночки, скляночки, клизмочки.
========================

© Copyright: юрий сотников, 2014

Регистрационный номер №0259129

от 14 декабря 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0259129 выдан для произведения:   Троллейбусы автобусы трамваи давно нужно делать круглястыми, а не коробкастыми. Потому что так они больше всего похожи на своих коллег из мультфильмов – ведь дети и взрослые очень мультики любят. В круглом транспорте не будет скандалов и ссор – он же шар – наоборот, все молодые станут уступать место старичкам, а те вежливо с улыбкой отнёкиваться. Почему люди враждуют в автобусах? оттого что салоны квадратны и везде отовсюду торчат острые углы, об которые колется сердце. На каждый зигзаг визгливого тормоза душа отзывается игольчатой болью, а если сам укололся серьёзно, то обязательно хочется тыкнуть шилом соседа, чтобы не радовался – вот пассажиры и затачивают языки друг на друга.
  А шар? а круг – в нём всего одна палка диаметра, да и та удобно пролегает сверху вместо поручня, и на ней рядышком возлегают ладони стоящих – касаясь и нежа друг дружку. Снаружи круглый автобус похож на доброго дядюшку с сияющими глазами – квадратный же словно злой дальний родственник, к которому незвано приехали гости, и он клацает на них нижней челюстью, угрюмо мигая фарами.
  Жаль, но пока что не хватает ума и фантазии автоглупожаднозаводчикам.
 
  К трамваю неуклюже бежала пожилая дама, переваливаясь с ноги на ногу, и подгребая руками словно плывя по воде. За целый день ещё сотня трамваев мимо пройдёт, проскользит тормозя на остановках, но она почему-то спешила именно к этому. Может быть, лишние десять минут в её жизни значили важного множество, а скорее всего что даму давно закружила обыденная суета, которая очень похожа на детскую карусель со взбесившимся моторчиком, сорвавшим в натуге все свои стопы – и теперь по желанью не остановишься, страшно спрыгивать надо.
  Вагонная вожатая терпеливо подождала даму, возможно представив себя на её месте, и снова отворила ей заднюю дверь. Та быстренько заторопилась вовнутрь, чуть не падая на ступеньках – а когда вся вошла, и руки и ноги и сумка, когда установилась качающимся памятником на площадке, то тяжело отдуваясь сказала – спасибо! – вожатому, кондуктору, всем пассажирам.
  Ей отчего-то очень хотелось выговориться:- Вы знаете,- то ли из благодарности, то ль вместе с воздухом из неё сами собой выходили слова,- а я ведь ещё пару лет назад даже себя и не чувствовала, как будто летая,- обратилась она к другой, уже сидящей дамочке помоложе, которая пока душою и телом в сочной зрелости обреталась.- Однажды я увидела старушку, что с трудом шла по улице, и подумала: вот притворяется, сучка – видно, и в молодости так же лентяйничала. А теперь я её понимаю. Хоть я всегда работала, трудилась – но уже и сама такая.
  - Да, да,- отвечала ей зрелая дамочка.- Я как только чувствую недомогание в своём теле,- и она провела ладонями по своим соблазнительным бёдрам, по-лисьему косо посматривая в стороны на рядом сидящих и дальних мужчин,- то сразу обращаюсь к врачу, который меня уже давно наблюдает.- По её сладкому голосу стало понятно, что она б не отказалась и от большего; в каждом её слове сквозили ветреные намёки, лёгкими порывами словно бы оголяя ей короткую бордовую юбку, а прыгающее на груди жемчужное монисто – перламутровое ожерелье, собранное на коралловом дне глубоководными ныряльщиками – то и дело проваливалось в розоватое декольте покрасневшей от волнения дамочки – будто эти смуглые мускулистые юноши ныряли именно к ней за корсаж, и барахтались там с удовольствием.
  Но пожилая дама совсем не нарошно не дала ей насладиться барахтаньем: её просто очень заботило собственное здоровье, а разговор о врачах как будто пришёлся к месту, и нужно было застолбить эту интересную тему всякими больничными вёшками, чтоб уже не сворачивать в сторону. Дама с натугой присела с дамочкой рядом – ей уступил своё трамвайное кресло симпатичный молодой человек, который явно хотел бы симпатизировать всем женщинам на свете – и тут же продолжила беседу о себе и таблетках.- Вам просто повезло, девушка, с лечащим доктором.- Непонятно, как это получилось – сознательно, по наитию ли, благородству души – но на девушку дамочка расцвела, красиво зарделась, и ловя восхищённые мужские взгляды, уже не смела перебить пожилую даму, боясь спугнуть жалобным болезненным голоском свою здоровую привлекательность.
  А дама, заполучив такую внимательную кивательную слушалку, которая к тому ж сама не надоедала болячками как ноющие сидельцы в кабинетных очередях, с удвоенным пылом набросилась на систему здравоохраненья, ту что не лечит но калечит.- Мне лично досталась баба-яга, а не докторша. С улыбочкой меня приняла, ласково чуть ли песни мне пела, и раздела догола в кабинете – чтобы съесть. Я ей целую кучу анализов в банку сдала, меня шприцами всю искололи сбоку и сзади, замучили клизмами, а она не сумела понять по бумажкам – то ли у меня застарелый артроз, то ль подагра. Как вам это понравится?
  Не понравилось, точно. Потому что дамочка всё дальше отодвигалась от неё, казалось в готовности выпрыгнуть из окна, и закрывала правую щёку бледной ладонью, испод которой уже полыхало огнём. Я не такая! Я другая! – хотелось ей выкрикнуть на весь вагон, изгоняя из себя чужой стыд, безобидным ужиком заползший к ней в нутрь – а то была только мимикрия, фальшь, змеиная подделка ядовитой гадюки.
  По разнице в возрасте старенькая дама уже давненько не понимала подобного срама: ей думалось, что как живёт она в искренних заботах о своём здоровье, то так должны проживать и другие, будь хоть юноши-девушки. Любое естество никогда не бывает безобразным: если молодая неопытная душа часто смущается скабрёзным оттенкам бытия, то душа многоповидавшая с нежностью лелеет и даже смакует свои трудовые интимности, заработанные потом и кровью на этом пристойном свете. Поэтому дама без малейшего стеснения – как так и надо – продолжала рассказывать о диагнозах, клизмах, рецептах, будто это всем интересно, и совершенно не замечая неловкости, которую она словно передала от себя окружающим людям.
 
  Непонятная человеческая сущность – стыд да срам. В ней есть и физическая и моральная сторона неловкости положений, в которые попадают люди. Оказаться голым на виду у толпы или обделаться от недержания в магазинной толчее – это всё телесный позор, гадкий и грязный, но за него меньше грызёт совесть, особенно если свидетели больше в жизни не встретятся. Память только лишь иногда будет подкидывать эти воспоминанья, да тут же сама оправдает грех смехом.
  Моральный стыд глубоко заедается в душу, словно бы вместе с желудочным соком разносясь витаминными молькулами по крови, по сердцу, запитывая и разум в систему обращенья – как бы мозги потом ни искали пустых оправданий преступку, а душа всё равно каждый раз содрогнётся, будто кару вменяя вину.
  И ещё есть интересная особенность у стыда – совестливым натурам, у которых порядочность вскормлена генами, или утончённым, коих тонкая кожа легко пробивается почти невесомой стрелой, очень часто бывает стыдно за других, а не за себя. Сидя рядом, и просто наблюдая чужой позор, такой человек может покраснеть как варёный рак и затрястись в лихорадке, оттого что дружок, иль товарищ, или даже далёкий знакомец смешон – хотя может быть самому этому знакомцу в сей миг хватает выдержки, а лучше сказать наглости, чтобы глубоко наплевать на дурное мнение.
  Вот и толстая кожа пожилой дамы была непробойна. Скорее всего, что за всю прошлую жизнь она уже побывала во многих ругательных схватках, и пули плевки оскорбления не только оставили зарубки на ней, но и закоптили под первым слоем белого жира второй тёмный слой дублёного мяса, похожего на солонину, что закатывают в трёхлитровые банки. Даме даже в голову не могло сейчас прийти, что кому-то неинтересны подробности о здоровье, когда для неё это самое главное в жизни. Ведь и те кто стоят рядом держась за поручни, тоже не вечны, и обязательно будут болеть – значит нужно делиться с людьми, чтоб они не попали впросак со своими язвами, аппендиксами, запорами.
  А молодой дамочке хотелось поговорить о красоте и дружбе – о любви. Молодость недоверчива к старости, и тем более к болезням и смерти: ей кажется – она даже более чем уверена – что её это всё стороной обойдёт. Потому что прогресс, эволюция – а значит, к тому времени медицина дойдёт до порога бессмертия. За которым вечная жизнь и любовь. И все молодые юноши, что окажутся через сто лет в таком же трамвайчике, будут с ошеломительным восторгом глядеть на неё, рты разинув, и никто из них не поверит в то что она ровесница прошлого века.
  Дамочка, кое-как совладав со стыдом, вполовину уже разбавленным её негодованием, самоуверенно попыталась всё же перевести разговор на трамвайные рельсы, на общество:- Вы знаете, здесь не совсем удобно об этом говорить. Вот если бы мы с вами сидели в больнице...
 - Эээ, милочка,- перебила её дама,- видно что вы по молодости ещё плохо понимаете людей. А они все одинаковы – что в поликлинишной очереди, что на нашем трамвае.- И она внимательно оглядела пузатым взором круглых глаз всех стоящих возле, и вдаль.- Вот вы, молодой человек, часто думаете о здоровье?
  - Стараюсь,- улыбнулся ей широкоплечий спортсменистый атлет, на которого чаще других и поглядывала молодая дамочка. Ему хватило одного ёмкого слова, чтобы соблюсти свой физкультурный статус.
  - А с кем-нибудь говорите о нём, советуетесь?- Дама пыталась пробить брешь в этом накачанном теле, если хоть не гантелью, то каверзным вопросом.
  - Зачем?- удивился спортсмен.- По мне и так всё видно.
  - Эээ, не скажите...- Дама опять села на своего эгегешного конька, который чаще всего привозил её к оздоровительным парадоксам.- Вот вы ходите, спите; качаетесь, как у вас говорят. Вроде всё хорошо. А где-то внутри уже завёлся маленький червячок, который впоследствии вырастет в большую змею, если вовремя не показаться врачам.
  - Никогда такого не будет.- Атлет сказал как отрезал; но всё же отступил на шаг и отвернулся, может уже на один мускул сомневаясь в себе.
  - Так думали о своём здоровье почти все покойники,- равнодушно к его судьбе промолвила пожилая дама, выглядывая в окно ближайшую остановку; а дамочка молодая закашлялась от её пророчествующих слов.
  - Я бы вам ещё рассказала о своей доброй знакомой, но мне пора выходить.- Даме с её габаритами было трудно пройти к выходу, не цепляя других; и все перед ней расступались, то ли боясь быть растоптаными, то ль опасаясь острого языка.
  Когда она вышла – даже, образно говоря, вывалилась из трамвая – ближайшие к ней пассажиры облегчённо вздохнули и улыбнулись друг другу. А один не очень молодой гражданин посетовал:- Конечно, она очень навязчивая, и бестактная,- потом оглядел всех рядом стоящих,- но вы знаете, в отдельных вопросах она права,- и начал рассказывать про свои баночки, скляночки, клизмочки.
========================
Рейтинг: 0 195 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
116
113
111
107
100
96
92
91
90
88
82
81
79
78
77
73
72
70
69
68
66
64
64
63
61
58
57
56
54