ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → 1983 г. Офтальмолог поневоле

1983 г. Офтальмолог поневоле

6 января 2013 - Владимир Юрков

1983 г. Офтальмолог поневоле

Люди моего, а тем более старшего, поколения должны помнить случай на полярной станции «Новолазаревская», обессмерченный песней Владимира Высоцкого, когда хирург Леонид Рогозов сам себе, с помощью двух ассистентов, вырезал аппендикс. Кто не помнит – прочтите https://ru.wikipedia.org/wiki/Рогозов,_Леонид_Иванович

Логика очень простая – жить захочешь и по-армянски споешь.

Я не собираюсь равняться с великими, но мне, один раз, пришлось самому себе сделать небольшую хирургическую операцию, при этом не имея никакого медицинского опыта, а руководствуясь чисто желанием жить и здравым смыслом.

Окончив институт, я работал в лаборатории при кафедре  дорожных машин МАДИ, где, хоть и платили очень скромную зарплату[1], зато можно было разжиться хоть какими-то стройматериалами, которые в те годы, представляли собой страшнейший дефицит. Красная Власть, уничтожая эксплуатацию человека человеком, было вынуждена лишить их не только средств производства, но еще и материалов, поскольку главные средства производства – руки – есть у каждого рабочего. А как известно хорошие руки и плохим топором ладно рубят, в то время как дурные и хорошим не справятся.

Мы, жившие, в это трудное время, совершенно не стеснялись воровать на работе. Это было в порядке вещей. Наоборот, те, кто несли в дом, пользовались особым почетом, чем те, которые несли из дома в винный магазин или те, которые даже украсть ничего не могли. Последнюю фразу очень часто употребляли женщины, характеризуя своих никчемных мужей. Нечистых на руку работников именовали: «несун», отделяя их, тем самым, от воров, грабящих частных лиц. И коллеги и начальство относились к этому с пониманием – всюду была круговая порука (ты мне – я тебе). Начальство, хоть и начальство, но все равно люди-человеки – им, как и подчиненным, тоже нужно было и полочку смастерить (которую купить невозможно) и кухню отремонтировать. Поэтому, чтобы украсть для себя, наши начальники, вынуждены были закрывать глаза на воровство подчиненных, вмешиваясь только тогда, когда мы зарывались и превышали все мыслимые размеры.

Как-то я решил соорудить у себя в прихожей круговую антресоль. Ведь усиливающийся с каждым годом дефицит заставлял закупать очень много впрок и, порою, в больших количествах. Крупы, консервы, макароны хранились десятками килограммов в советских квартирах. И для этого нужно было свободное место. Вот почему в России, даже до сих пор, так модны застекленные балкончики, превращаемые в хранилище редкоиспользуемых вещей. Мой знакомый Алексей Ковальцев, когда в 1994 году стал ремонтировать свой балкон, вынес с него на улицу только одной гречневой крупы 45 килограммов, которую тут же расхватали, жадные до бесплатного, пенсионеры.

Для получения фанеры я подал заявку в отдел снабжения на материалы для изготовления жестких щитов наглядных пособий. Начальство подмахнуло заявку не глядя, поскольку я зарекомендовал себя хорошим работником и начальство было уверено, что даже если я украду (а я обязательно украду), то щиты все равно будут сделаны и хищение не будет резать глаза.

И вот фанера привезена и я выпиливаю дверочки для антресолей. Работа спорится… как вдруг – резкая боль пронзает мой левый глаз! Боль была такой остроты, что проткнув голову насквозь и отразившись от черепа, ухнула куда-то вниз, в желудок, вызвав легкий приступ тошноты и дрожь в ногах. Я качнулся, но на ногах устоял. Уф-ф-ф-ф… Что-то в глаз попало!

Здесь следует отметить, что я редко волновался за свои глаза, поскольку с детства носил очки, которые хорошо защищали от любых легких предметов. На песчинки, листики и прочую пыль-грязь я попросту не обращал никакого внимания. Капли и брызги тоже были мне не страшны. Сколько раз на очках оставались, и капельки горячего припоя, и жгучего керосина, и едкой кислоты. Только попадания крупных и тяжелых вещей, я и боялся, понимая, что в этом случае, стекла только усугубят ситуацию. Но судьба милостиво обошла меня подобными испытаниями.

Не успел я еще задуматься над тем, как смогла соринка попасть мне в глаз минуя очки, а боль уже повторилась, причем с такой же, если не большей, силой. Это уже напугало. Ну соринка – я пилил – объяснимо. Попала, причинила боль и сморгнулась. А теперь-то отчего больно?

Боль повторилась еще раз, принеся ответ на мое «почему» – потому что я моргаю. Вот почему.

Эта дрянь прилипла к глазу и ее надо аккуратно смыть, при этом не моргая. Для чего мне пришлось поднять и держать веко большим пальцем левой руки. Было неудобно, противно, да и в глазу оставалась тупая ноющая боль, производящая какое-то небольшое содрогание всего организма, но терпимо, по сравнению с ужасной болью, вызываемой морганием.

И тут до меня дошло, как соринка влетела в глаз. Лицо вспотело и очки (тем более, что я был в постоянном движении) сползли на кончик носа, образовав между стеклом и лицом промежуток величиной с большой палец. Большой удовлетворения мне это открытие не принесло хотя, в душе, я сильно корил себя за то, что вовремя не поправил очки. Но – чего горевать – после драки кулаками не машут!

Вспомнив, как мать в детстве промывала мне чаем глаза, когда мне их засыпал песком ветер, я решил сделать тоже самое. Вату я, впопыхах, не нашел, поэтому просто налил в тарелку холодную заварку и решил, для начала, смоченным пальцем протереть глаз.

Не успел я дотронуться до глаза, как боль повторилась, причем с удвоенной или утроенной силой. Резкая и кратковременная, как укус осы и такая же жгучая. Казалось, глаз лопнет от боли. Пот выступил у меня на лбу, да и сердце застучало так, как будто бы хотело очутиться в глотке. Ох! Тыльной стороной ладони я протер лоб и попытался собрать, разлетевшиеся от боли, мысли.

Что за черт – думал я – ведь не дотронулся же до глаза пальцем! Надо рассмотреть глаз в зеркале, благо оно лежало совсем рядом, пусть и небольшое, но достаточное для того, чтобы увидеть все, что мне нужно.

Рука к этому времени уже затекла, окаменела, и с трудом удерживало веко, отчаянно пытающееся моргнуть. Веко болело, пылал и сам глаз. Но надо было, несмотря на боль, выяснить, что происходит, чтобы понять – что делать дальше. Поэтому я раза четыре размеренно глубоко вздохнул (мне это зачастую унимает боль), снял очки и буквально вперился в зеркало поворачивая его, то влево-вправо, то вверх и вниз, пытаясь увидеть – ЧТО??? у меня в глазу. Довольно быстро я разглядел занозу – тонкую, продолговатую щепку, точно, по траверзе[2], торчащую из глаза где-то на полсантиметра, поэтому вытащить ее пальцами не было никакой возможности.

Первым порывом было, естественно, обратиться к врачу… Но! Советское время! Скорую приезжать отказалась – офтальмолога у них нет и мне посоветовали обратиться в травмопункт. Сказать легко, сделать труднее – до него минут тридцать на двух автобусах с пересадкой! Вряд ли мне удастся удержать веко столько времени. А если я его упущу и боль начнет повторяться, то я за себя не ручаюсь – могу и сознание потерять. Еще я боялся, что веко, в этом случае, протолкнет занозу вниз и распашет ею глаз как плугом. Да и одеться я бы не смог – левая рука занята.

Поэтому я решил, что нет другого выхода, как тащить занозу самому, безо всяких там врачишек. Благо заноза торчала точно перпендикулярно и, главное, неглубоко вошла в глазное яблоко и бо-о-о-льшая его часть была снаружи – можно прихватить.

Но чем? Пальцами не удастся? Но ведь есть пинцет для паяния, которым я придерживал радиодетали – он и лежал-то недалеко – среди инструментов на рабочем столе. Правда он был ужасно грязный – в припое и канифоли. Но не до стерильности мне было. Главная задача – дать веку свободно моргать и освободить свою левую руку. Мыть пинцет не было времени – да и одной рукой все равно не вымыть. А главное – хотелось побыстрее отмучаться. Поэтому стукнув им пару раз о край стала, чтобы откололась прилипшая канифоль, я решился на операцию.

Было ясно, что у меня есть только одна попытка – не смогу вытащить сразу – поеду в травмопункт – выхода нет. Вытаскивание причинит сильную боль после которой мои руки вряд ли смогут успокоиться, чтобы повторить все это. Только напорчу.

Какое-то время я прицеливался, глядя в зеркало, и медленно приближал пинцет к концу занозы. Его губки колыхались во всех направлениях, но поскольку они были достаточно широкими, то надежда на то, что они схватят занозу оставалась. Я не спешил. Повздыхал, чуть-чуть поводил плечами, чтобы привести себя в равновесное состояние и, когда заметил, что руки дрожат значительно меньше, чем в начале, резко сжал пальцы, на мгновение замер, совершенно не чувствуя боли, и медленно потянул вниз… Резкая боль ожгла не только глаз, а всю голову целиком… руки вздрогнули и я услышал, как бы издали, звон пинцета упавшего на пол… И почувствовал, что моргаю травмированным глазом, мне больно… больно, конечно больно, но не так! Значит получилось! Выдернул!

Наверное с час я просидел в кресле, приходя в равновесное состояние. Затем все-таки промыл глаз крепким чаем. Я чувствовал себя значительно лучше, поэтому смог найти вату, чтобы сделать это осторожно. Потом взял зеркало и посмотрел на себя – глаз налился кровью как будто бы мне его ударили, да не кулаком, а свинчаткой. Но боль притихла, хотя и оставалась.

К вечеру я даже нашел виновницу своих мучений – занозу – она лежала неподалеку от упавшего пинцета. И тут я вспомнил поговорку – бутерброд всегда падает маслом вниз – ведь у занозы второй край был абсолютно тупой, но она попала мне в глаз именно своим острым краем! Совпадение или божий умысел?

Назавтра глаз уже почти не болел, да и выглядеть стал получше, поэтому к эскулапам я не пошел, зная какие огромные очереди были в советских поликлиниках и решив обратится к врачу только если станет хуже. Но хуже не стало – молодой организм отменно справился с ранением. Через неделю ничто уже не напоминало мне о нем. Хотя?...

Хотя… через восемь лет, в самый голодный 1991 год, я поехал на Валдай, посмотреть на валдайское озеро и Иверский монастырь. К моему горю мне пришлось тащить с собой огромную сумку с консервами, поскольку там, на Валдае, тогда жрать было действительно нечего и у меня неожиданно раненный глаз частично отключился. То есть я перестал видеть нижний левый угол. Было ли это связано с ранением или нет я не знаю. К врачам я не пошел, подумав, что глаз – штука тонкая – полезет какой дурак скальпелем, толоко нагадит больше. Подумаешь – немного не вижу – черт с ним! К тому же зрение не ухудшалось. А через месяц и вовсе восстановилось.

С той поры прошло почти тридцать лет и я продолжаю этим глазом видеть, но диоптрий на нем в два раза больше, чем на правом. Повинна в этом заноза или нет – кто знает? Видит и слава богу, а очки можно купить любые.



[1] Поначалу мне положили зарплату 115 руб. (до удержания налогов), при условии того, что цена костюма составляла от 130 руб., транзисторный приемник – 140 руб., мясо (хорошее КООП) – 4 руб. Когда же я увидел то, что осталось после налогообложения, то понял – придется, как и прежде, заниматься «левым» трудом.

[2] Я не моряк, и моряком не был, и не буду, но это простое «русское» слово люблю до безумия – так легко оно произносится. Не то, что его греческий синоним «перпендикулярно» – я написать-то такое не могу, не то, что произнести. Поэтому меня часто спрашивают: «А, Вы, служили на флоте?»

 

© Copyright: Владимир Юрков, 2013

Регистрационный номер №0107538

от 6 января 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0107538 выдан для произведения:

1983 г. Офтальмолог поневоле

Люди моего, а тем более старшего, поколения должны помнить случай на полярной станции «Новолазаревская», обессмерченный песней Владимира Высоцкого, когда хирург Леонид Рогозов сам себе, с помощью двух ассистентов, вырезал аппендикс. Кто не помнит – прочтите https://ru.wikipedia.org/wiki/Рогозов,_Леонид_Иванович

Логика очень простая – жить захочешь и по-армянски споешь.

Я не собираюсь равняться с великими, но мне, один раз, пришлось самому себе сделать небольшую хирургическую операцию, при этом не имея никакого медицинского опыта, а руководствуясь чисто желанием жить и здравым смыслом.

Окончив институт, я работал в лаборатории при кафедре  дорожных машин МАДИ, где, хоть и платили очень скромную зарплату[1], зато можно было разжиться хоть какими-то стройматериалами, которые в те годы, представляли собой страшнейший дефицит. Красная Власть, уничтожая эксплуатацию человека человеком, было вынуждена лишить их не только средств производства, но еще и материалов, поскольку главные средства производства – руки – есть у каждого рабочего. А как известно хорошие руки и плохим топором ладно рубят, в то время как дурные и хорошим не справятся.

Мы, жившие, в это трудное время, совершенно не стеснялись воровать на работе. Это было в порядке вещей. Наоборот, те, кто несли в дом, пользовались особым почетом, чем те, которые несли из дома в винный магазин или те, которые даже украсть ничего не могли. Последнюю фразу очень часто употребляли женщины, характеризуя своих никчемных мужей. Нечистых на руку работников именовали: «несун», отделяя их, тем самым, от воров, грабящих частных лиц. И коллеги и начальство относились к этому с пониманием – всюду была круговая порука (ты мне – я тебе). Начальство, хоть и начальство, но все равно люди-человеки – им, как и подчиненным, тоже нужно было и полочку смастерить (которую купить невозможно) и кухню отремонтировать. Поэтому, чтобы украсть для себя, наши начальники, вынуждены были закрывать глаза на воровство подчиненных, вмешиваясь только тогда, когда мы зарывались и превышали все мыслимые размеры.

Как-то я решил соорудить у себя в прихожей круговую антресоль. Ведь усиливающийся с каждым годом дефицит заставлял закупать очень много впрок и, порою, в больших количествах. Крупы, консервы, макароны хранились десятками килограммов в советских квартирах. И для этого нужно было свободное место. Вот почему в России, даже до сих пор, так модны застекленные балкончики, превращаемые в хранилище редкоиспользуемых вещей. Мой знакомый Алексей Ковальцев, когда в 1994 году стал ремонтировать свой балкон, вынес с него на улицу только одной гречневой крупы 45 килограммов, которую тут же расхватали, жадные до бесплатного, пенсионеры.

Для получения фанеры я подал заявку в отдел снабжения на материалы для изготовления жестких щитов наглядных пособий. Начальство подмахнуло заявку не глядя, поскольку я зарекомендовал себя хорошим работником и начальство было уверено, что даже если я украду (а я обязательно украду), то щиты все равно будут сделаны и хищение не будет резать глаза.

И вот фанера привезена и я выпиливаю дверочки для антресолей. Работа спорится… как вдруг – резкая боль пронзает мой левый глаз! Боль была такой остроты, что проткнув голову насквозь и отразившись от черепа, ухнула куда-то вниз, в желудок, вызвав легкий приступ тошноты и дрожь в ногах. Я качнулся, но на ногах устоял. Уф-ф-ф-ф… Что-то в глаз попало!

Здесь следует отметить, что я редко волновался за свои глаза, поскольку с детства носил очки, которые хорошо защищали от любых легких предметов. На песчинки, листики и прочую пыль-грязь я попросту не обращал никакого внимания. Капли и брызги тоже были мне не страшны. Сколько раз на очках оставались, и капельки горячего припоя, и жгучего керосина, и едкой кислоты. Только попадания крупных и тяжелых вещей, я и боялся, понимая, что в этом случае, стекла только усугубят ситуацию. Но судьба милостиво обошла меня подобными испытаниями.

Не успел я еще задуматься над тем, как смогла соринка попасть мне в глаз минуя очки, а боль уже повторилась, причем с такой же, если не большей, силой. Это уже напугало. Ну соринка – я пилил – объяснимо. Попала, причинила боль и сморгнулась. А теперь-то отчего больно?

Боль повторилась еще раз, принеся ответ на мое «почему» – потому что я моргаю. Вот почему.

Эта дрянь прилипла к глазу и ее надо аккуратно смыть, при этом не моргая. Для чего мне пришлось поднять и держать веко большим пальцем левой руки. Было неудобно, противно, да и в глазу оставалась тупая ноющая боль, производящая какое-то небольшое содрогание всего организма, но терпимо, по сравнению с ужасной болью, вызываемой морганием.

И тут до меня дошло, как соринка влетела в глаз. Лицо вспотело и очки (тем более, что я был в постоянном движении) сползли на кончик носа, образовав между стеклом и лицом промежуток величиной с большой палец. Большой удовлетворения мне это открытие не принесло хотя, в душе, я сильно корил себя за то, что вовремя не поправил очки. Но – чего горевать – после драки кулаками не машут!

Вспомнив, как мать в детстве промывала мне чаем глаза, когда мне их засыпал песком ветер, я решил сделать тоже самое. Вату я, впопыхах, не нашел, поэтому просто налил в тарелку холодную заварку и решил, для начала, смоченным пальцем протереть глаз.

Не успел я дотронуться до глаза, как боль повторилась, причем с удвоенной или утроенной силой. Резкая и кратковременная, как укус осы и такая же жгучая. Казалось, глаз лопнет от боли. Пот выступил у меня на лбу, да и сердце застучало так, как будто бы хотело очутиться в глотке. Ох! Тыльной стороной ладони я протер лоб и попытался собрать, разлетевшиеся от боли, мысли.

Что за черт – думал я – ведь не дотронулся же до глаза пальцем! Надо рассмотреть глаз в зеркале, благо оно лежало совсем рядом, пусть и небольшое, но достаточное для того, чтобы увидеть все, что мне нужно.

Рука к этому времени уже затекла, окаменела, и с трудом удерживало веко, отчаянно пытающееся моргнуть. Веко болело, пылал и сам глаз. Но надо было, несмотря на боль, выяснить, что происходит, чтобы понять – что делать дальше. Поэтому я раза четыре размеренно глубоко вздохнул (мне это зачастую унимает боль), снял очки и буквально вперился в зеркало поворачивая его, то влево-вправо, то вверх и вниз, пытаясь увидеть – ЧТО??? у меня в глазу. Довольно быстро я разглядел занозу – тонкую, продолговатую щепку, точно, по траверзе[2], торчащую из глаза где-то на полсантиметра, поэтому вытащить ее пальцами не было никакой возможности.

Первым порывом было, естественно, обратиться к врачу… Но! Советское время! Скорую приезжать отказалась – офтальмолога у них нет и мне посоветовали обратиться в травмопункт. Сказать легко, сделать труднее – до него минут тридцать на двух автобусах с пересадкой! Вряд ли мне удастся удержать веко столько времени. А если я его упущу и боль начнет повторяться, то я за себя не ручаюсь – могу и сознание потерять. Еще я боялся, что веко, в этом случае, протолкнет занозу вниз и распашет ею глаз как плугом. Да и одеться я бы не смог – левая рука занята.

Поэтому я решил, что нет другого выхода, как тащить занозу самому, безо всяких там врачишек. Благо заноза торчала точно перпендикулярно и, главное, неглубоко вошла в глазное яблоко и бо-о-о-льшая его часть была снаружи – можно прихватить.

Но чем? Пальцами не удастся? Но ведь есть пинцет для паяния, которым я придерживал радиодетали – он и лежал-то недалеко – среди инструментов на рабочем столе. Правда он был ужасно грязный – в припое и канифоли. Но не до стерильности мне было. Главная задача – дать веку свободно моргать и освободить свою левую руку. Мыть пинцет не было времени – да и одной рукой все равно не вымыть. А главное – хотелось побыстрее отмучаться. Поэтому стукнув им пару раз о край стала, чтобы откололась прилипшая канифоль, я решился на операцию.

Было ясно, что у меня есть только одна попытка – не смогу вытащить сразу – поеду в травмопункт – выхода нет. Вытаскивание причинит сильную боль после которой мои руки вряд ли смогут успокоиться, чтобы повторить все это. Только напорчу.

Какое-то время я прицеливался, глядя в зеркало, и медленно приближал пинцет к концу занозы. Его губки колыхались во всех направлениях, но поскольку они были достаточно широкими, то надежда на то, что они схватят занозу оставалась. Я не спешил. Повздыхал, чуть-чуть поводил плечами, чтобы привести себя в равновесное состояние и, когда заметил, что руки дрожат значительно меньше, чем в начале, резко сжал пальцы, на мгновение замер, совершенно не чувствуя боли, и медленно потянул вниз… Резкая боль ожгла не только глаз, а всю голову целиком… руки вздрогнули и я услышал, как бы издали, звон пинцета упавшего на пол… И почувствовал, что моргаю травмированным глазом, мне больно… больно, конечно больно, но не так! Значит получилось! Выдернул!

Наверное с час я просидел в кресле, приходя в равновесное состояние. Затем все-таки промыл глаз крепким чаем. Я чувствовал себя значительно лучше, поэтому смог найти вату, чтобы сделать это осторожно. Потом взял зеркало и посмотрел на себя – глаз налился кровью как будто бы мне его ударили, да не кулаком, а свинчаткой. Но боль притихла, хотя и оставалась.

К вечеру я даже нашел виновницу своих мучений – занозу – она лежала неподалеку от упавшего пинцета. И тут я вспомнил поговорку – бутерброд всегда падает маслом вниз – ведь у занозы второй край был абсолютно тупой, но она попала мне в глаз именно своим острым краем! Совпадение или божий умысел?

Назавтра глаз уже почти не болел, да и выглядеть стал получше, поэтому к эскулапам я не пошел, зная какие огромные очереди были в советских поликлиниках и решив обратится к врачу только если станет хуже. Но хуже не стало – молодой организм отменно справился с ранением. Через неделю ничто уже не напоминало мне о нем. Хотя?...

Хотя… через восемь лет, в самый голодный 1991 год, я поехал на Валдай, посмотреть на валдайское озеро и Иверский монастырь. К моему горю мне пришлось тащить с собой огромную сумку с консервами, поскольку там, на Валдае, тогда жрать было действительно нечего и у меня неожиданно раненный глаз частично отключился. То есть я перестал видеть нижний левый угол. Было ли это связано с ранением или нет я не знаю. К врачам я не пошел, подумав, что глаз – штука тонкая – полезет какой дурак скальпелем, толоко нагадит больше. Подумаешь – немного не вижу – черт с ним! К тому же зрение не ухудшалось. А через месяц и вовсе восстановилось.

С той поры прошло почти тридцать лет и я продолжаю этим глазом видеть, но диоптрий на нем в два раза больше, чем на правом. Повинна в этом заноза или нет – кто знает? Видит и слава богу, а очки можно купить любые.



[1] Поначалу мне положили зарплату 115 руб. (до удержания налогов), при условии того, что цена костюма составляла от 130 руб., транзисторный приемник – 140 руб., мясо (хорошее КООП) – 4 руб. Когда же я увидел то, что осталось после налогообложения, то понял – придется, как и прежде, заниматься «левым» трудом.

[2] Я не моряк, и моряком не был, и не буду, но это простое «русское» слово люблю до безумия – так легко оно произносится. Не то, что его греческий синоним «перпендикулярно» – я написать-то такое не могу, не то, что произнести. Поэтому меня часто спрашивают: «А, Вы, служили на флоте?»

 

Рейтинг: 0 216 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 

Популярная проза за месяц
103
81
79
75
70
69
68
62
61
58
56
55
54
54
54
54
53
51
49
49
49
48
48
47
47
46
45
44
43
Лесное озеро 4 августа 2017 (Тая Кузмина)
39