ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → 1941 г. Последний мирный новый год

1941 г. Последний мирный новый год

2 февраля 2012 - Владимир Юрков

1941 г. Последний мирный новый год

Мать довольно плохо помнила довоенную жизнь, но последний мирный новый год запомнила, потому что потом началась война и сбылась ее мечта – целый год не ходить в школу.

Для тех, кто не знает или не помнит, замечу, что в те годы не мучили детей никчемными предметами и учились всего семь лет, да и в школу шли с 8 лет.

Вообще в нашей семье празднование Нового 1941 года пошло косячком – иначе не скажешь. Во-первых, мой дед, возвращаясь домой немного подвыпимши, купил вместо елки сосну, да еще такую гадкую – кособокую и сыпучую, что моя бабка, увидев ее, чуть не расплакалась, называя деда старым дураком и пьяницей, который хочет дочери изгадить весь праздник. Отмечу, что мой дед начинал, несмотря на свое одиозное отношение к христианству, праздновать Новый год, по-старинке, вечером 24 декабря, в сочельник. Официальная церковь не признавшая Советский календарь, перенесла Рождество на 7 января, но он, родившийся до Октябрьского переворота, и, к тому далекий от религии, не мог понять почему Рождество надо справлять после Нового года. Пелагея Прохоровна, моя прабабка, всегда честила моего деда, когда он вечером 24 декабря, наливал себе стаканчик, и пыталась ему объяснить, что-то про 7 января и Старый Новый Год, но мой дед крепко стоял на своем – «попы – враги, которые прятали зерно от продразверстки, теперь они и Рождество спрятали». Выпивал еще одну стопку и произносил свою коронную фразу: «мало я их расстрелял!». На этом дебаты о Рождестве, как говорит мать, заканчивались.

Но в канун Нового 1941 года, Пелагия Прохоровна почему-то молчала. Она посмотрела на сосну, покачала головой и сказала как-то пророчески – ничего, сойдет, а то дальше и этого не будет. Что она имела в виду, никто не понял (до 22 июня), да и не хотел понимать, поскольку семейный скандал разгорелся не на шутку и бабка схватила «елку», взяла мою мать с собой и направилась к Ленинградскому вокзалу[1], чтобы продать эту злосчастную сосну. Матери показалось, что она продала ее очень быстро, хотя так ли это было на самом деле, я сильно сомневаюсь. Восьмилетнему ребенку поноситься по снежку на улице – одна радость, поэтому и время бежит быстро. Мать запомнила, что бабка на обратной дороге ругала на чем свет стоит моего деда за то, что ей пришлось продать сосну в два раза дешевле, чем он за нее заплатил, да причем сильно пьяному человеку. Трезвый ее даже за полцены бы не купил. Пришлось ей доплатить, чтобы купить настоящую ель, где-то на задворках Казанского вокзала, как сказала бабка – «у воров». Мать помнит, что они шли по каким-то темным проулкам, как раз там, где сейчас находится универмаг «Московский». Шли долго и страшно, зато и елка удалась на славу – ровненькая, пушистенькая, зелененькая.

Игрушек на елке было немного и все они были разношерстные. Ведь только в 1935 году официально разрешили устанавливать елку, как символ Нового года. После революции, а точнее после Гражданской войны, когда пролетариат вселяли в бывшие барские квартиры на рынке появилось много старых, дореволюционных, стеклянных и бумажных елочных игрушек. У моей бабки было их припасено достаточно много и хоть правительство елку не поощряло, а после Ленина и вообще – порицало, но она очень любила Новый год именно с елкой, поэтому всегда ее украшала, особенно, после рождения в 1925 году ее первой дочери Нины. Хотя купить елку было проблематично, но услужливые дворники-татары отправлялись с топором за город или в Сокольники, зарабатывая тем самым себе на хлеб.

А вот, когда она вышла замуж за моего деда, то он в припадке Красного патриотизма (все-таки герой Гражданской войны), вызванного семейной ссорой по поводу его неумеренного подпития, подавил их почти все ногами, как контрреволюционные, поскольку на них была церковно-царская символика – ангелочки, храмики, херувимы, крестики. Осталось буквально меньше десятка игрушек – какой-то попугайчик, собачка и балеринка с задранной ногой, которую мой дед очень любил и, подвыпив, с хохотом щекотал у нее между ног.

Моя бабка в качестве «полезного украшения» всегда вешала на елку «мерзавчики» с водкой и коньяком, которые в Новый год, да и в последующие дни весело, по-праздничному, выпивались. И не было никогда никаких проблем, а вот в 1941 году произошел казус.

После Нового года к моей бабке пришел третий (последний) муж моей прабабки, которого она решила угостить водочкой с елки. Правда был он уже слегка под мухой, поэтому залпом выпил предложенное и сказал: «Ох! То ли перебрал я сегодня, а может просто – стал стар – ни чую ничего, но только твоя, Дуся, водка, мне как вода пошла». Она, заподозрив неладное, нюхнула рюмку, куда было налито содержимое «мерзавчика» и побагровела – там действительно была вода!

Тогда она сняла еще  одну бутылочку с елки, налила… и –  в рюмке была вода! Сняли другую, с коньяком – чай, сняли еще одну водочную – вода! И только в шестой, предпоследней, обнаружилась водка. Стало ясно, что бесстыжий муж, то есть мой дед, перед новым годом выпил все, а, для отвода глаз, налил в коньячные бутылочки чай, а в водочные – воду.

Замечу, что тогда вытворить такое было очень просто, поскольку бутылки укупоривались бумажной пробкой и заливались сургучом. А «мерзавчики» с их тоненьким горлышком просто заливались сургучом, поэтому, сломав, его можно было нагреть и снова залить бутылочку, да так, что комар носа не подточит. Я думаю, что, работая в магазинах и столовых, он давно освоил эту технику, снижая градусность водки для рабочего класса[2].

Но деду моему от бабки не влетело, поскольку у той тоже было рыльце в пушку – перед Новым годом она отличилась, купив, где-то на улице из бочки бидон какого-то красного вина в самый разгар подготовки к празднику. В комнате было жарко, поскольку подбросила побольше дров в печку, так как ей пришлось много готовить, а форточку открыть было нельзя, оттого что уже установили вторые (зимние) рамы[3]. Хотелось пить и она, со словами: «квасок… квасок…» понемногу потягивала кружечкой из бидончика. Да так и выпила весь бидончик, что через три часа свалилась на лавку не в состоянии встать. А, когда пришел мой дед и, первый раз в жизни, увидев ее в таком состоянии, начал ругаться, она отпарировала ему, что «не пьяная… я потолок вижу!».



[1] Всегда бойкая мелочная торговля была на месте нынешнего метро «Комсомольская-кольцевая» и касс дальнего следования.

[2] Интересен тот факт, что я, через сорок один год, буду укупоривать старыми пробками «спитую» Пепси-колу для повторной продажи. Преемственность поколений сохраняется.

[3] Зимние рамы вставлялись для защиты от ветра и холода у нас изнутри комнаты, поскольку дом был двухэтажный, и не имели открывающихся частей. В некоторых одноэтажных домах их ставили снаружи, что было намного удобнее, поскольку внутренние рамы или фрточку можно было было открывать, а пространство между рамами (оно было очень значительным 10-15 см) использовать как холодильник.

   

© Copyright: Владимир Юрков, 2012

Регистрационный номер №0021704

от 2 февраля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0021704 выдан для произведения:

1941 г. Последний мирный новый год

Мать довольно плохо помнила довоенную жизнь, но последний мирный новый год запомнила, потому что потом началась война и сбылась ее мечта – целый год не ходить в школу.

Для тех, кто не знает или не помнит, замечу, что в те годы не мучили детей никчемными предметами и учились всего семь лет, да и в школу шли с 8 лет.

Вообще в нашей семье празднование Нового 1941 года пошло косячком – иначе не скажешь. Во-первых, мой дед, возвращаясь домой немного подвыпимши, купил вместо елки сосну, да еще такую гадкую – кособокую и сыпучую, что моя бабка, увидев ее, чуть не расплакалась, называя деда старым дураком и пьяницей, который хочет дочери изгадить весь праздник. Отмечу, что мой дед начинал, несмотря на свое одиозное отношение к христианству, праздновать Новый год, по-старинке, вечером 24 декабря, в сочельник. Официальная церковь не признавшая Советский календарь, перенесла Рождество на 7 января, но он, родившийся до Октябрьского переворота, и, к тому далекий от религии, не мог понять почему Рождество надо справлять после Нового года. Пелагея Прохоровна, моя прабабка, всегда честила моего деда, когда он вечером 24 декабря, наливал себе стаканчик, и пыталась ему объяснить, что-то про 7 января и Старый Новый Год, но мой дед крепко стоял на своем – «попы – враги, которые прятали зерно от продразверстки, теперь они и Рождество спрятали». Выпивал еще одну стопку и произносил свою коронную фразу: «мало я их расстрелял!». На этом дебаты о Рождестве, как говорит мать, заканчивались.

Но в канун Нового 1941 года, Пелагия Прохоровна почему-то молчала. Она посмотрела на сосну, покачала головой и сказала как-то пророчески – ничего, сойдет, а то дальше и этого не будет. Что она имела в виду, никто не понял (до 22 июня), да и не хотел понимать, поскольку семейный скандал разгорелся не на шутку и бабка схватила «елку», взяла мою мать с собой и направилась к Ленинградскому вокзалу[1], чтобы продать эту злосчастную сосну. Матери показалось, что она продала ее очень быстро, хотя так ли это было на самом деле, я сильно сомневаюсь. Восьмилетнему ребенку поноситься по снежку на улице – одна радость, поэтому и время бежит быстро. Мать запомнила, что бабка на обратной дороге ругала на чем свет стоит моего деда за то, что ей пришлось продать сосну в два раза дешевле, чем он за нее заплатил, да причем сильно пьяному человеку. Трезвый ее даже за полцены бы не купил. Пришлось ей доплатить, чтобы купить настоящую ель, где-то на задворках Казанского вокзала, как сказала бабка – «у воров». Мать помнит, что они шли по каким-то темным проулкам, как раз там, где сейчас находится универмаг «Московский». Шли долго и страшно, зато и елка удалась на славу – ровненькая, пушистенькая, зелененькая.

Игрушек на елке было немного и все они были разношерстные. Ведь только в 1935 году официально разрешили устанавливать елку, как символ Нового года. После революции, а точнее после Гражданской войны, когда пролетариат вселяли в бывшие барские квартиры на рынке появилось много старых, дореволюционных, стеклянных и бумажных елочных игрушек. У моей бабки было их припасено достаточно много и хоть правительство елку не поощряло, а после Ленина и вообще – порицало, но она очень любила Новый год именно с елкой, поэтому всегда ее украшала, особенно, после рождения в 1925 году ее первой дочери Нины. Хотя купить елку было проблематично, но услужливые дворники-татары отправлялись с топором за город или в Сокольники, зарабатывая тем самым себе на хлеб.

А вот, когда она вышла замуж за моего деда, то он в припадке Красного патриотизма (все-таки герой Гражданской войны), вызванного семейной ссорой по поводу его неумеренного подпития, подавил их почти все ногами, как контрреволюционные, поскольку на них была церковно-царская символика – ангелочки, храмики, херувимы, крестики. Осталось буквально меньше десятка игрушек – какой-то попугайчик, собачка и балеринка с задранной ногой, которую мой дед очень любил и, подвыпив, с хохотом щекотал у нее между ног.

Моя бабка в качестве «полезного украшения» всегда вешала на елку «мерзавчики» с водкой и коньяком, которые в Новый год, да и в последующие дни весело, по-праздничному, выпивались. И не было никогда никаких проблем, а вот в 1941 году произошел казус.

После Нового года к моей бабке пришел третий (последний) муж моей прабабки, которого она решила угостить водочкой с елки. Правда был он уже слегка под мухой, поэтому залпом выпил предложенное и сказал: «Ох! То ли перебрал я сегодня, а может просто – стал стар – ни чую ничего, но только твоя, Дуся, водка, мне как вода пошла». Она, заподозрив неладное, нюхнула рюмку, куда было налито содержимое «мерзавчика» и побагровела – там действительно была вода!

Тогда она сняла еще  одну бутылочку с елки, налила… и –  в рюмке была вода! Сняли другую, с коньяком – чай, сняли еще одну водочную – вода! И только в шестой, предпоследней, обнаружилась водка. Стало ясно, что бесстыжий муж, то есть мой дед, перед новым годом выпил все, а, для отвода глаз, налил в коньячные бутылочки чай, а в водочные – воду.

Замечу, что тогда вытворить такое было очень просто, поскольку бутылки укупоривались бумажной пробкой и заливались сургучом. А «мерзавчики» с их тоненьким горлышком просто заливались сургучом, поэтому, сломав, его можно было нагреть и снова залить бутылочку, да так, что комар носа не подточит. Я думаю, что, работая в магазинах и столовых, он давно освоил эту технику, снижая градусность водки для рабочего класса[2].

Но деду моему от бабки не влетело, поскольку у той тоже было рыльце в пушку – перед Новым годом она отличилась, купив, где-то на улице из бочки бидон какого-то красного вина в самый разгар подготовки к празднику. В комнате было жарко, поскольку подбросила побольше дров в печку, так как ей пришлось много готовить, а форточку открыть было нельзя, оттого что уже установили вторые (зимние) рамы[3]. Хотелось пить и она, со словами: «квасок… квасок…» понемногу потягивала кружечкой из бидончика. Да так и выпила весь бидончик, что через три часа свалилась на лавку не в состоянии встать. А, когда пришел мой дед и, первый раз в жизни, увидев ее в таком состоянии, начал ругаться, она отпарировала ему, что «не пьяная… я потолок вижу!».



[1] Всегда бойкая мелочная торговля была на месте нынешнего метро «Комсомольская-кольцевая» и касс дальнего следования.

[2] Интересен тот факт, что я, через сорок один год, буду укупоривать старыми пробками «спитую» Пепси-колу для повторной продажи. Преемственность поколений сохраняется.

[3] Зимние рамы вставлялись для защиты от ветра и холода у нас изнутри комнаты, поскольку дом был двухэтажный, и не имели открывающихся частей. В некоторых одноэтажных домах их ставили снаружи, что было намного удобнее, поскольку внутренние рамы или фрточку можно было было открывать, а пространство между рамами (оно было очень значительным 10-15 см) использовать как холодильник.

   

Рейтинг: 0 295 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
156
131
128
104
101
100
99
99
94
91
90
85
83
81
81
81
81
80
80
79
78
78
78
77
77
76
75
74
71
67