ГлавнаяВся прозаМалые формыНовеллы → Рассказ доктора

 

Рассказ доктора

21 января 2014 - Александр Сороковик
article182876.jpg



Предисловие автора.

Рассказ этот основан на подлинном

событии, произошедшем в другое

время и в другом месте. Все

возможные совпадения героев

с реальными людьми

являются случайными.


- Вы в Одессе никогда не были? А с одесситами общались? Ага, понятно… Ну, песни-то одесские, знаменитые, наверняка слыхали? «Ах, Одесса!», «Шаланды, полные кефали»? Значит, не так всё безнадёжно! И про родную Мясоедовскую улицу тоже знаете? О, даже пели как-то за столом – ну, молодцы! Помните, там такие строчки:

Есть на этой улице больница,

Все её Еврейскою зовут.

           Я желаю вам, друзья, не бывать там никогда,

           Пусть мои враги туда идут!

Я не знаю, почему она зовётся Еврейской, но в Одессе все знают, что это – больница скорой помощи. То есть везут туда всяких горемык с переломами, избитых, попавших под машины – ну, и так далее.

Так вот. Было это в голодные, злые, мрачные девяностые. Я тогда только закончил наш Одесский медин – медицинский институт. Он продолжал по инерции работать, готовить врачей, ведь развал страны ещё только начал набирать силу. Нет, ну конечно, уже и профессора начали «валить за бугор», и зимой почти не топили в аудиториях, но стипендию ещё платили, да. Однако цены уже жонглировали тремя-четырьмя нулями, а пенсии, стипендии, да и зарплаты оставались…ну, что я вам тут пою - сами, небось, помните эти годы. Талоны, купоны, карбованцы – худые, пришибленные. И на их фоне – жирный, самодовольный, вечнозелёный доллар, недавно появившийся, но уже наглый до невозможности.

Да, так вот. Это сейчас перед вами столичный профессор. А тогда я был свежевыпущенным докторишкой-интерном – нищим, голодным, неопытным, и в этой самой больнице скорой помощи постигал, так сказать, на практике то, чему учили меня в институте. А практика была серьёзная. Постоянно привозили покалеченных – резко возросло число драк, наездов – в буквальном смысле и в переносном. Привозили и с огнестрелами, это, кому не понятно, так раны огнестрельные называются. Ладно, постараюсь дальше без врачебных жаргонизмов и терминов, доступно, так сказать…

В общем, дежурил я там вместе с Эдуардом Борисовичем, эдаким врачом-волшебником. Почему волшебником? Потому, что безнадёжных больных вылечивал? Не-ет, отнюдь… Лечил-то он, как обычно лечит любой доктор, проработавший тридцать лет в больнице, и имеющий на плечах голову, а не… м-м, другой орган. А потому, что умел он со всеми найти, как тогда говорили, консенсус, ухитряясь и волков накормить, и овец – не только не растерять, но и приумножить. Есть такое словечко – харизма. Так это точно про него.

Все его обожали. Больные, на которых он мог запросто наорать; доктора-коллеги, у которых он отбивал выгодных пациентов; «братки», которые по своей «специальности» часто пользовались его услугами; менты, которые должны были таких пациентов вычислять и выводить на чистую воду.

Ну, вспомните то время: хаос, неразбериха – закон все знают, но он почти не действует. А «понятия» действуют, да только мало кто в них разбирается. А тут к тебе привозят раненых, чисто, как с фронта – одни огнестрелы… понятно, да? Не сообщишь о них куда следует – завтра получишь, от кого следует. А сообщишь – можешь до завтра вообще не дожить… К чему это я так долго? Ну, чтобы вы понимали, о чём дальше речь пойдёт, и не отвлекались на осмысление, так сказать, деталей.

В общем, лето, но жары особой нет, так – просто тепло. Время – чуть за полночь, дежурство на удивление спокойное: калек, как обычно, привозят, но тихих калек. Гипс наложили, успокоили, направили, куда надо. Рутина.

А тут во дворе шум, гам, машины тарахтят. Вообще-то во двор только «скорые» заезжать могут, ну и главврача машина. И те, по своим местам разъезжаются. «Скорые» – к приёмному покою, главврач – к себе. А тут, прямо к нашему отделению подрулили. Выбежал я во двор – батюшки-светы! Цыгане шумною толпою! На трёх машинах приехали, высыпали наружу, снуют по двору, шумят, слышу: «Эдик, Эдик!» Так, всё понятно, покалеченного привезли, Эдуарда Борисовича требуют.

А вот и он, во двор вышел. Высокий, полный, лысоватый, серые глаза блестят. Как обычно – «выбрит до синевы, слегка пьян». Ну, эти всем табором его окружили, галдят, на машину показывают. Он подошёл, заглянул внутрь, что-то сказал их вожаку и меня подзывает.

- Вот тебе, Олежка, ключ, открывай четырнадцатую, готовь койку, бегом!

Я знаю, что ни спорить с Эдуардом Борисовичем, ни мешкать нельзя, бегу выполнять, хотя и нахожусь в лёгком ступоре. Четырнадцатая – это спецпалата, личный резерв главврача, ключи есть (по идее) только у него… Ай да Эдик…

Открываю палату, готовлю всё, что надо, а тут и заносят нашего клиента. Несут на руках молодые здоровые парни, бережно кладут на койку. Отходят в сторону, вопросительно смотрят на пожилого, крепкого цыгана, очевидно, главного. Тот отправляет их обратно одним летучим движением брови. Сам, не проронив ни слова, садится на стул в углу палаты, к небольшому столу. Койка с раненым остаётся в смежном помещении, за широко открытой дверью. Всё расположено таким образом, что из первой комнаты, где сидит цыган, видно только шкаф с инструментами, столик и самый краешек кровати.

Мы с Эдуардом Борисовичем остаёмся наедине с раненым, таким же пожилым цыганом, что остался в первой комнате. У него курчавые с сединой волосы, волевое лицо, сейчас очень бледное. Я быстро разрезаю окровавленную одежду, секунду смотрю на страшные раны, хватаю холодную руку, чтобы нащупать пульс и понимаю, что уже поздно. Ну да, пока разборки закончили, да пока привезли… А с такими ранами, как у него, живут хорошо и счастливо. Только недолго – минут десять. Это даже такой мальчишка, как я, понимает.

Я в замешательстве. Зачем эта комедия? Ведь Эдуард Борисович осматривал цыгана ещё в машине, и тот явно не только что умер. Почему он не завернул всю эту горластую компанию обратно? Поздно привезли, ребята, пациент глубоко и безнадёжно мёртв, врачи тут уже без надобности… Я поднимаю глаза на доктора, сталкиваюсь с его ледяным жёстким взглядом и спинным мозгом понимаю, что надо молчать и выполнять всё, что он скажет. И ещё то, что я попал в очень нехорошую историю, вытащить из которой меня может только он.

А Эдуард как ни в чём ни бывало, накрывает цыгана простынёй до подбородка, устанавливает какие-то конструкции, штативы, трубки подключает осциллограф, и – о, чудо! На экране появляется линия, хоть и ровная, но изредка всплескивающая слабыми волнами. Сейчас-то я знаю, что и как подключать, чтобы на экране появилась такая картинка, а тогда это было для меня полной загадкой. Он разворачивает прибор так, чтобы его было видно из первой комнаты, и мы тоже выходим туда.

Рядом с нашим другом стоят ещё двое. Один похож на Будулая, красив суровой мужской красотой. Другой тучный, с блестящей тёмной кожей, напоминает индуса. Они не отрывают взгляда от линии с волнами на экране. В коридоре теснятся ещё несколько взрослых цыган, за ними молодые парни, видимо, на побегушках.

Эдуард Борисович подходит к лидерам и внушительно говорит:

- В общем, так. Ранения очень серьёзные, вы правильно сделали, что привезли его сюда и так быстро. Но повторяю, раны тяжёлые, ваш друг может и не выжить. Я не Бог, сделаю всё, что смогу, но надежды очень мало. Если хотите, пусть здесь останутся один-два человека, но в саму палату заходить нельзя. Остальных я попрошу уйти: сейчас раненому нужен покой, через два-три часа всё станет ясно.

Трое вожаков быстро посовещались на своём языке, затем пожилой кивнул в сторону «индуса» и сказал, обращаясь к Эдуарду:

- Мы будем сидеть здесь. Что нужно: лекарства, продукты?

- Продукты не нужны, а лекарства – вот список, пусть кто-нибудь купит.

Пожилой подозвал одного из парней, что-то сказал ему, передал список. «Будулай» увёл цыган во двор, в комнате остались пожилой и «индус», они сидели молча, неподвижно, почти не отрывая взгляда от линии осциллографа, которая продолжала плескаться редкими волнами, показывая биение сердца давно мёртвого пациента…

Пришёл молодой цыган, передал доктору свёрток с лекарствами, шприцами, бинтами. На столик выставил две бутылки коньяка, сыр, копчёную колбасу и мясо, хлеб, банку красной икры. Никто не притронулся к еде. Цыгане не обращали на неё внимания, а мы с доктором находились в палате, возле «больного». Так прошло около двух часов.

Мы делали вид, что совершаем какие-то движения, лечим «больного», иногда Эдуард выходил к цыганам, печально кивал головой:

- Плохо дело, последние силы уходят…

Я давно отчаялся что-либо понять, только тупо выполнял команды доктора. Наконец, он сделал мне еле заметный знак, наклонился, что-то переключил, раздался писк, линия осциллографа перестала всплескивать волны, и побежала ровной дорожкой.

Эдуард Борисович вышел к цыганам, скорбно развёл руками:

- Ничего нельзя было сделать, мы пытались, но – увы, ранения слишком тяжёлые…

В тот момент мне показалось, что вожаки как-то спокойно, даже с облегчением приняли весть о смерти своего товарища. Появились те же (или очень похожие?) молодые парни, подняли тело, завёрнутое в простыни, унесли. Пожилой цыган подошёл к Эдуарду, пожал ему руку:

- Спасибо, доктор, ты сделал, что мог. Это всё, – он показал на снедь, - пусть остаётся. Выпей, поешь.

Затем из его руки в руку доктора перекочевало несколько зелёных бумажек. Цыгане вышли, во дворе раздались голоса, шум заводимых моторов, потом всё стихло.

Я в изнеможении опустился на стул, где до этого сидел пожилой цыган. Спина взмокла, руки слегка дрожали. В поведении гостей вроде не было ничего угрожающего, они не кричали, не хватались за оружие. Но в них чувствовалась какая-то сила… уверенность… непоколебимость – не знаю, как поточнее сказать. Мне показалось, что для этих людей человеческая жизнь не стоит вообще ничего. То есть, жизнь таких человечков, как я. Смахнут рукой, и не заметят даже, как не замечали моего присутствия в течение этих двух часов.

Эдуард Борисович сел рядом, открыл коньяк, налил по полстакана. Молча нарезал колбасу, хлеб, сыр.

- Ну, давай, - буркнул он, - за наше здоровье!

Коньяк обжёг горло, растёкся по телу, ударил в голову. Борисович отщипнул кусочек сыра, пожевал его, сморщившись.

- Наркомафия. Палермо, – отрывисто бросил он, - и не какие-то там пешки, а главари.

(Вы знаете, что такое Палермо? Это не в Италии, это под Одессой такой пригород есть, я уж не помню, как он на самом деле назывался, но там располагалась тогда цыганско-наркоманская «столица» области).

Я в это время накинулся на еду. Жрать хотелось просто нереально, всю ночь не евши, на нервах, плюс коньяк… Да и деликатесы по тому времени вообще были фантастические.

И всё же я сделал паузу, чтобы задать мучавший меня вопрос:

- Эдуард Борисович, но почему же мы изображали весь этот цирк? Почему они нас не раскусили, ведь не дураки же они?

- Конечно, не дураки. И наш доктор Кулагин тоже не дурак. Ведь все знают, что он старый, ни на что не годный, зато профессор, с квартирой и положением. И что жена его, Галочка, аспиранточка-соплюшечка регулярно с молодым врачом спит. И все притворяются, что ничего не происходит. Все имеют с этого свой интерес. Профессор – молодую жену, которая получает на стороне то, что он нечасто может ей дать, поэтому с ним, как шёлковая, Галочка – положение профессорши и регулярный секс для здоровья, доктор – молодое тело, плюс льготы по работе через профессорскую жену. Все всё знают, но все делают вид. Так всем лучше. И выгодно, и прилично, и удобно. Так что ты, коллега, не заморачивайся и не бери дурного в голову. Всё хорошо, что хорошо кончается.

Борисович поднялся, взял со стола ополовиненную бутылку, кусок сыра, сунул в карман халата. Вторую, непочатую и остальную еду, включая банку с красной икрой, сгрёб в какую-то торбу, сунул мне в руки. Достал из кармана зелёные бумажки, полученные от цыгана, отделил одну, в пятьдесят долларов, запихнул мне в нагрудный карман.

- Дежурство закончилось, езжай домой, продукты матери отдай, хоть поедите, как люди. Впрочем, нет, тебя от коньяка совсем развезло, на голодный-то желудок. Сейчас Васильича позову, чтоб он тебя домой отвёз, а то не доедешь…

И поехал я домой с Васильичем, пытаясь понять, зачем доктор приплёл к цыганам профессора Кулагина. И понял я это очень нескоро, когда приобрёл кое-какой опыт. Ведь цыгане тоже соблюдали некие «приличия»: что уж там произошло, не знаю, но не должен был их товарищ погибнуть, где-то они прозевали. Да ещё наверняка колготились: везти-не везти в больницу – ну, не любят цыгане больниц.

И если бы доктор их сразу завернул, зачем, мол, покойничка притащили, то вышло бы очень неприлично. Они бы виноватыми остались, цыгане эти. Что привезли поздно, что зарезать позволили. Да ещё бы выяснять начали, кто больше виноват.

А так всё прилично получилось. Привезли вовремя, в отдельную палату положили, лекарства купили, доктору заплатили. Ну, не выжил, бывает, рана тяжёлая, доктор сразу сказал, что шансов ноль. Нет здесь их вины – такова жизнь цыганская. Они сделали всё, что могли. И доктор тоже.

…А тогда я просто приехал домой с полной сумкой деликатесов. И несколько дней ели мы дома мафиозную снедь, хотя моя бедная интеллигентная мамочка говорила, что есть её нельзя, и деньги эти брать нельзя, что они получены за страдания и смерть наркоманов, что её будет мучить совесть. А мы жили на эти деньги целый месяц. И совесть меня совсем не мучила. Да и сейчас не мучает.



13 декабря 2013 - 3 января 2014



© Copyright: Александр Сороковик, 2014

Регистрационный номер №0182876

от 21 января 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0182876 выдан для произведения:



Предисловие автора.

Рассказ этот основан на подлинном

событии, произошедшем в другое

время и в другом месте. Все

возможные совпадения героев

с реальными людьми

являются случайными.


- Вы в Одессе никогда не были? А с одесситами общались? Ага, понятно… Ну, песни-то одесские, знаменитые, наверняка слыхали? «Ах, Одесса!», «Шаланды, полные кефали»? Значит, не так всё безнадёжно! И про родную Мясоедовскую улицу тоже знаете? О, даже пели как-то за столом – ну, молодцы! Помните, там такие строчки:

Есть на этой улице больница,

Все её Еврейскою зовут.

   Я желаю вам, друзья, не бывать там никогда,

   Пусть мои враги туда идут!

Я не знаю, почему она зовётся Еврейской, но в Одессе все знают, что это – больница скорой помощи. То есть везут туда всяких горемык с переломами, избитых, попавших под машины – ну, и так далее.

Так вот. Было это в голодные, злые, мрачные девяностые. Я тогда только закончил наш Одесский медин – медицинский институт. Он продолжал по инерции работать, готовить врачей, ведь развал страны ещё только начал набирать силу. Нет, ну конечно, уже и профессора начали «валить за бугор», и зимой почти не топили в аудиториях, но стипендию ещё платили, да. Однако цены уже жонглировали тремя-четырьмя нулями, а пенсии, стипендии, да и зарплаты оставались…ну, что я вам тут пою - сами, небось, помните эти годы. Талоны, купоны, карбованцы – худые, пришибленные. И на их фоне – жирный, самодовольный, вечнозелёный доллар, недавно появившийся, но уже наглый до невозможности.

Да, так вот. Это сейчас перед вами столичный профессор. А тогда я был свежевыпущенным докторишкой-интерном – нищим, голодным, неопытным, и в этой самой больнице скорой помощи постигал, так сказать, на практике то, чему учили меня в институте. А практика была серьёзная. Постоянно привозили покалеченных – резко возросло число драк, наездов – в буквальном смысле и в переносном. Привозили и с огнестрелами, это, кому не понятно, так раны огнестрельные называются. Ладно, постараюсь дальше без врачебных жаргонизмов и терминов, доступно, так сказать…

В общем, дежурил я там вместе с Эдуардом Борисовичем, эдаким врачом-волшебником. Почему волшебником? Потому, что безнадёжных больных вылечивал? Не-ет, отнюдь… Лечил-то он, как обычно лечит любой доктор, проработавший тридцать лет в больнице, и имеющий на плечах голову, а не… м-м, другой орган. А потому, что умел он со всеми найти, как тогда говорили, консенсус, ухитряясь и волков накормить, и овец – не только не растерять, но и приумножить. Есть такое словечко – харизма. Так это точно про него.

Все его обожали. Больные, на которых он мог запросто наорать; доктора-коллеги, у которых он отбивал выгодных пациентов; «братки», которые по своей «специальности» часто пользовались его услугами; менты, которые должны были таких пациентов вычислять и выводить на чистую воду.

Ну, вспомните то время: хаос, неразбериха – закон все знают, но он почти не действует. А «понятия» действуют, да только мало кто в них разбирается. А тут к тебе привозят раненых, чисто, как с фронта – одни огнестрелы… понятно, да? Не сообщишь о них куда следует – завтра получишь, от кого следует. А сообщишь – можешь до завтра вообще не дожить… К чему это я так долго? Ну, чтобы вы понимали, о чём дальше речь пойдёт, и не отвлекались на осмысление, так сказать, деталей.

В общем, лето, но жары особой нет, так – просто тепло. Время – чуть за полночь, дежурство на удивление спокойное: калек, как обычно, привозят, но тихих калек. Гипс наложили, успокоили, направили, куда надо. Рутина.

А тут во дворе шум, гам, машины тарахтят. Вообще-то во двор только «скорые» заезжать могут, ну и главврача машина. И те, по своим местам разъезжаются. «Скорые» – к приёмному покою, главврач – к себе. А тут, прямо к нашему отделению подрулили. Выбежал я во двор – батюшки-светы! Цыгане шумною толпою! На трёх машинах приехали, высыпали наружу, снуют по двору, шумят, слышу: «Эдик, Эдик!» Так, всё понятно, покалеченного привезли, Эдуарда Борисовича требуют.

А вот и он, во двор вышел. Высокий, полный, лысоватый, серые глаза блестят. Как обычно – «выбрит до синевы, слегка пьян». Ну, эти всем табором его окружили, галдят, на машину показывают. Он подошёл, заглянул внутрь, что-то сказал их вожаку и меня подзывает.

- Вот тебе, Олежка, ключ, открывай четырнадцатую, готовь койку, бегом!

Я знаю, что ни спорить с Эдуардом Борисовичем, ни мешкать нельзя, бегу выполнять, хотя и нахожусь в лёгком ступоре. Четырнадцатая – это спецпалата, личный резерв главврача, ключи есть (по идее) только у него… Ай да Эдик…

Открываю палату, готовлю всё, что надо, а тут и заносят нашего клиента. Несут на руках молодые здоровые парни, бережно кладут на койку. Отходят в сторону, вопросительно смотрят на пожилого, крепкого цыгана, очевидно, главного. Тот отправляет их обратно одним летучим движением брови. Сам, не проронив ни слова, садится на стул в углу палаты, к небольшому столу. Койка с раненым остаётся в смежном помещении, за широко открытой дверью. Всё расположено таким образом, что из первой комнаты, где сидит цыган, видно только шкаф с инструментами, столик и самый краешек кровати.

Мы с Эдуардом Борисовичем остаёмся наедине с раненым, таким же пожилым цыганом, что остался в первой комнате. У него курчавые с сединой волосы, волевое лицо, сейчас очень бледное. Я быстро разрезаю окровавленную одежду, секунду смотрю на страшные раны, хватаю холодную руку, чтобы нащупать пульс и понимаю, что уже поздно. Ну да, пока разборки закончили, да пока привезли… А с такими ранами, как у него, живут хорошо и счастливо. Только недолго – минут десять. Это даже такой мальчишка, как я, понимает.

Я в замешательстве. Зачем эта комедия? Ведь Эдуард Борисович осматривал цыгана ещё в машине, и тот явно не только что умер. Почему он не завернул всю эту горластую компанию обратно? Поздно привезли, ребята, пациент глубоко и безнадёжно мёртв, врачи тут уже без надобности… Я поднимаю глаза на доктора, сталкиваюсь с его ледяным жёстким взглядом и спинным мозгом понимаю, что надо молчать и выполнять всё, что он скажет. И ещё то, что я попал в очень нехорошую историю, вытащить из которой меня может только он.

А Эдуард как ни в чём ни бывало, накрывает цыгана простынёй до подбородка, устанавливает какие-то конструкции, штативы, трубки подключает осциллограф, и – о, чудо! На экране появляется линия, хоть и ровная, но изредка всплескивающая слабыми волнами. Сейчас-то я знаю, что и как подключать, чтобы на экране появилась такая картинка, а тогда это было для меня полной загадкой. Он разворачивает прибор так, чтобы его было видно из первой комнаты, и мы тоже выходим туда.

Рядом с нашим другом стоят ещё двое. Один похож на Будулая, красив суровой мужской красотой. Другой тучный, с блестящей тёмной кожей, напоминает индуса. Они не отрывают взгляда от линии с волнами на экране. В коридоре теснятся ещё несколько взрослых цыган, за ними молодые парни, видимо, на побегушках.

Эдуард Борисович подходит к лидерам и внушительно говорит:

- В общем, так. Ранения очень серьёзные, вы правильно сделали, что привезли его сюда и так быстро. Но повторяю, раны тяжёлые, ваш друг может и не выжить. Я не Бог, сделаю всё, что смогу, но надежды очень мало. Если хотите, пусть здесь останутся один-два человека, но в саму палату заходить нельзя. Остальных я попрошу уйти: сейчас раненому нужен покой, через два-три часа всё станет ясно.

Трое вожаков быстро посовещались на своём языке, затем пожилой кивнул в сторону «индуса» и сказал, обращаясь к Эдуарду:

- Мы будем сидеть здесь. Что нужно: лекарства, продукты?

- Продукты не нужны, а лекарства – вот список, пусть кто-нибудь купит.

Пожилой подозвал одного из парней, что-то сказал ему, передал список. «Будулай» увёл цыган во двор, в комнате остались пожилой и «индус», они сидели молча, неподвижно, почти не отрывая взгляда от линии осциллографа, которая продолжала плескаться редкими волнами, показывая биение сердца давно мёртвого пациента…

Пришёл молодой цыган, передал доктору свёрток с лекарствами, шприцами, бинтами. На столик выставил две бутылки коньяка, сыр, копчёную колбасу и мясо, хлеб, банку красной икры. Никто не притронулся к еде. Цыгане не обращали на неё внимания, а мы с доктором находились в палате, возле «больного». Так прошло около двух часов.

Мы делали вид, что совершаем какие-то движения, лечим «больного», иногда Эдуард выходил к цыганам, печально кивал головой:

- Плохо дело, последние силы уходят…

Я давно отчаялся что-либо понять, только тупо выполнял команды доктора. Наконец, он сделал мне еле заметный знак, наклонился, что-то переключил, раздался писк, линия осциллографа перестала всплескивать волны, и побежала ровной дорожкой.

Эдуард Борисович вышел к цыганам, скорбно развёл руками:

- Ничего нельзя было сделать, мы пытались, но – увы, ранения слишком тяжёлые…

В тот момент мне показалось, что вожаки как-то спокойно, даже с облегчением приняли весть о смерти своего товарища. Появились те же (или очень похожие?) молодые парни, подняли тело, завёрнутое в простыни, унесли. Пожилой цыган подошёл к Эдуарду, пожал ему руку:

- Спасибо, доктор, ты сделал, что мог. Это всё, – он показал на снедь, - пусть остаётся. Выпей, поешь.

Затем из его руки в руку доктора перекочевало несколько зелёных бумажек. Цыгане вышли, во дворе раздались голоса, шум заводимых моторов, потом всё стихло.

Я в изнеможении опустился на стул, где до этого сидел пожилой цыган. Спина взмокла, руки слегка дрожали. В поведении гостей вроде не было ничего угрожающего, они не кричали, не хватались за оружие. Но в них чувствовалась какая-то сила… уверенность… непоколебимость – не знаю, как поточнее сказать. Мне показалось, что для этих людей человеческая жизнь не стоит вообще ничего. То есть, жизнь таких человечков, как я. Смахнут рукой, и не заметят даже, как не замечали моего присутствия в течение этих двух часов.

Эдуард Борисович сел рядом, открыл коньяк, налил по полстакана. Молча нарезал колбасу, хлеб, сыр.

- Ну, давай, - буркнул он, - за наше здоровье!

Коньяк обжёг горло, растёкся по телу, ударил в голову. Борисович отщипнул кусочек сыра, пожевал его, сморщившись.

- Наркомафия. Палермо, – отрывисто бросил он, - и не какие-то там пешки, а главари.

(Вы знаете, что такое Палермо? Это не в Италии, это под Одессой такой пригород есть, я уж не помню, как он на самом деле назывался, но там располагалась тогда цыганско-наркоманская «столица» области).

Я в это время накинулся на еду. Жрать хотелось просто нереально, всю ночь не евши, на нервах, плюс коньяк… Да и деликатесы по тому времени вообще были фантастические.

И всё же я сделал паузу, чтобы задать мучавший меня вопрос:

- Эдуард Борисович, но почему же мы изображали весь этот цирк? Почему они нас не раскусили, ведь не дураки же они?

- Конечно, не дураки. И наш доктор Кулагин тоже не дурак. Ведь все знают, что он старый, ни на что не годный, зато профессор, с квартирой и положением. И что жена его, Галочка, аспиранточка-соплюшечка регулярно с молодым врачом спит. И все притворяются, что ничего не происходит. Все имеют с этого свой интерес. Профессор – молодую жену, которая получает на стороне то, что он нечасто может ей дать, поэтому с ним, как шёлковая, Галочка – положение профессорши и регулярный секс для здоровья, доктор – молодое тело, плюс льготы по работе через профессорскую жену. Все всё знают, но все делают вид. Так всем лучше. И выгодно, и прилично, и удобно. Так что ты, коллега, не заморачивайся и не бери дурного в голову. Всё хорошо, что хорошо кончается.

Борисович поднялся, взял со стола ополовиненную бутылку, кусок сыра, сунул в карман халата. Вторую, непочатую и остальную еду, включая банку с красной икрой, сгрёб в какую-то торбу, сунул мне в руки. Достал из кармана зелёные бумажки, полученные от цыгана, отделил одну, в пятьдесят долларов, запихнул мне в нагрудный карман.

- Дежурство закончилось, езжай домой, продукты матери отдай, хоть поедите, как люди. Впрочем, нет, тебя от коньяка совсем развезло, на голодный-то желудок. Сейчас Васильича позову, чтоб он тебя домой отвёз, а то не доедешь…

И поехал я домой с Васильичем, пытаясь понять, зачем доктор приплёл к цыганам профессора Кулагина. И понял я это очень нескоро, когда приобрёл кое-какой опыт. Ведь цыгане тоже соблюдали некие «приличия»: что уж там произошло, не знаю, но не должен был их товарищ погибнуть, где-то они прозевали. Да ещё наверняка колготились: везти-не везти в больницу – ну, не любят цыгане больниц.

И если бы доктор их сразу завернул, зачем, мол, покойничка притащили, то вышло бы очень неприлично. Они бы виноватыми остались, цыгане эти. Что привезли поздно, что зарезать позволили. Да ещё бы выяснять начали, кто больше виноват.

А так всё прилично получилось. Привезли вовремя, в отдельную палату положили, лекарства купили, доктору заплатили. Ну, не выжил, бывает, рана тяжёлая, доктор сразу сказал, что шансов ноль. Нет здесь их вины – такова жизнь цыганская. Они сделали всё, что могли. И доктор тоже.

…А тогда я просто приехал домой с полной сумкой деликатесов. И несколько дней ели мы дома мафиозную снедь, хотя моя бедная интеллигентная мамочка говорила, что есть её нельзя, и деньги эти брать нельзя, что они получены за страдания и смерть наркоманов, что её будет мучить совесть. А мы жили на эти деньги целый месяц. И совесть меня совсем не мучила. Да и сейчас не мучает.



13 декабря 2013 - 3 января 2014



Рейтинг: +17 715 просмотров
Комментарии (25)
Серов Владимир # 22 января 2014 в 06:28 +1
Хороший рассказ! Жизненный! Респект автору! c0137
Александр Сороковик # 23 января 2014 в 15:14 0
Спасибо, Владимир! c0411
Надежда Рыжих # 22 января 2014 в 16:09 +1
Отличный рассказ! Поучительный!
Александр Сороковик # 23 января 2014 в 15:15 +1
Спасибо, Надежда! 8ed46eaeebfbdaa9807323e5c8b8e6d9
Надежда Рыжих # 24 января 2014 в 17:24 +1
Спасибо. Прелестные цветы! Заходите в гости, Александр!
Ирина Перепелица # 2 февраля 2014 в 06:03 +1
Да-а, дела давно минувших дней...
big_smiles_138
Александр Сороковик # 2 февраля 2014 в 12:30 0
Спасибо, Ирина!
Сергей Шиповской # 2 февраля 2014 в 07:44 +1
super Александр, доброе утро! С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!!! Наикрепчайшего здоровья, счастья. Успехов вовсех делах.
Житейская мудрость, однако. Хорош, Борисыч! Браво! С уважением.Сергей 8ed46eaeebfbdaa9807323e5c8b8e6d9 50ba589c42903ba3fa2d8601ad34ba1e
Александр Сороковик # 2 февраля 2014 в 12:31 0
Благодарю, Сергей! И за коммент и за поздравление! c0137
Тамара Поминова # 3 февраля 2014 в 19:37 +1
Наводит на размышления:не всегда делаем ,что хотим.Хорош рассказ,интрига есть и житейское поучение!
С уважением, Тамара. prezent
Александр Сороковик # 5 февраля 2014 в 15:42 0
Благодарю Вас, Тамара, за отзыв! 8ed46eaeebfbdaa9807323e5c8b8e6d9
Валентина Егоровна Серёдкина # 6 февраля 2014 в 10:24 0
Аферы, интриги, теневые делишки... Плохо, когда участниками подобного
оказываются те, кто не осведомлён, недостаточно проинформирован...
Спасибо, Александр! История описана ярко, остро... Успехов Вам!
Светлой радости! 38 7aa69dac83194fc69a0626e2ebac3057
Александр Сороковик # 6 февраля 2014 в 10:27 0
Благодарю Вас! 8ed46eaeebfbdaa9807323e5c8b8e6d9
Эльф Зазеркалья # 16 февраля 2014 в 06:01 0
Дипломатия на уровне, спасибо!
Александр Сороковик # 16 февраля 2014 в 09:43 0
Спасибо, Эльф! c0137
Верещака Мария # 20 февраля 2014 в 11:20 +1
Александр, прочитала с большим удовольствием, спасибо! Очень интересный неожиданный, но вполне жизненный сюжет, хороший язык . Несомненно, у этой новеллы будет много читателей. Творческого Вам вдохновения! super
Александр Сороковик # 20 февраля 2014 в 17:58 0
Спасибо, Мария! Будем надеяться на читателей! 040a6efb898eeececd6a4cf582d6dca6
Марина Попенова # 20 февраля 2014 в 11:29 +1
Спасибо автору! Прочла с большим интересом!

Медики " лечили"
И "хавку" получили
и доллары к тому же,
Теперь живут не тужат! (экс) c0137
Александр Сороковик # 20 февраля 2014 в 18:00 0
Спасибо, Марина! Дай нам всем Бог здоровья! 9c054147d5a8ab5898d1159f9428261c
mozarella (Элина Маркова) # 5 марта 2014 в 23:16 +1
Хорошо написано. Интересно читать и есть о чем задуматься. rose
Александр Сороковик # 5 марта 2014 в 23:27 0
Спасибо! Рад, что понравилось! sneg
Галина Софронова # 30 апреля 2014 в 10:23 +1
Александр, рассказ замечательный,читала с удовольствием ! smayliki-prazdniki-269
Александр Сороковик # 30 апреля 2014 в 11:32 0
Спасибо, что читаете меня! Всегда рад! 040a6efb898eeececd6a4cf582d6dca6
Ивушка # 29 августа 2014 в 10:12 0
Интригующее интересное повествование,отличный жизненный рассказ. buket3
Александр Сороковик # 29 августа 2014 в 10:39 +1
Спасибо, Ивушка! 7aa69dac83194fc69a0626e2ebac3057