ГлавнаяПрозаМалые формыНовеллы → Нора экскаватора

Нора экскаватора

17 января 2015 - Дмитрий Криушов
article265703.jpg
НОРА ЭКСКАВАТОРА
(На фото - то, чего уже нет) 

«Нет, со мной точно что-то нехорошее творится», - вздохнул я про себя, проходя мимо трамвайной остановки, на которой компания из молоденьких, лет по четырнадцать-пятнадцать девчушек, дружно смолила тонкими сигаретами и неуклюже, совсем по-детски, но тем ещё отвратительнее, материлась. Стараясь ничего не слышать, я снова вздохнул: «Лет двадцать назад, я бы, наверное, поговорил с этими дурами сопливыми по-хорошему. Шутя, но доходчиво разъяснил, что «есть добро и зло», а теперь вот иду себе, иду и иду… вот ещё пять шагов, и я уже почти забыл про них, таких беззащитных и безобразных. Неужто я с годами настолько равнодушный, а следовательно – никчёмный, стал? Только собственное спокойствие и ценю в жизни? Вроде, нет: за родных жизнь готов отдать. За некоторых друзей – тоже. Даже за Родину, хотя и не пишут это слово сейчас с большой буквы, могу и готов пожертвовать, однако: где она теперь, моя родина? В земле, лесах-морях, да чёрной нефти? Или же - в душе»?

С опаской, чтобы по наледи тротуара невзначай не поехала нога, я пошёл по самой кромке пешеходной дорожки, там, где после внезапного потепления ещё остался хоть какой-то снег. Уж лучше грязный, весь в окурках, снег, чем гололёд. Эх, «жизнь моя – жестянка», как пел мультяшный Водяной. Хороший был мультик, добрый и душевный. Советский, одним словом. Увы, но навсегда прошли те времена, вот и меня «того», прежнего, с живой душой и ясными глазами, уже нет. Так смирись же, человек: когда у тебя полжизни за спиной, душа твоя волей-неволей начинает черстветь, отвердевает роговыми пластинами язв неизбытого прошлого; она, когда-то стремившаяся к чистому и прекрасному, незаметно и неотвратимо привыкает к грязи и суете обыденности. Был человек, как человек, а стал циник. Ибо душа твоя, человек, уже не желает страстей, не ждёт она безоблачного счастья но, облачившись непробиваемой бронёй разума, запрещает органам чувств говорить всю правду об окружающем мире. И не надо её за это винить: устала она, отплакалась, - вот и живёт, как может. И – радуется, как Бог на душу положит.

Самая же великая радость для души – это дети. Свои ли, чужие – не столь важно; главное, что в них есть ещё то светлое восприятие, та чистая полнота чувств и искренность переживаний, которых мы, взрослые - увы – уже сами себя лишили. Куда ведь ни посмотри – всюду постные, озабоченные лица. Вон, от «Алатыря» мне навстречу старушенция в горку пыхтит – ковыляет, тележку за собой катит. Накупила, верно, «подешевевшей» гречки в гипермаркете, а теперь уже раскаивается, что столь много взяла. Тех, кто, поскальзываясь и чертыхаясь, вслед за нею взбирается на крутую горку, я вижу недостаточно отчётливо, но ничуть не сомневаюсь, что настроение у них ничуть не лучше бабкиного. Чуть было не поскользнувшись сам, и будучи больше занят поиском наиболее безопасного пути, чем созерцанием прохожих и любованием надписями на заборе, я даже не сразу обратил внимание на возникшую передо мной живую преграду. В досаде пытаясь её обойти, я, тем не менее, весьма обрадовался, внезапно разглядев в хозяине протянутой мне ладони своего старого товарища из Горного института Пашу, с которым мы не виделись добрый десяток лет. Причём – гуляющего напару с какой-то мелочью мужского пола в придачу. «Мелочь» звалась Даниилом, ему оказалось аж пять годочков, и являлся он никем иным, как внуком Пашки.

- Значит, ты совсем взаправдашний дед уже, - с наигранным ехидством подмигнул я товарищу, настраиваясь на неожиданный разговор. – А бороду чего не отрастишь тогда? К Новому бы году, а?
- Не, я сперва третьего внука дождусь, - явно гордясь своим семейством, ответил Павел, – А к следующему, так и быть, отращу. Данька, вон – первый внук; Женька – второй, он дома сидит, чихает. Теперь ждём Костю. К марту должен народиться, если доктора не врут. УЗИ показало, что опять пацан будет. Три внука – три богатыря! Цени! А у тебя, Дим, как с этим?
- А я-то тут при чём?! - стушевался я, неуклюже отшучиваясь. - Да и как-то рановато моему будет, пусть пока в универе доучится, а там….

Не успел я досказать свою нестройную мысль, как наш диалог перебил Данька, вцепившийся в полу пуховика моего товарища:
- Деда, а деда? Мозно, я с голоцки побегу?
- Сперва поздоровайся с дядей Димой, познакомься, как следует, а затем уже и вопросы задавай, - деланно нахмурился Паша.
Кроха, ничуть не огорчившись выговору, протянул ко мне свою умилительную ладошку:
- Дластвуй. Давай знакомиться, дяденька. Я – Данецька.
- А я – дядя Дима, - присел я перед мальчиком на корточки, любуясь его серенькими, с искорками, глазками.
- А щас - мозно? – выскользнув из моего осторожного объятия, вновь нетерпеливо обратился к деду Данька. - До магазина!

Я с недоумением взглянул на предмет вожделения малыша: ближайший от нас магазин находился по ту сторону улицы, и именно к нему стремилась горочка, на одном из хребтов которой мы все втроём и находились. Её в Екатеринбурге ещё называют «Московской горкой», ибо протянулась она вдоль Московской улицы.
- До цветочного! - погрозил ему пальцем дед. - И не магазин это, а киоск!

У меня на сердце слегка отлегло: «Цветы» были на нашей стороне. Однако же – метров на сто вниз по склону, а асфальт, то оттаивающий, то промерзающий при непредсказуемой уральской погоде – вещь самая коварная. Неужто это по всему белу свету погода так всего за пару десятилетий поменялась? Декабрь-месяц ведь на дворе, самые короткие дни в году и – плюс! Минус тридцать, а то и все сорок должно быть, а тут – дождь и слякоть, как в Европе. Впрочем, куда как хуже: вон, даже аморфные, но многочисленные дворники из Азии, и те не успевают приводить пешеходные дорожки в порядок. Когда мальчонка «задал стрекача» под горку, я почти успокоился: крепкие ножки у пацана, и шажки у него уверенные, прыткие. Такой не должен на мелкой выбоинке оступиться, да на кочке споткнуться. Добежит, заливаясь счастливым смехом, до «Цветов»; нас, стариков, дождётся, и ничегошеньки-то с ним не случится. Однако же мальчик вдруг остановился метрах в тридцати от нас и, наклонившись, восторженно прокричал, указывая ручкой вправо:
- Дыра! Деда, смотри, какая дырра! – раскатисто, уже ничуть не картавя, напирал он на «р», - Дядя Дима! Дыра! Дыррендия!

Усмехнувшись на непроизвольную аллюзию, я пригляделся к строительному забору, под который заглядывал Данька. Вот ведь какая странность: десятки раз проходил мимо этого забора, и ни разу не отметил, что под ним такущая… дырендия. Да, именно что «дырендия»: метра два с половиной по горизонтали и почти метр – по вертикали. Даже интересно, зачем нужен забор, когда в нём такие дыры?
- Вот это дыра! – нагнувшись, охотно подхватил энтузиазм внука Паша, делая вид, что разглядывает нечто, находящееся по ту сторону забора.

- Это не просто дыра, - пришёл мне на ум ещё один мультик, на сей раз – про Винни-Пуха, отчего здравый смысл в моей голове окончательно капитулировал перед полётом фантазии. – Это – нора! Это – логово злого экскаватора! Прокопал себе со стройки нору, а по ночам, когда все спят, он оттуда на охоту выходит!
- А на кого? – с опаской отступил на шажок мальчик от дыры, пряча руки за спину. – На нас, да? На людёв?
Заметив, что мой товарищ дотронулся указательным пальцем до виска, явно намекая на мой не вполне уместный по тёмному времени суток полёт фантазии, я поспешил исправить положение, усугубив его уточнением:
- Нет, Данечка, не на людей. Вернее – не совсем на людей, а на их память. По ночам он тихо-тихо оттуда, из норы, - перешёл я на шёпот, - выползает и, утробно урча, ищет себе лакомую добычу. И нет ничего слаще для экскаватора, как сожрать чей-нибудь старый дом. А с ним - чью-то память.
- А мы… мы в новом доме зывём! – ещё дальше отошёл от дыры Даня, прячась за спину деда. – Мы же для него невкусные, да? Да, дядя Дима?
Поправляя вязаную, с белыми олешками на синем фоне, шапочку на голове ребёнка, Паша решил снизить накал страстей:
- Совсем невкусные, Данечка. И дом-то у нас новый, некрасивый, да и дрянь к тому же. Нет, Дим, ты представляешь? Дому и пяти лет ещё нет, - обратился он ко мне возмущённо, показывая рукой на стоящую неподалёку стеклянную высотку, - а уже всё сыпется! Штукатурка со стен аж кусками отваливается, в щели отовсюду дует, сантехника засоряется, а лампочки хоть каждый день меняй – перегорают, сволочи! Хоть керосинку ставь. Дешевле выйдет.
- Перепады напряжения такие, что ли? – догадался я о причине сей напасти.
- Да там везде перепады, - отмахнулся Пашка. – Всё криво-косо! Одним словом, какие строители, такие и дома. Так что, Данька, никто наш дом не съест, можешь спать спокойно. Беги, вон, до «Цветов», - шутя, поддал он внука ладошкой пониже спины, - а мы с дядей Димой скоро подойдём.

Но – мальчика не вполне успокоило такое разъяснение природы вкусовых предпочтений строительного монстра; он, по-прежнему крепко ухватив деда за указательный палец, вдруг принялся испытывать меня своим безгрешным взглядом:
- Ты, дядя Дима - старый. И деда Паша с бабой Людой – тоже старые, да? Значит, экскаватор на вас охотится?
- Старые, - ничтоже сумняшеся согласился я, подмигивая товарищу.- Но шибко уж некрасивые, - и я состроил гримасу Карабаса Барабаса, отчего мальчик рассмеялся. – И потому злому экскаватору мы не нужны. Ни я, ни твои бабушка с дедушкой. Им нужен именно ты, и твоя память!
Такое замечание «Карабаса» Даньке совершенно не понравилось, он бросил обиженный взгляд сперва на меня, затем с опаской, и даже – зло посмотрел в дыру:
- Фигу тебе, эскаватол! – показал он дулю «дырендии», а затем просиял. – А давайте мы эту нору засыплем!

- Это дяди Димы экскаватор, пусть он и засыпает! – высказал своё недовольство Паша, добавив потише. - Ты чего ребёнка-то пугаешь?! Совсем сдурел?
- Не получится засыпать, Данечка, - игнорируя слова товарища, обратился я к мальчику. – Здесь засыплем, он в другом месте себе новый выход из логова прокопает. В два счёта! И – вновь на охоту.
Мальчик, насупившись и поджав губки, окинул взглядом протянувшийся на целый квартал строительный забор, задумался, сжал кулачки и твёрдо произнёс, топнув ножкой:
- Я тебя не боюсь, эскаватол! Я уже больсой! У меня калас есть! Я тебя убью!
- Калач? – недопонял я.
- Калас! Автомат такой есть, - снисходительно пояснил кроха. – Ницево-то ты не знаешь, дядя Дима.
- Калаш – это хорошо, - одобрил я, но во избежание опасности того, что у мальчика может развиться желание решать все вопросы силой, предупредил. – Только учти, Данечка: не все экскаваторы – злые. С виду они вроде одинаковые, почти как люди – тоже похожие, но все они – разные. Большинство – добрых, но есть и злые. Добрые экскаваторы строят, злые же – рушат. Стрелять надо только тех, кто подкрадывается к старым домикам. А ещё лучше – звонить мне: так-то мы и роту злых экскаваторов победим. Вместе же лучше, Данечка? Паша, а и на самом деле, запиши-ка ты мой телефон. Вдруг увидите, что поблизости опять что-нибудь собираются сносить– звони немедленно, договорились?

Поняв, что взрослым на импровизированном «военном совете» уже не до него, мальчишка с криком «Я – до киоска!» побежал вниз по склону.
- Ты хандришь, что ли? Случилось чего? – настороженно посмотрел на меня Паша, доставая свой телефон. – Может, помочь тебе чем?
- Хандрю, - кивнул я. – Случилось. Давно уже. А помочь можно, и даже нужно. Как я понял, ты сейчас в этом вот тюремном замке живёшь? – бросил я взгляд на высотку, напоминающую Гатчинский замок-переросток.
- Ну, да, здесь.
- Ты перекрёсток Сакко-и-Ванцетти с Куйбышева видел? Совсем рядом с тобой. Половину квартала ведь снесли. Вон этот самый монстр, что покуда в логове, и снёс. Красивые были домики, Паша. И в девятнадцатом веке они были, да и двадцатый худо-бедно пережили. Помнишь ведь их? Аккуратные такие, с резными наличниками и каменным цоколем. Память ведь снесли, Паш. Причём – не столько мою и твою; мы-то помним и, быть может, не забудем этой красоты. Его, вон, - помахал я ладонью в ответ приплясывающему возле «Цветов» внуку Паши, - 
 и наших детей, да внуков, память загубили. - У Данечки и памяти-то такой покуда нет, а её уже украли, понимаешь? Будущее у него украли. Красоту на бабло разменяли. Оттого-то я, брат, и хандрю.

Мой товарищ, задумчиво посмотрев на уютное здание бывшего уездного училища, чудом уцелевшего от вакханалии новостроек, перевёл взгляд направо, где уже громоздился очередной «тюремный замок» и нахмурился: - Диктуй свой номер.
….
Вот уже три недели как прошло с той встречи, но мы ни с Пашей, ни с его внуком покуда не виделись. Зато почти каждый вечер ко мне поступает вызов с его телефона, и детский голосок радостно докладывает в трубку: «Дядя Дима, на моём уцастке злых эскаватолов не обналузено».

© Copyright: Дмитрий Криушов, 2015

Регистрационный номер №0265703

от 17 января 2015

[Скрыть] Регистрационный номер 0265703 выдан для произведения:
НОРА ЭКСКАВАТОРА
(На фото - то, чего уже нет) 

«Нет, со мной точно что-то нехорошее творится», - вздохнул я про себя, проходя мимо трамвайной остановки, на которой компания из молоденьких, лет по четырнадцать-пятнадцать девчушек, дружно смолила тонкими сигаретами и неуклюже, совсем по-детски, но тем ещё отвратительнее, материлась. Стараясь ничего не слышать, я снова вздохнул: «Лет двадцать назад, я бы, наверное, поговорил с этими дурами сопливыми по-хорошему. Шутя, но доходчиво разъяснил, что «есть добро и зло», а теперь вот иду себе, иду и иду… вот ещё пять шагов, и я уже почти забыл про них, таких беззащитных и безобразных. Неужто я с годами настолько равнодушный, а следовательно – никчёмный, стал? Только собственное спокойствие и ценю в жизни? Вроде, нет: за родных жизнь готов отдать. За некоторых друзей – тоже. Даже за Родину, хотя и не пишут это слово сейчас с большой буквы, могу и готов пожертвовать, однако: где она теперь, моя родина? В земле, лесах-морях, да чёрной нефти? Или же - в душе»?

С опаской, чтобы по наледи тротуара невзначай не поехала нога, я пошёл по самой кромке пешеходной дорожки, там, где после внезапного потепления ещё остался хоть какой-то снег. Уж лучше грязный, весь в окурках, снег, чем гололёд. Эх, «жизнь моя – жестянка», как пел мультяшный Водяной. Хороший был мультик, добрый и душевный. Советский, одним словом. Увы, но навсегда прошли те времена, вот и меня «того», прежнего, с живой душой и ясными глазами, уже нет. Так смирись же, человек: когда у тебя полжизни за спиной, душа твоя волей-неволей начинает черстветь, отвердевает роговыми пластинами язв неизбытого прошлого; она, когда-то стремившаяся к чистому и прекрасному, незаметно и неотвратимо привыкает к грязи и суете обыденности. Был человек, как человек, а стал циник. Ибо душа твоя, человек, уже не желает страстей, не ждёт она безоблачного счастья но, облачившись непробиваемой бронёй разума, запрещает органам чувств говорить всю правду об окружающем мире. И не надо её за это винить: устала она, отплакалась, - вот и живёт, как может. И – радуется, как Бог на душу положит.

Самая же великая радость для души – это дети. Свои ли, чужие – не столь важно; главное, что в них есть ещё то светлое восприятие, та чистая полнота чувств и искренность переживаний, которых мы, взрослые - увы – уже сами себя лишили. Куда ведь ни посмотри – всюду постные, озабоченные лица. Вон, от «Алатыря» мне навстречу старушенция в горку пыхтит – ковыляет, тележку за собой катит. Накупила, верно, «подешевевшей» гречки в гипермаркете, а теперь уже раскаивается, что столь много взяла. Тех, кто, поскальзываясь и чертыхаясь, вслед за нею взбирается на крутую горку, я вижу недостаточно отчётливо, но ничуть не сомневаюсь, что настроение у них ничуть не лучше бабкиного. Чуть было не поскользнувшись сам, и будучи больше занят поиском наиболее безопасного пути, чем созерцанием прохожих и любованием надписями на заборе, я даже не сразу обратил внимание на возникшую передо мной живую преграду. В досаде пытаясь её обойти, я, тем не менее, весьма обрадовался, внезапно разглядев в хозяине протянутой мне ладони своего старого товарища из Горного института Пашу, с которым мы не виделись добрый десяток лет. Причём – гуляющего напару с какой-то мелочью мужского пола в придачу. «Мелочь» звалась Даниилом, ему оказалось аж пять годочков, и являлся он никем иным, как внуком Пашки.

- Значит, ты совсем взаправдашний дед уже, - с наигранным ехидством подмигнул я товарищу, настраиваясь на неожиданный разговор. – А бороду чего не отрастишь тогда? К Новому бы году, а?
- Не, я сперва третьего внука дождусь, - явно гордясь своим семейством, ответил Павел, – А к следующему, так и быть, отращу. Данька, вон – первый внук; Женька – второй, он дома сидит, чихает. Теперь ждём Костю. К марту должен народиться, если доктора не врут. УЗИ показало, что опять пацан будет. Три внука – три богатыря! Цени! А у тебя, Дим, как с этим?
- А я-то тут при чём?! - стушевался я, неуклюже отшучиваясь. - Да и как-то рановато моему будет, пусть пока в универе доучится, а там….

Не успел я досказать свою нестройную мысль, как наш диалог перебил Данька, вцепившийся в полу пуховика моего товарища:
- Деда, а деда? Мозно, я с голоцки побегу?
- Сперва поздоровайся с дядей Димой, познакомься, как следует, а затем уже и вопросы задавай, - деланно нахмурился Паша.
Кроха, ничуть не огорчившись выговору, протянул ко мне свою умилительную ладошку:
- Дластвуй. Давай знакомиться, дяденька. Я – Данецька.
- А я – дядя Дима, - присел я перед мальчиком на корточки, любуясь его серенькими, с искорками, глазками.
- А щас - мозно? – выскользнув из моего осторожного объятия, вновь нетерпеливо обратился к деду Данька. - До магазина!

Я с недоумением взглянул на предмет вожделения малыша: ближайший от нас магазин находился по ту сторону улицы, и именно к нему стремилась горочка, на одном из хребтов которой мы все втроём и находились. Её в Екатеринбурге ещё называют «Московской горкой», ибо протянулась она вдоль Московской улицы.
- До цветочного! - погрозил ему пальцем дед. - И не магазин это, а киоск!

У меня на сердце слегка отлегло: «Цветы» были на нашей стороне. Однако же – метров на сто вниз по склону, а асфальт, то оттаивающий, то промерзающий при непредсказуемой уральской погоде – вещь самая коварная. Неужто это по всему белу свету погода так всего за пару десятилетий поменялась? Декабрь-месяц ведь на дворе, самые короткие дни в году и – плюс! Минус тридцать, а то и все сорок должно быть, а тут – дождь и слякоть, как в Европе. Впрочем, куда как хуже: вон, даже аморфные, но многочисленные дворники из Азии, и те не успевают приводить пешеходные дорожки в порядок. Когда мальчонка «задал стрекача» под горку, я почти успокоился: крепкие ножки у пацана, и шажки у него уверенные, прыткие. Такой не должен на мелкой выбоинке оступиться, да на кочке споткнуться. Добежит, заливаясь счастливым смехом, до «Цветов»; нас, стариков, дождётся, и ничегошеньки-то с ним не случится. Однако же мальчик вдруг остановился метрах в тридцати от нас и, наклонившись, восторженно прокричал, указывая ручкой вправо:
- Дыра! Деда, смотри, какая дырра! – раскатисто, уже ничуть не картавя, напирал он на «р», - Дядя Дима! Дыра! Дыррендия!

Усмехнувшись на непроизвольную аллюзию, я пригляделся к строительному забору, под который заглядывал Данька. Вот ведь какая странность: десятки раз проходил мимо этого забора, и ни разу не отметил, что под ним такущая… дырендия. Да, именно что «дырендия»: метра два с половиной по горизонтали и почти метр – по вертикали. Даже интересно, зачем нужен забор, когда в нём такие дыры?
- Вот это дыра! – нагнувшись, охотно подхватил энтузиазм внука Паша, делая вид, что разглядывает нечто, находящееся по ту сторону забора.

- Это не просто дыра, - пришёл мне на ум ещё один мультик, на сей раз – про Винни-Пуха, отчего здравый смысл в моей голове окончательно капитулировал перед полётом фантазии. – Это – нора! Это – логово злого экскаватора! Прокопал себе со стройки нору, а по ночам, когда все спят, он оттуда на охоту выходит!
- А на кого? – с опаской отступил на шажок мальчик от дыры, пряча руки за спину. – На нас, да? На людёв?
Заметив, что мой товарищ дотронулся указательным пальцем до виска, явно намекая на мой не вполне уместный по тёмному времени суток полёт фантазии, я поспешил исправить положение, усугубив его уточнением:
- Нет, Данечка, не на людей. Вернее – не совсем на людей, а на их память. По ночам он тихо-тихо оттуда, из норы, - перешёл я на шёпот, - выползает и, утробно урча, ищет себе лакомую добычу. И нет ничего слаще для экскаватора, как сожрать чей-нибудь старый дом. А с ним - чью-то память.
- А мы… мы в новом доме зывём! – ещё дальше отошёл от дыры Даня, прячась за спину деда. – Мы же для него невкусные, да? Да, дядя Дима?
Поправляя вязаную, с белыми олешками на синем фоне, шапочку на голове ребёнка, Паша решил снизить накал страстей:
- Совсем невкусные, Данечка. И дом-то у нас новый, некрасивый, да и дрянь к тому же. Нет, Дим, ты представляешь? Дому и пяти лет ещё нет, - обратился он ко мне возмущённо, показывая рукой на стоящую неподалёку стеклянную высотку, - а уже всё сыпется! Штукатурка со стен аж кусками отваливается, в щели отовсюду дует, сантехника засоряется, а лампочки хоть каждый день меняй – перегорают, сволочи! Хоть керосинку ставь. Дешевле выйдет.
- Перепады напряжения такие, что ли? – догадался я о причине сей напасти.
- Да там везде перепады, - отмахнулся Пашка. – Всё криво-косо! Одним словом, какие строители, такие и дома. Так что, Данька, никто наш дом не съест, можешь спать спокойно. Беги, вон, до «Цветов», - шутя, поддал он внука ладошкой пониже спины, - а мы с дядей Димой скоро подойдём.

Но – мальчика не вполне успокоило такое разъяснение природы вкусовых предпочтений строительного монстра; он, по-прежнему крепко ухватив деда за указательный палец, вдруг принялся испытывать меня своим безгрешным взглядом:
- Ты, дядя Дима - старый. И деда Паша с бабой Людой – тоже старые, да? Значит, экскаватор на вас охотится?
- Старые, - ничтоже сумняшеся согласился я, подмигивая товарищу.- Но шибко уж некрасивые, - и я состроил гримасу Карабаса Барабаса, отчего мальчик рассмеялся. – И потому злому экскаватору мы не нужны. Ни я, ни твои бабушка с дедушкой. Им нужен именно ты, и твоя память!
Такое замечание «Карабаса» Даньке совершенно не понравилось, он бросил обиженный взгляд сперва на меня, затем с опаской, и даже – зло посмотрел в дыру:
- Фигу тебе, эскаватол! – показал он дулю «дырендии», а затем просиял. – А давайте мы эту нору засыплем!

- Это дяди Димы экскаватор, пусть он и засыпает! – высказал своё недовольство Паша, добавив потише. - Ты чего ребёнка-то пугаешь?! Совсем сдурел?
- Не получится засыпать, Данечка, - игнорируя слова товарища, обратился я к мальчику. – Здесь засыплем, он в другом месте себе новый выход из логова прокопает. В два счёта! И – вновь на охоту.
Мальчик, насупившись и поджав губки, окинул взглядом протянувшийся на целый квартал строительный забор, задумался, сжал кулачки и твёрдо произнёс, топнув ножкой:
- Я тебя не боюсь, эскаватол! Я уже больсой! У меня калас есть! Я тебя убью!
- Калач? – недопонял я.
- Калас! Автомат такой есть, - снисходительно пояснил кроха. – Ницево-то ты не знаешь, дядя Дима.
- Калаш – это хорошо, - одобрил я, но во избежание опасности того, что у мальчика может развиться желание решать все вопросы силой, предупредил. – Только учти, Данечка: не все экскаваторы – злые. С виду они вроде одинаковые, почти как люди – тоже похожие, но все они – разные. Большинство – добрых, но есть и злые. Добрые экскаваторы строят, злые же – рушат. Стрелять надо только тех, кто подкрадывается к старым домикам. А ещё лучше – звонить мне: так-то мы и роту злых экскаваторов победим. Вместе же лучше, Данечка? Паша, а и на самом деле, запиши-ка ты мой телефон. Вдруг увидите, что поблизости опять что-нибудь собираются сносить– звони немедленно, договорились?

Поняв, что взрослым на импровизированном «военном совете» уже не до него, мальчишка с криком «Я – до киоска!» побежал вниз по склону.
- Ты хандришь, что ли? Случилось чего? – настороженно посмотрел на меня Паша, доставая свой телефон. – Может, помочь тебе чем?
- Хандрю, - кивнул я. – Случилось. Давно уже. А помочь можно, и даже нужно. Как я понял, ты сейчас в этом вот тюремном замке живёшь? – бросил я взгляд на высотку, напоминающую Гатчинский замок-переросток.
- Ну, да, здесь.
- Ты перекрёсток Сакко-и-Ванцетти с Куйбышева видел? Совсем рядом с тобой. Половину квартала ведь снесли. Вон этот самый монстр, что покуда в логове, и снёс. Красивые были домики, Паша. И в девятнадцатом веке они были, да и двадцатый худо-бедно пережили. Помнишь ведь их? Аккуратные такие, с резными наличниками и каменным цоколем. Память ведь снесли, Паш. Причём – не столько мою и твою; мы-то помним и, быть может, не забудем этой красоты. Его, вон, - помахал я ладонью в ответ приплясывающему возле «Цветов» внуку Паши, - 
 и наших детей, да внуков, память загубили. - У Данечки и памяти-то такой покуда нет, а её уже украли, понимаешь? Будущее у него украли. Красоту на бабло разменяли. Оттого-то я, брат, и хандрю.

Мой товарищ, задумчиво посмотрев на уютное здание бывшего уездного училища, чудом уцелевшего от вакханалии новостроек, перевёл взгляд направо, где уже громоздился очередной «тюремный замок» и нахмурился: - Диктуй свой номер.
….
Вот уже три недели как прошло с той встречи, но мы ни с Пашей, ни с его внуком покуда не виделись. Зато почти каждый вечер ко мне поступает вызов с его телефона, и детский голосок радостно докладывает в трубку: «Дядя Дима, на моём уцастке злых эскаватолов не обналузено».
Рейтинг: +9 316 просмотров
Комментарии (11)
Серов Владимир # 17 января 2015 в 21:51 +2
Хорошо написало! super
Дмитрий Криушов # 18 января 2015 в 15:54 0
Со стороны виднее 36 Спасибо за визит, Владимир!
Евгений Подборов # 17 января 2015 в 22:04 +1
Нам ли быть в печали?... super
Дмитрий Криушов # 18 января 2015 в 15:50 0
И то верно: нам и море по колено, нам и горе - не беда. Благодарю за отзыв!
Игорь Кичапов # 20 января 2015 в 12:05 +1
Что имеем не храним/цэ/
Грустная конечно история Дима. Был в Суздале, Ростове Великом и канеш в Великом Новгороде.
Вот где память предков прям по сердцу режет. Кстати, жена сделала очень много фото именно резных наличников...
Добра тебе и Удач и это..ты пишы!)))

Дмитрий Криушов # 20 января 2015 в 13:20 +1
А ведь в начале 70-х Свердловск ЮНЕСКО хотело включить в список мирового наследия.... Весь центр был, как игрушечка. С такими вот, как в Суздале, наличниками. И даже - краше, богаче, а потому - затейливее.
Успехов тебе!
НИКОЛАЙ ГОЛЬБРАЙХ # 21 января 2015 в 22:46 +2
ДМИТРИЙ, ХОРОШАЯ РАБОТА!!! super 50ba589c42903ba3fa2d8601ad34ba1e c0137
Дмитрий Криушов # 22 января 2015 в 19:33 +1
Хорошая работа - та, которая приносит конкретные плоды. А я вот вчера в час ночи опять бегал проверять "адрес" на Чернышевского, и это мне совсем не нравится. Какой тогда толк в моей работе? А снести на сей раз хотят вот что:
Виктор Винниченко # 25 января 2015 в 08:36 +1
live1 Каждый должен делать для спасения исторического наследия то, что может на том месте, куда поставил его бог. Главное - не падать духом. Если Вы делаете богоугодное дело, то и толк будет. live3
Дмитрий Криушов # 25 января 2015 в 14:14 +1
Дай-то Бог. Впрочем, "на Бога надейся, а сам не плошай", не так ли? Благодарю за визит и отзыв.
Алексей Лоскутов # 6 апреля 2015 в 20:09 0
Спасибо Вам, Дмитрий, за замечательный рассказ. Глубокие человеческие чувства раскрываются в этом рассказе. Мне очень приятно осознавать, что мы с Вами одинаково переживаем Всю вакханалию, постигшую нашу страну. Но Россия - наша Родина, и какие бы несчастья и передряги с ней не случились, и как бы ни тяжело это отразилось на нас, но это наша земля и наши русские люди проживают на ней. Поэтому, как бы горько не переносили мы события постигшие Россию, мы не можем не любить свою страну. Извини, что написал я это довольно коряво и сумбурно. Стремился написать покороче. Продолжение моей книги выложено, если хотите - почитайте.
С искренним к Вам уважением А. Лоскутов.

 

Популярная проза за месяц
158
В плену у моря... 28 августа 2017 (Анна Гирик)
137
129
109
107
Синее море 25 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
103
Ловец жемчуга 28 августа 2017 (Тая Кузмина)
99
98
91
89
88
86
86
85
78
77
77
76
74
72
72
ПРИНЦ 29 августа 2017 (Елена Бурханова)
72
71
71
Песочный замок 6 сентября 2017 (Аида Бекеш)
65
65
65
64
63