ГлавнаяПрозаКрупные формыПовести → Фрагменты повести «Каракалпакский Клондайк». Аким

Фрагменты повести «Каракалпакский Клондайк». Аким

2 февраля 2012 - Сергей Тимшин

Фрагменты повести «Каракалпакский Клондайк». Аким

 

 

     
    
     Аким
    
    С Акимом, более располагавшим свободным временем, чем его «танкисты» (так иронично называл он своих бульдозиристов), мы общались почти ежедневно. Аким учил нас обиходным словам тюркских языков, ориентировал на местности, направляя на охотничий и рыбацкий промысел. Он любил приходить к нам, чтобы послушать новых людей. Но больше рассказывал сам – о здешних климатических явлениях, о житье-бытье в степи, о местных обычаях и, разумеется, о своей непростой судьбе.
    Чем занимался Аким, проживая внештатно и не совсем законно у канальщиков? В основном кухарил, пока танкисты воевали с дамбой. А в свободное от готовки время охотился, рыбачил, рубил жангил и камыш, продавая последний заказчикам по таксе: один сноп – десять копеек.
    С Акимом мы курили «дурь» - лёгкий наркотик из конопли, заготавливаемый им по лету. Попробовали и нанс, или, иначе, насвай – зелёную, смрадную, яростно жгучую табачно-травяную смесь на курином помёте, извести и верблюжьем навозе. Зелье это местные любители клали под язык и рассасывали, как леденцы. Какой «кайф» он приносил - для меня так и осталось загадкой. Когда я, любопытный, попробовал насвай (в первый и в последний раз в жизни!) - белый свет затмило чёрным адом. Губы и ротовую полость обожгло таким инквизиторским полымем, точно в меня залили стопроцентный спирт смешанный с уксусной эссенцией. Из глаз водопадом брызнули слёзы, из носа ручьями потекли сопли, и от ядовитой горечи – «в зобу дыханье спёрло». Не меньше получаса отплёвывался и отхаркивался я от неимоверной нансовой мерзости.
    Аким родился и вырос в Каракалпакии. Были у него в нукусской молодости и свой дом, и жена, и дети. Но проворовался на работе, получил срок, несколько лет отбывал в заключении... Когда «откинулся» – тут же снова «залетел». Да уже крайне серьёзно: произошла жестокая драка - с поножовщиной и смертельным исходом. Тогда-то и ударился Акимушка в бега. Скрывался, колеся и топая по всему Востоку. Спрятался в Туркестане у богатого бая, нанявшись в батраки. Пропастушил у него несколько лет. Бай платил хорошо - сто рублей в месяц. Куда девать их было Акиму? В глухой степи сильно не разопьёшься, работать надо: за баранами следить, как охраннику - зорко, лечить их, как детей - внимательно, ухаживать за ними, как евнуху в гареме - без похоти и полюбовно. Да и бай был строг к выпивке. Аким откладывал деньги, а потом, кучно, приличными суммами высылал их жене и детям, но от чужого имени, для конспирации.
    У бая в ту пору расцветала красавица-дочь Гульнара – сорок чёрных косичек, глаза-маслины, зубки перламутровые, что отборные ракушки из прохладных глубин Арала. Молодой работник Аким - статный, высокий, русокудрый – нравился ей. Но Гульнару в семье готовили для продажи пожилому туркмену, не первый год копившему калым на выкуп. Невеста в те времена в Туркестане стоила пятьдесят тысяч рублей – деньги и для среднеазиатов огромные, но одолимые. И красавица Гульнара страдала от мыслей, что скоро станет женой нелюбимого человека, годящегося ей в отцы.
    Молодых парней в туркменской степи было раз, два – и пусто. И, незаметно как, между дочерью бая и его батраком Акимом возникли более сильные чувства, чем взаимные симпатии молодых людей. Особенно у Гульнары, воспламенённой первой девичьей любовью. А срок продажи её всё приближался… Обречённая девушка горевала, ожидая неминуемого. Тайком встречаясь с Акимом, она предлагала, а потом стала умолять его сбежать вдвоём от отца - хоть на край света! А он, Аким, бесправный, не имеющий никаких документов, давно объявленный в розыск, и скрывавший это ото всех, как смертную тайну, и без того был на самом краю...
    Долго колебался светлоглазый пастух, много слёз выплакала тёмноокая Гульнара, ожидая и надеясь на согласие любимого. Но он - дурак дураком! - так и не решился на побег, пересилил себя, отказался от любви красавицы. Залил свои запретные чувства к ней горьким араком на удивление и негодование несведущего хозяина. А всё потому, что ещё надеялся вопреки судьбе вернуться однажды к жене, скучал по родным детишкам, росшим без него.
    Так и продал жестокосердный бай старому туркмену несчастную дочь свою вместе с неразделённой любовью её к русскому беглому батраку…
    А что же законная жена преданного Акима? В дальнейшем неблаговерная женщина навсегда отреклась от разыскиваемого скитальца, даже когда истёк срок давности его преступления, и беспутный Аким наконец-то вернулся в Нукус. Но жена даже детей настроила против его имени.
    Вот такая безотрадная история, достойная отдельного пронзительного сюжета о любви и судьбе Гульнары, осталась горько-светящимся следом в исковерканной жизни Акима.
    Много раз гнула-корёжила его судьба-житуха, да не смогла сломить до конца. Даже теперь был он не по-стариковски строен, крепок и здоров телом. И светло-серые глаза его с искорками хитринок светились очень молодо на коричневом от солнца и ветров обличье, спрятанном в седые кудри волос и в выгоревшие от солнца заросли усов и бороды. Необычными были у Акима и руки, большие, как вёсла. Толстые канаты бугристых вен перевивались узлами на их грубой землистой коже. Мёртвые окаменевшие мозоли покрывали ладони и нажжённые никотином до йодовой черноты цепкие крепкие пальцы. Невымываемая окаёмка грязи под потрескавшимися закостенелыми ногтями не уродовала, а украшала их. И не было художника среди нас, чтоб запечатлеть эти руки, не на йоту не показанные во всей своей грубой красе в бесцветных словесных эскизах моих!
    
    …Двадцатого февраля, перед заходом по-весеннему разогретого солнца, в воздухе вдруг зазвенели… комары! Очухались от зимней спячки и - мелкие, тощие, злющие, как изголодавшиеся свирепые летучие мыши, - хищно набросились грызть всё, что двигалось и несло в себе живую кровь.
     - Ёлки-палки, ещё зима на календаре, а здесь уже такое творится!.. А что же тогда летом будет? Пропадём, пропадём!.. – панически метались мы, отмахиваясь от цепких вампиров.
    Зато Аким с воодушевлением просвещал бригаду новичков в вопросах на предвесеннюю животрепещущую тему о всяких степных тварях.
    Из лекций его выходило, что комары - не самая страшная напасть в здешних условиях выживания, уготованных на нашу незавидную долю. Гораздо опаснее ожидались некие солончаковые клопы – кровососущие гиганты, брюхо у которых «надувается величиной с напёрсток».
    - Они, в основном, скот сосут - коней, коров, верблюдов... Но, бывает, и к людям пристраиваются... - Аким с размеренным аппетитом смаковал детали, поблёскивая ясными и честными, как у семилетнего ребёнка глазами. – Вытаскивать их из-под кожи только пассатижами надо, иначе никак нельзя - до того глубоко и крепко в живое мясо впиваются, паразиты. И раны от них по полгода не заживают – чем ни лечи. Но это ещё пережить можно: а главное, чтобы клопы эти своих личинок под кожу не успели насадить. Если отложат яйца – тогда муки несусветные испытать придётся: до кости будешь расчёсывать место кладки. И заражение крови можно получить…
    Поведал сребробородый былинщик и о бесчисленности змей, обитающих в незимней степи.
    - Раз комары ожили, значит, и змеи вот-вот зашевелятся, повылазят из нор на тепло - ступить негде будет. Вот тогда-то и начнётся весё-о-ленькая жизнь! Днём ещё ничего, спят они на солнышке, но ночью, твари, всё в постель норовят забраться, чтоб согреться: пухляк-то (пыль и песок в степи) к утру холодеет. И ведь не жалят, паскуды, а всё - вокруг шеи, вокруг шеи, по кадыку им овиться нужно! Вот как!..
    Мы лишь переглядывались, сопровождая кошмарные сказания-страшилки возгласами изумления или немой обречённостью постных лиц, да поёживали плечи, представляя испытания, поджидающие нас.
    - А ещё есть тут ящерки - толстые такие и ядовитые, что те змеи, - добавлял к живописанию жутких красок Аким. Он глухо подкашливал в кулак и хитро поглядывал на слушателей, развесивших впечатлительные уши.
    - Водятся они, в основном, в тугаях, сидят на ветках, выжидая добычу, и прыгают на неё - сзади. Жертвы свои всегда жалят, причём - смертельно. Ну, и в том числе, на человека сигают, особенно весной, покуда ещё голодные. Но для человека яд их не убийствен, - успокаивал сказочник-натуралист, – люди не коровы, человека всего-навсего паралич разбивает…
    
    Аким знал все дороги, все тропы и тропинки, лежащие на площади в десятки километров. Всё здесь было исхожено-измерено неустанными Акимовыми ходулями. В прежние годы свои молодецкие не раз хаживал он по водам и берегам Аму-Дарьи на Арал, батрача там сезонно в рыболовецкой артели, и был непосредственным свидетелем принудительного обмеления и вымирания цельного моря на хрупкой и бессильной планете Земля.
    - Немало поводил меня Шайтан по этим степям, - говорил Аким, дымя самокруткой с особым, Акимовским табачком, сделанным из табака окурков, конопли и сухих листьев какого-то кустарника.
    - Как это Шайтан? Кто это? – спрашивали мы, предвкушая новую интересную быль.
    - Нечистая сила, или чёрт по-русски, - с удовольствием отвечал Аким. – Его, как невидимку, никогда не увидишь, а он вездесущ и видит всё. Днём может завести тебя куда угодно. Ты и сам не поймёшь, как оказался в незнакомом месте. Но это так, для забавы у него. Он днём добрый - шутит, шалит, что пацанёнок. А вот по вечерам, особенно по ночам, сатанеет, и - дух духом, а всё нечистая сила - может даже рукоприкладство применить к человеку.
    - Как это, рукоприкладство? Что-то загибаешь ты, дед…
    - Э, братцы, - вздыхал Аким, - поживите тут с немного, всё поймёте... Своими-то руками он не тронет - нету у него рук. А вот чужими - лапами, когтями, копытами, рогами… Может взять и в блудную корову обратиться - и та-ак лягнуть!.. Может шакалью стаю навести на человека, а тот от их вою умом сдвинется… Может пожар устроить, или, наоборот, в арыке утопить - пьяного, например. Он всё может. Все пакости и несчастья от него. Потому как – он в степи хозяин, а не мы, людишки...
    Как все работяги-степняки, могущие запивать до беспамятства, в усмерть, любил выпить и Аким. Но пил в меру, никогда не буянил, не терял головы, всё понимал и помнил. Наученный страннической жизнью, он умел и мог искусно выполнять любую работу, был экономен и запаслив, но не исключительно для личных целей, а и для благ тех, кто давал ему приют и признание. Умудрялся Аким даже ставить и доводить до кондиционного срока брагу без сахара. И прятал её где-то в камышах, да так, что ни одна жаждущая душа с самыми «горящими похмельными трубами» не могла отыскать его спасительной «микстуры», пока он сам, смилостивившись, не приносил её страждущим.
    Приятным во всех отношениях степняком был Аким. Притягивал к себе людей магнетически, оздоравливающе, бескорыстно. И там, где ел – в том месте не гадил, откуда пил – туда не плевал, с кем жил – у того не воровал…
    Лично у меня с ним сложились особенные, душевные взаимоотношения. Оттого ли, что Акиму нравилось, как я записывал в тетрадочку не только слова восточных наречий и их переводы на русский язык, но и его жизненные истории, нередко приукрашенные необразованным его слогом красиво, художественно. Наедине со мною Аким был откровенней в изложении и некоторых пикантных частностей из своих противозаконных биографических похождений…
    Но как-то, при разговоре с глазу на глаз, на моё панибратское похлопывание его по плечу от восхищения очередной былиной:
    - Ну, ты и даёшь, дед! - он вдруг стал серьёзным и грустно покачал лохматой головой.
    - Да какой я тебе дед, Серёга. Мы ведь с Пашкой-бригадиром ровесники...
    Я онемел от услышанного, а он пыхнул густым дымом горько-пряной самокрутки прямо в мой недогадливый нос. - Так-то...
    И добавил ровно:
    - Но об этом ни Паша - никто, кроме Гришки моего, не знает. Да и ты помалкивай себе…
    
    А Паше-бригадиру, кто забыл, шёл тогда всего сорок восьмой годочек...
    
 

© Copyright: Сергей Тимшин, 2012

Регистрационный номер №0021833

от 2 февраля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0021833 выдан для произведения:

Фрагменты повести «Каракалпакский Клондайк». Аким

 

 

     
    
     Аким
    
    С Акимом, более располагавшим свободным временем, чем его «танкисты» (так иронично называл он своих бульдозиристов), мы общались почти ежедневно. Аким учил нас обиходным словам тюркских языков, ориентировал на местности, направляя на охотничий и рыбацкий промысел. Он любил приходить к нам, чтобы послушать новых людей. Но больше рассказывал сам – о здешних климатических явлениях, о житье-бытье в степи, о местных обычаях и, разумеется, о своей непростой судьбе.
    Чем занимался Аким, проживая внештатно и не совсем законно у канальщиков? В основном кухарил, пока танкисты воевали с дамбой. А в свободное от готовки время охотился, рыбачил, рубил жангил и камыш, продавая последний заказчикам по таксе: один сноп – десять копеек.
    С Акимом мы курили «дурь» - лёгкий наркотик из конопли, заготавливаемый им по лету. Попробовали и нанс, или, иначе, насвай – зелёную, смрадную, яростно жгучую табачно-травяную смесь на курином помёте, извести и верблюжьем навозе. Зелье это местные любители клали под язык и рассасывали, как леденцы. Какой «кайф» он приносил - для меня так и осталось загадкой. Когда я, любопытный, попробовал насвай (в первый и в последний раз в жизни!) - белый свет затмило чёрным адом. Губы и ротовую полость обожгло таким инквизиторским полымем, точно в меня залили стопроцентный спирт смешанный с уксусной эссенцией. Из глаз водопадом брызнули слёзы, из носа ручьями потекли сопли, и от ядовитой горечи – «в зобу дыханье спёрло». Не меньше получаса отплёвывался и отхаркивался я от неимоверной нансовой мерзости.
    Аким родился и вырос в Каракалпакии. Были у него в нукусской молодости и свой дом, и жена, и дети. Но проворовался на работе, получил срок, несколько лет отбывал в заключении... Когда «откинулся» – тут же снова «залетел». Да уже крайне серьёзно: произошла жестокая драка - с поножовщиной и смертельным исходом. Тогда-то и ударился Акимушка в бега. Скрывался, колеся и топая по всему Востоку. Спрятался в Туркестане у богатого бая, нанявшись в батраки. Пропастушил у него несколько лет. Бай платил хорошо - сто рублей в месяц. Куда девать их было Акиму? В глухой степи сильно не разопьёшься, работать надо: за баранами следить, как охраннику - зорко, лечить их, как детей - внимательно, ухаживать за ними, как евнуху в гареме - без похоти и полюбовно. Да и бай был строг к выпивке. Аким откладывал деньги, а потом, кучно, приличными суммами высылал их жене и детям, но от чужого имени, для конспирации.
    У бая в ту пору расцветала красавица-дочь Гульнара – сорок чёрных косичек, глаза-маслины, зубки перламутровые, что отборные ракушки из прохладных глубин Арала. Молодой работник Аким - статный, высокий, русокудрый – нравился ей. Но Гульнару в семье готовили для продажи пожилому туркмену, не первый год копившему калым на выкуп. Невеста в те времена в Туркестане стоила пятьдесят тысяч рублей – деньги и для среднеазиатов огромные, но одолимые. И красавица Гульнара страдала от мыслей, что скоро станет женой нелюбимого человека, годящегося ей в отцы.
    Молодых парней в туркменской степи было раз, два – и пусто. И, незаметно как, между дочерью бая и его батраком Акимом возникли более сильные чувства, чем взаимные симпатии молодых людей. Особенно у Гульнары, воспламенённой первой девичьей любовью. А срок продажи её всё приближался… Обречённая девушка горевала, ожидая неминуемого. Тайком встречаясь с Акимом, она предлагала, а потом стала умолять его сбежать вдвоём от отца - хоть на край света! А он, Аким, бесправный, не имеющий никаких документов, давно объявленный в розыск, и скрывавший это ото всех, как смертную тайну, и без того был на самом краю...
    Долго колебался светлоглазый пастух, много слёз выплакала тёмноокая Гульнара, ожидая и надеясь на согласие любимого. Но он - дурак дураком! - так и не решился на побег, пересилил себя, отказался от любви красавицы. Залил свои запретные чувства к ней горьким араком на удивление и негодование несведущего хозяина. А всё потому, что ещё надеялся вопреки судьбе вернуться однажды к жене, скучал по родным детишкам, росшим без него.
    Так и продал жестокосердный бай старому туркмену несчастную дочь свою вместе с неразделённой любовью её к русскому беглому батраку…
    А что же законная жена преданного Акима? В дальнейшем неблаговерная женщина навсегда отреклась от разыскиваемого скитальца, даже когда истёк срок давности его преступления, и беспутный Аким наконец-то вернулся в Нукус. Но жена даже детей настроила против его имени.
    Вот такая безотрадная история, достойная отдельного пронзительного сюжета о любви и судьбе Гульнары, осталась горько-светящимся следом в исковерканной жизни Акима.
    Много раз гнула-корёжила его судьба-житуха, да не смогла сломить до конца. Даже теперь был он не по-стариковски строен, крепок и здоров телом. И светло-серые глаза его с искорками хитринок светились очень молодо на коричневом от солнца и ветров обличье, спрятанном в седые кудри волос и в выгоревшие от солнца заросли усов и бороды. Необычными были у Акима и руки, большие, как вёсла. Толстые канаты бугристых вен перевивались узлами на их грубой землистой коже. Мёртвые окаменевшие мозоли покрывали ладони и нажжённые никотином до йодовой черноты цепкие крепкие пальцы. Невымываемая окаёмка грязи под потрескавшимися закостенелыми ногтями не уродовала, а украшала их. И не было художника среди нас, чтоб запечатлеть эти руки, не на йоту не показанные во всей своей грубой красе в бесцветных словесных эскизах моих!
    
    …Двадцатого февраля, перед заходом по-весеннему разогретого солнца, в воздухе вдруг зазвенели… комары! Очухались от зимней спячки и - мелкие, тощие, злющие, как изголодавшиеся свирепые летучие мыши, - хищно набросились грызть всё, что двигалось и несло в себе живую кровь.
     - Ёлки-палки, ещё зима на календаре, а здесь уже такое творится!.. А что же тогда летом будет? Пропадём, пропадём!.. – панически метались мы, отмахиваясь от цепких вампиров.
    Зато Аким с воодушевлением просвещал бригаду новичков в вопросах на предвесеннюю животрепещущую тему о всяких степных тварях.
    Из лекций его выходило, что комары - не самая страшная напасть в здешних условиях выживания, уготованных на нашу незавидную долю. Гораздо опаснее ожидались некие солончаковые клопы – кровососущие гиганты, брюхо у которых «надувается величиной с напёрсток».
    - Они, в основном, скот сосут - коней, коров, верблюдов... Но, бывает, и к людям пристраиваются... - Аким с размеренным аппетитом смаковал детали, поблёскивая ясными и честными, как у семилетнего ребёнка глазами. – Вытаскивать их из-под кожи только пассатижами надо, иначе никак нельзя - до того глубоко и крепко в живое мясо впиваются, паразиты. И раны от них по полгода не заживают – чем ни лечи. Но это ещё пережить можно: а главное, чтобы клопы эти своих личинок под кожу не успели насадить. Если отложат яйца – тогда муки несусветные испытать придётся: до кости будешь расчёсывать место кладки. И заражение крови можно получить…
    Поведал сребробородый былинщик и о бесчисленности змей, обитающих в незимней степи.
    - Раз комары ожили, значит, и змеи вот-вот зашевелятся, повылазят из нор на тепло - ступить негде будет. Вот тогда-то и начнётся весё-о-ленькая жизнь! Днём ещё ничего, спят они на солнышке, но ночью, твари, всё в постель норовят забраться, чтоб согреться: пухляк-то (пыль и песок в степи) к утру холодеет. И ведь не жалят, паскуды, а всё - вокруг шеи, вокруг шеи, по кадыку им овиться нужно! Вот как!..
    Мы лишь переглядывались, сопровождая кошмарные сказания-страшилки возгласами изумления или немой обречённостью постных лиц, да поёживали плечи, представляя испытания, поджидающие нас.
    - А ещё есть тут ящерки - толстые такие и ядовитые, что те змеи, - добавлял к живописанию жутких красок Аким. Он глухо подкашливал в кулак и хитро поглядывал на слушателей, развесивших впечатлительные уши.
    - Водятся они, в основном, в тугаях, сидят на ветках, выжидая добычу, и прыгают на неё - сзади. Жертвы свои всегда жалят, причём - смертельно. Ну, и в том числе, на человека сигают, особенно весной, покуда ещё голодные. Но для человека яд их не убийствен, - успокаивал сказочник-натуралист, – люди не коровы, человека всего-навсего паралич разбивает…
    
    Аким знал все дороги, все тропы и тропинки, лежащие на площади в десятки километров. Всё здесь было исхожено-измерено неустанными Акимовыми ходулями. В прежние годы свои молодецкие не раз хаживал он по водам и берегам Аму-Дарьи на Арал, батрача там сезонно в рыболовецкой артели, и был непосредственным свидетелем принудительного обмеления и вымирания цельного моря на хрупкой и бессильной планете Земля.
    - Немало поводил меня Шайтан по этим степям, - говорил Аким, дымя самокруткой с особым, Акимовским табачком, сделанным из табака окурков, конопли и сухих листьев какого-то кустарника.
    - Как это Шайтан? Кто это? – спрашивали мы, предвкушая новую интересную быль.
    - Нечистая сила, или чёрт по-русски, - с удовольствием отвечал Аким. – Его, как невидимку, никогда не увидишь, а он вездесущ и видит всё. Днём может завести тебя куда угодно. Ты и сам не поймёшь, как оказался в незнакомом месте. Но это так, для забавы у него. Он днём добрый - шутит, шалит, что пацанёнок. А вот по вечерам, особенно по ночам, сатанеет, и - дух духом, а всё нечистая сила - может даже рукоприкладство применить к человеку.
    - Как это, рукоприкладство? Что-то загибаешь ты, дед…
    - Э, братцы, - вздыхал Аким, - поживите тут с немного, всё поймёте... Своими-то руками он не тронет - нету у него рук. А вот чужими - лапами, когтями, копытами, рогами… Может взять и в блудную корову обратиться - и та-ак лягнуть!.. Может шакалью стаю навести на человека, а тот от их вою умом сдвинется… Может пожар устроить, или, наоборот, в арыке утопить - пьяного, например. Он всё может. Все пакости и несчастья от него. Потому как – он в степи хозяин, а не мы, людишки...
    Как все работяги-степняки, могущие запивать до беспамятства, в усмерть, любил выпить и Аким. Но пил в меру, никогда не буянил, не терял головы, всё понимал и помнил. Наученный страннической жизнью, он умел и мог искусно выполнять любую работу, был экономен и запаслив, но не исключительно для личных целей, а и для благ тех, кто давал ему приют и признание. Умудрялся Аким даже ставить и доводить до кондиционного срока брагу без сахара. И прятал её где-то в камышах, да так, что ни одна жаждущая душа с самыми «горящими похмельными трубами» не могла отыскать его спасительной «микстуры», пока он сам, смилостивившись, не приносил её страждущим.
    Приятным во всех отношениях степняком был Аким. Притягивал к себе людей магнетически, оздоравливающе, бескорыстно. И там, где ел – в том месте не гадил, откуда пил – туда не плевал, с кем жил – у того не воровал…
    Лично у меня с ним сложились особенные, душевные взаимоотношения. Оттого ли, что Акиму нравилось, как я записывал в тетрадочку не только слова восточных наречий и их переводы на русский язык, но и его жизненные истории, нередко приукрашенные необразованным его слогом красиво, художественно. Наедине со мною Аким был откровенней в изложении и некоторых пикантных частностей из своих противозаконных биографических похождений…
    Но как-то, при разговоре с глазу на глаз, на моё панибратское похлопывание его по плечу от восхищения очередной былиной:
    - Ну, ты и даёшь, дед! - он вдруг стал серьёзным и грустно покачал лохматой головой.
    - Да какой я тебе дед, Серёга. Мы ведь с Пашкой-бригадиром ровесники...
    Я онемел от услышанного, а он пыхнул густым дымом горько-пряной самокрутки прямо в мой недогадливый нос. - Так-то...
    И добавил ровно:
    - Но об этом ни Паша - никто, кроме Гришки моего, не знает. Да и ты помалкивай себе…
    
    А Паше-бригадиру, кто забыл, шёл тогда всего сорок восьмой годочек...
    
 

Рейтинг: 0 550 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 
Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
129
120
109
102
95
95
Подруги 11 ноября 2017 (Татьяна Петухова)
94
93
92
91
88
81
76
75
72
70
69
Тёщин сон 3 ноября 2017 (Тая Кузмина)
68
УЧИТЕЛЬ 24 октября 2017 (Николина ОзернАя)
67
64
63
63
62
60
59
Предзимье 31 октября 2017 (Виктор Лидин)
59
57
45
40
38