Сотворение любви - Глава 13

27 октября 2018 - Вера Голубкова
article429494.jpg
К восьми утра солнце почти разогнало остатки тумана. В это время года туман – большая редкость. Он такой невесомый и почти прозрачный, что кажется и не туманом вовсе, а слегка замутненным стеклом. Вчера вечером я лег спать на террасе, в комнатушке, представляющей собой скорее застекленную оранжерею с большими окнами и крышей из ПВХ, нежели жилище. Я завалился на диван, даже не раздевшись. В хорошую погоду я всегда сплю на террасе, чтобы проснуться с рассветными лучами под щебетание и пересвист стрижей. Я с трудом проснулся и еще немного подремал, прежде чем решился выбраться из постели. Мне следовало хорошенько поторопиться, чтобы не опоздать на работу. Впрочем, если мы собирались продавать компанию, то какая разница, во сколько я приду. Я принял душ, оделся и сварил себе кофе. Голова была занята совсем другим, и даже душ не помог привести мои мысли в порядок. Я поставил кипятить молоко, и оно сбежало. Я отчистил плиту от следов подгоревшего молока, и заодно прибрал столешницу, на которой стояли грязные тарелки с остатками еды и валялся черствый хлеб, фруктовые очистки и сырные корки. Я не выносил мусор уже два дня, и пакет был забит под завязку: еще чуть-чуть и просыплется. Я вытащил пакет из ведра и даже не потрудился завязать его.

Я спустился по лестнице с сумкой в одной руке и открытым пакетом в другой, остановился перед квартирой 4Д, вытянул вперед руку с пакетом, чтобы ничего не попало на ботинки, и вывалил мусор прямо на ворсистый коврик со спящим зеленым котом и надписью: “WELLCOME”, причем спящий кот, на мой взгляд, никаким боком не подходил для дверного коврика. Почти весь мусор, вывалившийся из пакета и лежащий кучкой на полу, был мягким – засаленные бумажки, остатки овощей и немного кофе, – но неожиданно со дна пакета выпала консервная банка, самое место которой было в ведре для металлической тары. Она отскочила сначала от коврика, затем от двери и покатилась по полу. И тотчас же в квартире послышались торопливые шаги, кто-то шел по коридору к двери. Я не двинулся с места, пока подошедший не начал поворачивать ключ в замке. Дверь открылась, когда я уже оголтело мчался по лестнице вниз, перепрыгивая через три ступеньки. Мой гулкий топот снизу еще больше подчеркивал оторопелую тишину на верхнем этаже. Впрочем, тишина была недолгой: открывший дверь человек живо связал разбросанный мусор с громким топаньем убегавшего и припустился за мной вдогонку. Но я знал, что это бесполезно: несмотря на то, что нас разделял всего один пролет, шахта лифта помешает ему меня увидеть.

- Сволочь, козел, мерзавец! – заверещала жена Самуэля.

Интересно, с чего она взяла, что мусор высыпал мужчина? Вероятно, потому, что вместо звонкой дроби каблучков по лестничным ступенькам слышала грохот моих прыжков. И в самом деле, женщинам несподручно скакать через ступеньки.

- Нахал, бессовестный наглец, – продолжала надрываться она, остановившись. Жена Самуэля бесилась от бессилия. Она даже не могла подбежать к окну, чтобы посмотреть, кто выйдет из подъезда, потому что окна их квартиры, так же как и мои, выходят во двор.

На улице я сбавил шаг и решил пойти до станции Аточа пешком, а там сесть на пригородный поезд. Получасовая прогулка снизит уровень адреналина. К тому же мне не хотелось идти в метро и тесниться в битком набитом людьми вагоне, чувствуя их прижатые ко мне тела, именно сейчас, когда мне позарез необходимо свободное пространство и воздух, как будто за последние минуты я увеличился в размерах и стал занимать гораздо больше места, чем есть на самом деле.

Придя на работу, я столкнулся в холле с Хосе Мануэлем и одним из косовцев, рослым и мускулистым громилой в точности соответствовавшим описанию Хеновевы, сидевшей за своим столом и делавшей вид, что она не прислушивается к их разговору. Качок был таким огромным, что схвати он Хосе Мануэля за шиворот, и тот задергался бы в его длани, как марионетка в руках кукловода. На большущей шароподобной голове косовца матово поблескивала лысина. Одет он был в серый костюм и черную кожаную куртку, наброшенную поверх пиджака. Несмотря на то, что одежда была безусловно дорогой, ему она была явно маловата. Все трое повернулись в мою сторону и ждали, когда я подойду к ним. Хосе Мануэль представил меня своему собеседнику, а потом назвал мне его имя, которое и выговорить невозможно. Мужчина протянул мне огромную как у боксера ручищу, в которой моя рука попросту затерялась. Я боялся, что косовец грубо сдавит мне пальцы, но он лишь слегка пожал их: с такой нежностью великан сжимает канарейку, доставая ее из клетки. Он одарил меня немыслимо приветливой улыбкой, которая никак не вязалась с его перебитым носом и близко посаженными маленькими глазками.

- Рад с вами познакомиться, надеюсь, наша сделка будет выгодна для всех, – мягко сказал он, и его глаза засияли. Таким лучезарным взглядом он мог бы убедить в искренности своих слов и Фому неверующего.

- Взаимно, – ответил я, очарованный его видом драчуна и забияки, обращенного в какую-нибудь мессианскую веру. Я мысленно представил, как он приходит в тюрьму на богослужение, и все убийцы и грабители складывают на груди руки и устремляют взор к небесам, вознося Господу горячие молитвы или слова покаяния и признания во вселенской любви. Эта встреча была не представлением, а прощанием.

- Очень рад знакомству. Не сомневайтесь, все будет хорошо! – повторил на прощание косовец и ушел, а я сразу подумал о врачах из кинофильмов, которые говорят умирающему от рака пациенту: “Обещаю вам, все будет хорошо.”

Хосе Мануэль, я и Хеновева работали вместе уже больше десяти лет, но, по-моему, впервые мы рассмеялись одновременно. Мы хохотали от души и, вместо того, чтобы успокоиться, переглядывались и хохотали снова, заражая друг друга смехом. Секретарша сняла очки, чтобы вытереть слезы, Хосе Мануэль согнулся пополам, а я был вынужден опереться рукой на стену, чтобы не упасть.- Кого-то он мне напоминает, – покачивая головой и продолжая смеяться, еле вымолвил Хосе Мануэль, – вот только кого?

- Одного из братьев Гавс из “Утиных историй,” – ответила Хеновева. – О-ох, – громко простонала она, словно задыхаясь, и поднесла руку к груди, – о-ох...

- Нет, Тони Сопрано, только в восточно-европейской версии, – возразил Хосе Мануэль, а я подумал, что косовец был больше похож на одного из шпиков из “бондиады”, размеры которых настолько чудовищны, что вызывают, скорее, смех, чем страх.

- Что он хотел на этот раз? Позабыл в твоем офисе сомбреро?

- Честно говоря, не знаю.

- Не вешай мне лапшу.

- Клянусь тебе, не знаю. Он пришел без предупреждения, поздоровался, спросил, как дела, и мы болтали о всякой ерунде, пока он не сказал, что должен уходить. Я проводил его до двери.

- Визит вежливости.

- Откуда я знаю. Меня это немного пугает. Послушай, пора и поработать.

- Знаешь, я уже чувствую себя капиталистом, скорее всего, начинаю входить во вкус.

У меня зазвонил мобильник.

- Слушаю... Карина? Да, конечно, как договаривались, в восемь. Буду ждать тебя там. Целую.

Хосе Мануэль наверняка хотел меня о чем-то спросить, а осмелившись, мог бы и пошутить: дескать, не успел похоронить одну, и так далее. Я выжидательно смотрел на него: соберется ли он с духом задать вопрос, но он так и не решился. Впрочем, похоже было, что Хеновева тоже ждала от меня объяснений.

- Тетушка звонила, – коротко сказал я, уходя от их немого любопытства.

Вместо того, чтобы руководить компанией, я спустился на склад и какое-то время наблюдал за разгрузкой машин с кирпичом. Иногда я скучаю по тем временам, когда не было такой автоматизации. Сейчас автокран разгружает поддоны с кирпичом и укладывает их ровными штабелями, а раньше самосвалы опрокидывали кузов, и кирпичи с жутким, до дрожи в зубах, грохотом, вываливались на землю, поднимая тучу красноватой пыли, и нужно было сложить эту кучу аккуратными рядами. Здесь всегда чувствовался смешанный запах глины, пота и сигарет, которые рабочие курили в перерывах между работой. И все же я был рад, что все автоматизировано, что люди не потеют, что у них нет на ладонях волдырей и мозолей от постоянного соприкосновения с шероховатым кирпичом, нет царапин и синяков. Мне нравилось жить в мире таких же наблюдателей, как я, стоящих здесь. Пока машина делает свое дело, все остальные стоят, оказавшись не у дел. Неожиданно до меня дошло, что за моей спиной стоял кладовщик и тоже наблюдал за работой. Когда разгрузка кирпича закончилась, он достал из кармана рубашки пачку сигарет и предложил мне. Я никогда не курю по утрам, но подобные предложения столь редки, что я согласился и взял сигарету. Он закурил и протянул мне зажигалку. Мы курили, продолжая наблюдать за грузовиком до тех пор, пока он, лавируя меж штабелей, не выехал со склада.

- Народ беспокоится, – лаконично сообщил кладовщик.

- Понятное дело.

- И ты согласен продать дело?

- Честно говоря, мне все равно.

- Это потому что ты богач, – в его словах не было особой враждебности, просто констатация факта, умело ограничившая поле битвы.

- Для вас ничего не изменится, предприятие продается, а не закрывается.

- То же самое говорили на цементном заводе Викальваро, где я работал раньше.

- И что же?

- Я здесь не из-за того, что вы платите охренительную зарплату.

- Тебя уволили, да?

Кладовщик со злостью швырнул непотушенный окурок, и тот отлетел на несколько метров.

- Люди говорят, ты неплохой мужик.

- И что с того?

- Я к тому, что своя рубашка ближе к телу, и ты не станешь думать о других, а будешь печься о своих интересах, или уже печешься. Ты такой же, как все.

- Ты тоже такой.

Кладовщик снова достал пачку, но закурить уже не предложил. Сунув сигарету в рот, он крепко сжал ее зубами, и я никак не мог понять, усмехался он или кривил губы.

- Верно, мы с тобой из одного теста, – согласился кладовщик и глубоко затянулся пару раз, раскуривая сигарету, – только характер у меня скверный, позлее твоего.

Он ушел, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Его ноги казались чересчур худыми для того, чтобы удерживать грузное тело в равновесии. Уход кладовщика лишь подчеркнул, что я был единственным праздношатающимся бездельником на судне, и я поспешил в контору, словно мне предстояло решить неотложное дело после того, как я проследил за разгрузкой кирпича. Я не знал точно, была ли в словах кладовщика угроза или нет.

Вечером, войдя в подъезд, я достал из сумки пластиковый пакет с цементом, который прихватил со склада. С величайшей осторожностью я вытряхнул цементную пыль в щель почтового ящика Самуэля. Сначала я собирался смешать цемент с водой и намертво закрыть дверцу ящика, чтобы он не мог его открыть, но потом передумал. Мысль о том, что едва Самуэль откроет дверцу, как на пол и его ботинки посыплется цементная пыль нравилась мне гораздо больше. Я сдул остатки цемента и стал пешком подниматься по лестнице, пытаясь придумать, что можно сделать еще, когда Самуэль придет домой, но тут я услышал, как на пятом этаже открылась дверь, раздались женские шаги и гудение вызванного лифта. Я продолжал подниматься, гадая, кого встречу на площадке. Но вот я снова услышал шаги, на этот раз торопливые. Дверь открылась и захлопнулась. Я добрался до лестничной площадки одновременно с лифтом. Из кабины никто не вышел, и это доказывало, что лифт вызвала женщина. В нижней прорези соседней двери я заметил легкое шевеление тени. Наверняка моя соседка следила за мной, глядя в глазок и переминаясь с ноги на ногу. Я поборол искушение посмотреть в ее сторону: возможно, в эту минуту девушка испуганно сдерживала дыхание, догадываясь, что я понимаю причину ее побега. Она убежала, чтобы спрятаться от меня. Я вошел в квартиру, и меня, сам не знаю, почему, охватила тоска. Сейчас мне очень хотелось, чтобы телевизор был исправным.

© Copyright: Вера Голубкова, 2018

Регистрационный номер №0429494

от 27 октября 2018

[Скрыть] Регистрационный номер 0429494 выдан для произведения: К восьми утра солнце почти разогнало остатки тумана. В это время года туман – большая редкость. Он такой невесомый и почти прозрачный, что кажется и не туманом вовсе, а слегка замутненным стеклом. Вчера вечером я лег спать на террасе, в комнатушке, представляющей собой скорее застекленную оранжерею с большими окнами и крышей из ПВХ, нежели жилище. Я завалился на диван, даже не раздевшись. В хорошую погоду я всегда сплю на террасе, чтобы проснуться с рассветными лучами под щебетание и пересвист стрижей. Я с трудом проснулся и еще немного подремал, прежде чем решился выбраться из постели. Мне следовало хорошенько поторопиться, чтобы не опоздать на работу. Впрочем, если мы собирались продавать компанию, то какая разница, во сколько я приду. Я принял душ, оделся и сварил себе кофе. Голова была занята совсем другим, и даже душ не помог привести мои мысли в порядок. Я поставил кипятить молоко, и оно сбежало. Я отчистил плиту от следов подгоревшего молока, и заодно прибрал столешницу, на которой стояли грязные тарелки с остатками еды и валялся черствый хлеб, фруктовые очистки и сырные корки. Я не выносил мусор уже два дня, и пакет был забит под завязку: еще чуть-чуть и просыплется. Я вытащил пакет из ведра и даже не потрудился завязать его.

Я спустился по лестнице с сумкой в одной руке и открытым пакетом в другой, остановился перед квартирой 4Д, вытянул вперед руку с пакетом, чтобы ничего не попало на ботинки, и вывалил мусор прямо на ворсистый коврик со спящим зеленым котом и надписью: “WELLCOME”, причем спящий кот, на мой взгляд, никаким боком не подходил для дверного коврика. Почти весь мусор, вывалившийся из пакета и лежащий кучкой на полу, был мягким – засаленные бумажки, остатки овощей и немного кофе, – но неожиданно со дна пакета выпала консервная банка, самое место которой было в ведре для металлической тары. Она отскочила сначала от коврика, затем от двери и покатилась по полу. И тотчас же в квартире послышались торопливые шаги, кто-то шел по коридору к двери. Я не двинулся с места, пока подошедший не начал поворачивать ключ в замке. Дверь открылась, когда я уже оголтело мчался по лестнице вниз, перепрыгивая через три ступеньки. Мой гулкий топот снизу еще больше подчеркивал оторопелую тишину на верхнем этаже. Впрочем, тишина была недолгой: открывший дверь человек живо связал разбросанный мусор с громким топаньем убегавшего и припустился за мной вдогонку. Но я знал, что это бесполезно: несмотря на то, что нас разделял всего один пролет, шахта лифта помешает ему меня увидеть.

- Сволочь, козел, мерзавец! – заверещала жена Самуэля.

Интересно, с чего она взяла, что мусор высыпал мужчина? Вероятно, потому, что вместо звонкой дроби каблучков по лестничным ступенькам слышала грохот моих прыжков. И в самом деле, женщинам несподручно скакать через ступеньки.

- Нахал, бессовестный наглец, – продолжала надрываться она, остановившись. Жена Самуэля бесилась от бессилия. Она даже не могла подбежать к окну, чтобы посмотреть, кто выйдет из подъезда, потому что окна их квартиры, так же как и мои, выходят во двор.

На улице я сбавил шаг и решил пойти до станции Аточа пешком, а там сесть на пригородный поезд. Получасовая прогулка снизит уровень адреналина. К тому же мне не хотелось идти в метро и тесниться в битком набитом людьми вагоне, чувствуя их прижатые ко мне тела, именно сейчас, когда мне позарез необходимо свободное пространство и воздух, как будто за последние минуты я увеличился в размерах и стал занимать гораздо больше места, чем есть на самом деле.

Придя на работу, я столкнулся в холле с Хосе Мануэлем и одним из косовцев, рослым и мускулистым громилой в точности соответствовавшим описанию Хеновевы, сидевшей за своим столом и делавшей вид, что она не прислушивается к их разговору. Качок был таким огромным, что схвати он Хосе Мануэля за шиворот, и тот задергался бы в его длани, как марионетка в руках кукловода. На большущей шароподобной голове косовца матово поблескивала лысина. Одет он был в серый костюм и черную кожаную куртку, наброшенную поверх пиджака. Несмотря на то, что одежда была безусловно дорогой, ему она была явно маловата. Все трое повернулись в мою сторону и ждали, когда я подойду к ним. Хосе Мануэль представил меня своему собеседнику, а потом назвал мне его имя, которое и выговорить невозможно. Мужчина протянул мне огромную как у боксера ручищу, в которой моя рука попросту затерялась. Я боялся, что косовец грубо сдавит мне пальцы, но он лишь слегка пожал их: с такой нежностью великан сжимает канарейку, доставая ее из клетки. Он одарил меня немыслимо приветливой улыбкой, которая никак не вязалась с его перебитым носом и близко посаженными маленькими глазками.

- Рад с вами познакомиться, надеюсь, наша сделка будет выгодна для всех, – мягко сказал он, и его глаза засияли. Таким лучезарным взглядом он мог бы убедить в искренности своих слов и Фому неверующего.

- Взаимно, – ответил я, очарованный его видом драчуна и забияки, обращенного в какую-нибудь мессианскую веру. Я мысленно представил, как он приходит в тюрьму на богослужение, и все убийцы и грабители складывают на груди руки и устремляют взор к небесам, вознося Господу горячие молитвы или слова покаяния и признания во вселенской любви. Эта встреча была не представлением, а прощанием.

- Очень рад знакомству. Не сомневайтесь, все будет хорошо! – повторил на прощание косовец и ушел, а я сразу подумал о врачах из кинофильмов, которые говорят умирающему от рака пациенту: “Обещаю вам, все будет хорошо.”

Хосе Мануэль, я и Хеновева работали вместе уже больше десяти лет, но, по-моему, впервые мы рассмеялись одновременно. Мы хохотали от души и, вместо того, чтобы успокоиться, переглядывались и хохотали снова, заражая друг друга смехом. Секретарша сняла очки, чтобы вытереть слезы, Хосе Мануэль согнулся пополам, а я был вынужден опереться рукой на стену, чтобы не упасть.- Кого-то он мне напоминает, – покачивая головой и продолжая смеяться, еле вымолвил Хосе Мануэль, – вот только кого?

- Одного из братьев Гавс из “Утиных историй,” – ответила Хеновева. – О-ох, – громко простонала она, словно задыхаясь, и поднесла руку к груди, – о-ох...

- Нет, Тони Сопрано, только в восточно-европейской версии, – возразил Хосе Мануэль, а я подумал, что косовец был больше похож на одного из шпиков из “бондиады”, размеры которых настолько чудовищны, что вызывают, скорее, смех, чем страх.

- Что он хотел на этот раз? Позабыл в твоем офисе сомбреро?

- Честно говоря, не знаю.

- Не вешай мне лапшу.

- Клянусь тебе, не знаю. Он пришел без предупреждения, поздоровался, спросил, как дела, и мы болтали о всякой ерунде, пока он не сказал, что должен уходить. Я проводил его до двери.

- Визит вежливости.

- Откуда я знаю. Меня это немного пугает. Послушай, пора и поработать.

- Знаешь, я уже чувствую себя капиталистом, скорее всего, начинаю входить во вкус.

У меня зазвонил мобильник.

- Слушаю... Карина? Да, конечно, как договаривались, в восемь. Буду ждать тебя там. Целую.

Хосе Мануэль наверняка хотел меня о чем-то спросить, а осмелившись, мог бы и пошутить: дескать, не успел похоронить одну, и так далее. Я выжидательно смотрел на него: соберется ли он с духом задать вопрос, но он так и не решился. Впрочем, похоже было, что Хеновева тоже ждала от меня объяснений.

- Тетушка звонила, – коротко сказал я, уходя от их немого любопытства.

Вместо того, чтобы руководить компанией, я спустился на склад и какое-то время наблюдал за разгрузкой машин с кирпичом. Иногда я скучаю по тем временам, когда не было такой автоматизации. Сейчас автокран разгружает поддоны с кирпичом и укладывает их ровными штабелями, а раньше самосвалы опрокидывали кузов, и кирпичи с жутким, до дрожи в зубах, грохотом, вываливались на землю, поднимая тучу красноватой пыли, и нужно было сложить эту кучу аккуратными рядами. Здесь всегда чувствовался смешанный запах глины, пота и сигарет, которые рабочие курили в перерывах между работой. И все же я был рад, что все автоматизировано, что люди не потеют, что у них нет на ладонях волдырей и мозолей от постоянного соприкосновения с шероховатым кирпичом, нет царапин и синяков. Мне нравилось жить в мире таких же наблюдателей, как я, стоящих здесь. Пока машина делает свое дело, все остальные стоят, оказавшись не у дел. Неожиданно до меня дошло, что за моей спиной стоял кладовщик и тоже наблюдал за работой. Когда разгрузка кирпича закончилась, он достал из кармана рубашки пачку сигарет и предложил мне. Я никогда не курю по утрам, но подобные предложения столь редки, что я согласился и взял сигарету. Он закурил и протянул мне зажигалку. Мы курили, продолжая наблюдать за грузовиком до тех пор, пока он, лавируя меж штабелей, не выехал со склада.

- Народ беспокоится, – лаконично сообщил кладовщик.

- Понятное дело.

- И ты согласен продать дело?

- Честно говоря, мне все равно.

- Это потому что ты богач, – в его словах не было особой враждебности, просто констатация факта, умело ограничившая поле битвы.

- Для вас ничего не изменится, предприятие продается, а не закрывается.

- То же самое говорили на цементном заводе Викальваро, где я работал раньше.

- И что же?

- Я здесь не из-за того, что вы платите охренительную зарплату.

- Тебя уволили, да?

Кладовщик со злостью швырнул непотушенный окурок, и тот отлетел на несколько метров.

- Люди говорят, ты неплохой мужик.

- И что с того?

- Я к тому, что своя рубашка ближе к телу, и ты не станешь думать о других, а будешь печься о своих интересах, или уже печешься. Ты такой же, как все.

- Ты тоже такой.

Кладовщик снова достал пачку, но закурить уже не предложил. Сунув сигарету в рот, он крепко сжал ее зубами, и я никак не мог понять, усмехался он или кривил губы.

- Верно, мы с тобой из одного теста, – согласился кладовщик и глубоко затянулся пару раз, раскуривая сигарету, – только характер у меня скверный, позлее твоего.

Он ушел, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Его ноги казались чересчур худыми для того, чтобы удерживать грузное тело в равновесии. Уход кладовщика лишь подчеркнул, что я был единственным праздношатающимся бездельником на судне, и я поспешил в контору, словно мне предстояло решить неотложное дело после того, как я проследил за разгрузкой кирпича. Я не знал точно, была ли в словах кладовщика угроза или нет.

Вечером, войдя в подъезд, я достал из сумки пластиковый пакет с цементом, который прихватил со склада. С величайшей осторожностью я вытряхнул цементную пыль в щель почтового ящика Самуэля. Сначала я собирался смешать цемент с водой и намертво закрыть дверцу ящика, чтобы он не мог его открыть, но потом передумал. Мысль о том, что едва Самуэль откроет дверцу, как на пол и его ботинки посыплется цементная пыль нравилась мне гораздо больше. Я сдул остатки цемента и стал пешком подниматься по лестнице, пытаясь придумать, что можно сделать еще, когда Самуэль придет домой, но тут я услышал, как на пятом этаже открылась дверь, раздались женские шаги и гудение вызванного лифта. Я продолжал подниматься, гадая, кого встречу на площадке. Но вот я снова услышал шаги, на этот раз торопливые. Дверь открылась и захлопнулась. Я добрался до лестничной площадки одновременно с лифтом. Из кабины никто не вышел, и это доказывало, что лифт вызвала женщина. В нижней прорези соседней двери я заметил легкое шевеление тени. Наверняка моя соседка следила за мной, глядя в глазок и переминаясь с ноги на ногу. Я поборол искушение посмотреть в ее сторону: возможно, в эту минуту девушка испуганно сдерживала дыхание, догадываясь, что я понимаю причину ее побега. Она убежала, чтобы спрятаться от меня. Я вошел в квартиру, и меня, сам не знаю, почему, охватила тоска. Сейчас мне очень хотелось, чтобы телевизор был исправным.
 
Рейтинг: 0 65 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
117
112
105
103
102
101
89
НО... 2 апреля 2019 (Пронькина Татьяна)
88
84
Приходи! 2 апреля 2019 (Анна Гирик)
83
80
74
72
68
БУДЕТ МАЙ 29 марта 2019 (Рената Юрьева)
67
67
67
64
64
62
58
56
55
53
52
47
41
38
35