ГлавнаяПрозаЖанровые произведенияДетективы → Убийство на красном паласе. Глава восьмая

Убийство на красном паласе. Глава восьмая

22 июля 2014 - Денис Маркелов
Глава восьмая.
            Небрежно одетый человек, чей возраст явно приближался к роковому «полтиннику» был по-своему крепко склеен с окружающим его пейзажем. Он давно обучился искусству мимикрии, и теперь казался настоящим хамелеоном.
            Люди принимали его за случайное видение, и шли дальше. И этому незнакомцу было приятно быть невидимкой. Он не напрашивался на подаяние, но не отказывался от, походя брошенных, монет.
            Здесь он казался кому-то знакомым, но вглядываясь в не очень опрятное лицо и карие  по-волчьи пустынные глаза, человек тотчас отшатывался и шагал прочь, не веря минутному мороку.
            Незнакомец кочевал от автостанции до корпусов завода, заходил в небольшие павильоны, стараясь поскорее уйти – продавщицы смотрели на него с брезгливым интересом избалованных кукол.
            Никто не узнавал его – хотя и он сам не узнавал себя самого. Чужое имя и фамилия сдавливали душу, словно обруч – она кряхтела от натуги, но продолжала дышать, меньше всего он желал бы умереть от счастья тут на сером прокаленном солнцем асфальте.
            Ноги сами привели его на улицу Мирную. В этом посёлке время словно бы остановилось, словно бы осенний туман. Казалось, что люди привыкли жить одним днём и длили его до бесконечности – радуясь наступлению долгожданной Вечности.
            Из-под заборов стыдливо полаивали собаки. Они подавали голос скорее по привычке, чем действительно ненавидя именно его – человека в поношенных тренниках, летних тапках и линялой дурно пахнущей майне. Свою одежду он обычно стирал в пруду. Там же и жил в подобии шалаша, стараясь не обрастать седоватой щетиной.
            Люди не помнили его. Они давно забыли горделивого юношу с взглядом будущего вождя.             Когда-то его звали совсем иначе, И он гордился своим именем – гордился и старался быть радостным и энергичным комсомольцем.
            Когда-то ему нравилось, что на него обращают внимание – и взрослые и сверстницы. Учителя старательно выдвигали его вперёд – а он послушно и толково выполнял всё то, что от него требовали.
            Только одну из учительниц он явно не переваривал. Белокурая и строгая Вера Ивановна Авдонина явно что-то скрывала. Никто из учеников не бывал в её доме, зато эта женщина привечала наиболее смазливых учениц. Девушки не распространялись о своих визитах, но стоило им вспомнить о своём, как их щёки наливались стыдливой розоватостью.
            Соседка по парте у Феликса носила в душе такую же стыдную тайну. Он это чувствовал, она вдруг стала слишком ленива и грациозна, словно бы гаремная гурия.
            Он не хотел узнавать её тайны. Но Людмила старалась возбудить в нём ревность, она ощущала, как он реагирует на её случайные намёки, боясь показаться грубым и наглым, словно бы сорвавшийся с цепи пёс.
            Этот маленький домишко раньше был белее. Он и впрямь напоминал вкусный ещё не надкусанный пряник в белой глазури, а вот его обитательница походила на сказочную ведьму.
            Она находила повод заманить к себе очередную жертву. Девушки шагали рядом с неё как заводные куклы, болтая о пустяках, но возвращались они всегда молчаливо и странно, словно бы боясь сказать нечто страшное.
            Для всех в классе  они просто помогали этой женщине по хозяйству. Муж Авдониной скончался в год тридцатилетия Победы. Его похоронили, с большой помпой. Гроб стоял в фойе местного Дома Культуры, играл духовой оркестр – а затем процессия направилась к местному кладбищу.
 
            Тогда он был пионером-переростком. Шум с похорон был слышен и ему. Но он не решился пойти на панихиду, попросту сбежал, боясь вновь почувствовать злобу по поводу этой женщины.
 
            Людмила торопливо шагала к дому. Ей было не по себе. Арнольда увезли в район. Люди в форме уверяли её, что всё образуется, а что пока её мужу лучше быть под надзором.
            - Вы же сами хотите знать правду, - намекнул вдумчивый капитан.
            Она не стала с ним спорить. По сути, Арнольд был первым подозреваемым – хотя из отношения с покойной были вполне гладкими. Людмила старалась не смотреть на дочь, как на подрастающую соперницу, да и что эта девочка могла знать об Этом.
            Она знала больше, по крайней мере, ей так казалось. Дочь никогда не спрашивала её о юности, она жила под бабкиным крылом, словно маленький неразумный птенец. Бабка охотно отписывала ей в письмах всё то, чем её успела удивить внучка, а она в ответ посылала свекольного цвета купюры с вечно живым Вождём и Учителем.
            Так продолжалось до совершеннолетия дочери.
 
            Смерть матери всё исковеркало в её жизни. Она уже жалела, что пошла на поводу у своей родительницы – и не оставила ребёнка в роддоме. Глупость той июньской ночи слишком ярко била по глазам – но страх человеческого презрения заставил её признать этот смешной вопящий комочек своим.
            Она знала её до трёх лет – в положенный срок, давая грудь и укладывая в колыбель. Дочь набиралась сил, стала ходить и говорить, но её вид, её вид слишком ускорял и так быстро текущее время. Словно бы она сама по своей воле вскочила на бешено мчащийся поезд, и теперь не имела ни сил, ни храбрости спрыгнуть вниз.
            Бегство в Сибирь не решило всех проблем. Она, словно бы, дезертировала, подло сбежала, как она привыкла, сбегать с контрольной, уверяя всех, что у неё болит живот. Она боялась, что здесь в чужом месте на неё будут смотреть косо, если она привезёт сюда малолетнюю дочь.
            Кое-кто догадывался о её тайне. Но эти догадки гасли также быстро, как гаснут спички, превращаясь в черных скрюченных уродцев.
            Она стыдилась необходимости посылать деньги сюда в Нефтеморск. Делала вид, что помогает стареющей матери, заставляя себя не думать о дочери Феликса. Тот совсем не думал о дочери, даже постыдился придти к ней, после той дурацкой ночи, сбежал, как впервые нашкодивший мальчишка.
            В сущности, она просто пожалела его – остановилась на полпути – не решаясь врать людям в форме. Не хотела вновь рассказывать о том, что чувствовала и чего страшно, до дрожи в коленках, боялась.
            Её падение началось не тогда, а давно, года за три до того июньского вечера. Тогда после долгого и утомительного собрания, после которого им показали черно-белый фильм 1944 года.
В клуб вместе с ними пришла и такая строгачя Вера Ивановна. Она села рядорм с Людмилой и по хозяйски опустила свой сморщеный кулачок на девчью коленку.
На экране разворачивалась военная драма. История одной плененной фашистами девушки, попавшей в дом к довольно приятному на первый взгляд  немцу.
Людмила чувствовала, как напрягается сидящая рядом учительница. Она, словно бы чего-ио очень боится, но в то же время не может скрыть радости.
«А почему ей не быть немкой?… Онк ведь по-немецки ещё как шпрехает. А что, если она – та – немка. Ну, та самая…».
В голове у Людмилы царил кавардак. Она ужаснулась своих мимолётных мыслей. Оаять какая-нибудь бурная патриотическая фантазия.
Она стала представлять Веру Ивановну молодой и красивой. В её строгим и безжалостным лицом. Неужели она смогла бы натравить пса на живого человека или спокойно смотреть, как того ведут к виселице.
Феликс, ему было трудно сказать эту правду. Он бы не поверил, и обозвал бы свою одноклассницу «дурой». Она сама не хотела наговаривать на эту строгую женщину, но не могла понять, отчего Вера Ивановна так испуганна.
А Авдонина стремилась унять бешенно стучащее сердце. Она вдруг поняла, что вот-вот перестанет быть советской учительницей и станет прежней, прежней Эльзой  Гюнтер.
А в мыслях, она часто оголяла своих учениц. Ставила их в одну шеренгу и любовалась их съёжившимися от страха телами. Она видела, как  из ещё недавно высокомерных барышень вытекает зловонная жидкость, как они стараются свои бёдра от неизбежного замаривания, как прячут глаза, понимая, что этой уловкой скунса уже не курить себе и грамма жизни.
Она была всего лишь свидетелем – опытной и всё умеющей машинисткой. Да, всем руководил Гейнгольд – красивый, похожий на принца Зигфрида.
Она всё ещё любила его. Как любила и своего покойного мужа, могилу которого всегда керашала к празднику Победы. Притворяться русской было нестерпимо, но она делала это, беря пример с одной телевизионной героини – которая будучи наследницей миллионов по воле судьбы стала молчаливой скотницей.
Она тоже ненавидела. Ненавидела и этот посёлок и этих людей с их очень мелкими желаниями. Им хотелось только одного уютной и коаствлй жихни – в этой дыре было невыносимо скучно, каждый новый день походил на предыдущий.
Вера Ивановна привыкла приходить в школу за полчаса до занятий. Ей нравилось так поступать – утром её мозг работал острее, он старательно выискивал в её душе маленькие огрехи, те самые нити, потянув за которые можно распутатиь весь клубок.
Ей было старшно. Любой из учеников мог догадаться, что она только притворяется строгой солветской учительницей. Возможно, уйди она с этой рабботы, пойди по другому пути – и страх бы отступил прочь.
Но она не могла – и потому старательно обучала всех родному для себя языку.
Если до 1960 года она ещё надеялась уйти из этой страны, просто уехать в ГДР  по туристической путёвке, а затем перебраться на ту сторону и разыскать Рейнгольда. Наверняка этот человек уберёг своё тело и свою душу от рпсправы. Наверняка у него была иная судьба, где-нибудь в вечно холодных Альпах.
 
Феликс хорошо помнил тот майский день.
Помнил, как догадался о том, что может думать эта странная и вечно недовольная ими женщина. Он и раньше это чувствовал, но запрещал верить в самое худшее.
Шагавшая рядом с ним Людмила весекло тараторила. Она казалась забавной куклой – только что снятой с полки и ещё обладавшей ценником.
- А Вера-то Ивановна совсем не та, за кого себя выдаёт… - пробормотал он.
- То есть, что… Феликс, ты с ума сошёл… Ты ещё скажи, что её к нам с Марса прислали.
- Не с Марса…
- Тогда с Венеры…
- Мне кажется, кажется, что на по липовым документам живёт. То есть рна – она не русская. Ты погляди, как она на нас смотрит, словно бы мы для неё враги. И сегодня в клубе – она от этих немцев глаз отвести не могла…
- Да, хватит тебе. Тебе Феликс надо книжки сочинять. Ей просто не нравится, что ты слишком умный. Вот и всё…
- Ей другое не нравится…
Феликс замолчал. Он уже жалел, что завёл этот разговор с Людмилой, что вообще вспомнил о всех своих странных предчувствиях. В конце концов, что он может сделать, написать донос в КГБ?
Он не хотел быть ябедой. А вдруг у него и впрямь слишком буйное воображение. Что если он просто клевещет на заслуженную учительницу!
Он стал любоваться Людмилой. Та была очень красива в своём школьном платье с белоснежным передником, словно бы и дореволюционной гимназистки. Мысли о том, что Авдонина может помешать их будущему счастью показались вдруг глупыми, не стоящими даже выеденного яйца…
Людмила простилась с Феликсом у аптеки. Тот вспомнил, что родители попросили его купить пару флакончиков зелёнки и йода и поднял на крылечко и вошёл в прохладное приятно пахнущее лекарствами помещение.
Ему быстро отпустили требуемый товар.
Феликс спрятал пузырьки в карман тужурки и зашагал  по направлению улицы по которой они с Людмилой шли от клуба.
Он на мгновение задержался возле вело-мотоциклетного магазина. Тут стояла пара мокиков "Верховина", салатного цвета мотороллер и несколько дамских велосипедов.
Феликс до страсти мечтал обзавестись собственным мотоциклом. Жто было необходимо, в своих фантазиях он возил у себя за спиной Людмилу, а затем торжественно, при свидетелях расписывался с ней в поссовете.
Нефтеморск частенько по субботам оглашали гудки машин. Это счастливые молодожёны старались всех оповестить о том, что они могут наслаждаться друг другом вполне законно. Он завидовал этим людям. Обычно свадьбы играли с размахом, Феликс мечтал о том, что у него тоже будет такая же громкая свадьба – стоит только немного подождать – окончить школу, отслужить в армии.
Людммила казалась ему идеальной кандидаткой в жёны. Она не могла быть никем другим кроме как его законной супругой. Они даже чем-то неуловимо походили друг на друга, вероятно сказалось долгое сидение за одной партой.
 
Теперь почти уже старый и небритый человек смотрел на то место, где когда-то стоял неказистый домик, в котором жила Людмила.
Он видел перед собою вполне шикарный коттедж. С устланным тротуарной плиткой двоном, вместительным гаражом и ещё затейливым почтовым ящмиком на котором был изображён рожок почтальона.
Да, сейчас здесь всё было иначе. Он даже не верил, что когда-то мог думать о том, что будет счастлив в этом посёлке, будет каждый день уходить на работу и возвращаться к ужину. Что у него будут дети, а затем и внуки.
«Не надо было возвращаться… Зачём?» - мысли бились в его голове пустой и ранящей дробью.
Он решил идти прочь. Навстречу катила красивая иномарка.
 
Вера Ивановна наблюдала ха улицей слегка отодвинув  штору. Она постепенно привыкала жить в полумраке. Солнечный свет был неприятен её подслеповатым глазаи и от того выходя на уллицу только из-за большой нужды она надевала тёмные очки.
Она шла не торопясь, стараясь не слишком привлекать к себе внимание. И вызодила только до полудня, боясь оказаться жертвой теплового удара.
Возвраттвшись домой, она старательно разбирала покупки, а затем отправлялась в комнату и ложилась на довольно уютный диван.
Именно на нём и скончался её драгоценный муж.
Она не любила смотреть телевизор, ни слушть радио. Время было лишним в этой комнате, тут царилоа Веччность. Она частенько подумывала, что будет тут послетого как она непременно скончается. Тихо затизнет, слвоно бы лишенная завода механическая кукла.
Вера Ивановна лишь предполагала, какой будет её смерть. Но не спешила приблизить её своими действиями.
Убить себя – к этому она была пока не готова.
Зато смерть ненавистной молодой соседки грела душу. Она была рада видеть ту в гробу. Наверняка в случившемся обвинят этого богача – и тогда уже никто не сможет раскрыть её тайны.
Этот неопрятный бродяга кого-то ей напомнил. Вера Ивановна не верила в выходцев с того света. Даже если бы это был милый её сердцу Рейнгольд, она бы тоже засомневалась – а не сходит ли попросту с ума, выдавая своими мечты за реальность!
Да, тогда в 1942 году она была готова петь от восторга. Звуки «Поёлта валькирий» звучали в нё душе – мысль о том, что они поселятся здесь станут владеть своими собственными работниками. Ездить на выхрдные в Готланд – на этот загадочный полуостров, где предполагалось селить только истинных арийцев.
Да, как же давно это всё было…
Она подошла к шкафу и стала просматривать выпускгын альбомы. Они лежали стопкой – красивые и аккуратные, словно бы паки с досье.
Да, вот именно эта папка – 1980 год.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
           
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
           
 
 
 

© Copyright: Денис Маркелов, 2014

Регистрационный номер №0228070

от 22 июля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0228070 выдан для произведения:

Глава восьмая.

            Небрежно одетый человек, чей возраст явно приближался к роковому «полтиннику» был по-своему крепко склеен с окружающим его пейзажем. Он давно обучился искусству мимикрии, и теперь казался настоящим хамелеоном.

            Люди принимали его за случайное видение, и шли дальше. И этому незнакомцу было приятно быть невидимкой. Он не напрашивался на подаяние, но не отказывался от, походя брошенных, монет.

            Здесь он казался кому-то знакомым, но вглядываясь в не очень опрятное лицо и карие  по-волчьи пустынные глаза, человек тотчас отшатывался и шагал прочь, не веря минутному мороку.

            Незнакомец кочевал от автостанции до корпусов завода, заходил в небольшие павильоны, стараясь поскорее уйти – продавщицы смотрели на него с брезгливым интересом избалованных кукол.

            Никто не узнавал его – хотя и он сам не узнавал себя самого. Чужое имя и фамилия сдавливали душу, словно обруч – она кряхтела от натуги, но продолжала дышать, меньше всего он желал бы умереть от счастья тут на сером прокаленном солнцем асфальте.

            Ноги сами привели его на улицу Мирную. В этом посёлке время словно бы остановилось, словно бы осенний туман. Казалось, что люди привыкли жить одним днём и длили его до бесконечности – радуясь наступлению долгожданной Вечности.

            Из-под заборов стыдливо полаивали собаки. Они подавали голос скорее по привычке, чем действительно ненавидя именно его – человека в поношенных тренниках, летних тапках и линялой дурно пахнущей майне. Свою одежду он обычно стирал в пруду. Там же и жил в подобии шалаша, стараясь не обрастать седоватой щетиной.

            Люди не помнили его. Они давно забыли горделивого юношу с взглядом будущего вождя.             Когда-то его звали совсем иначе, И он гордился своим именем – гордился и старался быть радостным и энергичным комсомольцем.

            Когда-то ему нравилось, что на него обращают внимание – и взрослые и сверстницы. Учителя старательно выдвигали его вперёд – а он послушно и толково выполнял всё то, что от него требовали.

            Только одну из учительниц он явно не переваривал. Белокурая и строгая Вера Ивановна Авдонина явно что-то скрывала. Никто из учеников не бывал в её доме, зато эта женщина привечала наиболее смазливых учениц. Девушки не распространялись о своих визитах, но стоило им вспомнить о своём, как их щёки наливались стыдливой розоватостью.

            Соседка по парте у Феликса носила в душе такую же стыдную тайну. Он это чувствовал, она вдруг стала слишком ленива и грациозна, словно бы гаремная гурия.

            Он не хотел узнавать её тайны. Но Людмила старалась возбудить в нём ревность, она ощущала, как он реагирует на её случайные намёки, боясь показаться грубым и наглым, словно бы сорвавшийся с цепи пёс.

            Этот маленький домишко раньше был белее. Он и впрямь напоминал вкусный ещё не надкусанный пряник в белой глазури, а вот его обитательница походила на сказочную ведьму.

            Она находила повод заманить к себе очередную жертву. Девушки шагали рядом с неё как заводные куклы, болтая о пустяках, но возвращались они всегда молчаливо и странно, словно бы боясь сказать нечто страшное.

            Для всех в классе  они просто помогали этой женщине по хозяйству. Муж Авдониной скончался в год тридцатилетия Победы. Его похоронили, с большой помпой. Гроб стоял в фойе местного Дома Культуры, играл духовой оркестр – а затем процессия направилась к местному кладбищу.

 

            Тогда он был пионером-переростком. Шум с похорон был слышен и ему. Но он не решился пойти на панихиду, попросту сбежал, боясь вновь почувствовать злобу по поводу этой женщины.

 

            Людмила торопливо шагала к дому. Ей было не по себе. Арнольда увезли в район. Люди в форме уверяли её, что всё образуется, а что пока её мужу лучше быть под надзором.

            - Вы же сами хотите знать правду, - намекнул вдумчивый капитан.

            Она не стала с ним спорить. По сути, Арнольд был первым подозреваемым – хотя из отношения с покойной были вполне гладкими. Людмила старалась не смотреть на дочь, как на подрастающую соперницу, да и что эта девочка могла знать об Этом.

            Она знала больше, по крайней мере, ей так казалось. Дочь никогда не спрашивала её о юности, она жила под бабкиным крылом, словно маленький неразумный птенец. Бабка охотно отписывала ей в письмах всё то, чем её успела удивить внучка, а она в ответ посылала свекольного цвета купюры с вечно живым Вождём и Учителем.

            Так продолжалось до совершеннолетия дочери.

 

            Смерть матери всё исковеркало в её жизни. Она уже жалела, что пошла на поводу у своей родительницы – и не оставила ребёнка в роддоме. Глупость той июньской ночи слишком ярко била по глазам – но страх человеческого презрения заставил её признать этот смешной вопящий комочек своим.

            Она знала её до трёх лет – в положенный срок, давая грудь и укладывая в колыбель. Дочь набиралась сил, стала ходить и говорить, но её вид, её вид слишком ускорял и так быстро текущее время. Словно бы она сама по своей воле вскочила на бешено мчащийся поезд, и теперь не имела ни сил, ни храбрости спрыгнуть вниз.

            Бегство в Сибирь не решило всех проблем. Она, словно бы, дезертировала, подло сбежала, как она привыкла, сбегать с контрольной, уверяя всех, что у неё болит живот. Она боялась, что здесь в чужом месте на неё будут смотреть косо, если она привезёт сюда малолетнюю дочь.

            Кое-кто догадывался о её тайне. Но эти догадки гасли также быстро, как гаснут спички, превращаясь в черных скрюченных уродцев.

            Она стыдилась необходимости посылать деньги сюда в Нефтеморск. Делала вид, что помогает стареющей матери, заставляя себя не думать о дочери Феликса. Тот совсем не думал о дочери, даже постыдился придти к ней, после той дурацкой ночи, сбежал, как впервые нашкодивший мальчишка.

            В сущности, она просто пожалела его – остановилась на полпути – не решаясь врать людям в форме. Не хотела вновь рассказывать о том, что чувствовала и чего страшно, до дрожи в коленках, боялась.

            Её падение началось не тогда, а давно, года за три до того июньского вечера. Тогда после долгого и утомительного собрания, после которого им показали черно-белый фильм 1944 года.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

           

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

           

 

 

 

 

 

 

 

 

Рейтинг: 0 265 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
158
В плену у моря... 28 августа 2017 (Анна Гирик)
137
129
109
107
Синее море 25 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
103
Ловец жемчуга 28 августа 2017 (Тая Кузмина)
99
98
91
89
88
86
86
85
78
77
77
76
74
72
72
ПРИНЦ 29 августа 2017 (Елена Бурханова)
72
71
71
Песочный замок 6 сентября 2017 (Аида Бекеш)
65
65
65
64
63