ГлавнаяПрозаЖанровые произведенияДетективы → Убийство на красном паласе. Глава восьмая

Убийство на красном паласе. Глава восьмая

22 июля 2014 - Денис Маркелов

Глава восьмая.

            Небрежно одетый человек, чей возраст явно приближался к роковому «полтиннику» был по-своему крепко склеен с окружающим его пейзажем. Он давно обучился искусству мимикрии, и теперь казался настоящим хамелеоном.

            Люди принимали его за случайное видение, и шли дальше. И этому незнакомцу было приятно быть невидимкой. Он не напрашивался на подаяние, но не отказывался от, походя брошенных, монет.

            Здесь он казался кому-то знакомым, но вглядываясь в не очень опрятное лицо и карие  по-волчьи пустынные глаза, человек тотчас отшатывался и шагал прочь, не веря минутному мороку.

            Незнакомец кочевал от автостанции до корпусов завода, заходил в небольшие павильоны, стараясь поскорее уйти – продавщицы смотрели на него с брезгливым интересом избалованных кукол.

            Никто не узнавал его – хотя и он сам не узнавал себя самого. Чужое имя и фамилия сдавливали душу, словно обруч – она кряхтела от натуги, но продолжала дышать, меньше всего он желал бы умереть от счастья тут на сером прокаленном солнцем асфальте.

            Ноги сами привели его на улицу Мирную. В этом посёлке время словно бы остановилось, словно бы осенний туман. Казалось, что люди привыкли жить одним днём и длили его до бесконечности – радуясь наступлению долгожданной Вечности.

            Из-под заборов стыдливо полаивали собаки. Они подавали голос скорее по привычке, чем действительно ненавидя именно его – человека в поношенных тренниках, летних тапках и линялой дурно пахнущей майне. Свою одежду он обычно стирал в пруду. Там же и жил в подобии шалаша, стараясь не обрастать седоватой щетиной.

            Люди не помнили его. Они давно забыли горделивого юношу с взглядом будущего вождя.             Когда-то его звали совсем иначе, И он гордился своим именем – гордился и старался быть радостным и энергичным комсомольцем.

            Когда-то ему нравилось, что на него обращают внимание – и взрослые и сверстницы. Учителя старательно выдвигали его вперёд – а он послушно и толково выполнял всё то, что от него требовали.

            Только одну из учительниц он явно не переваривал. Белокурая и строгая Вера Ивановна Авдонина явно что-то скрывала. Никто из учеников не бывал в её доме, зато эта женщина привечала наиболее смазливых учениц. Девушки не распространялись о своих визитах, но стоило им вспомнить о своём, как их щёки наливались стыдливой розоватостью.

            Соседка по парте у Феликса носила в душе такую же стыдную тайну. Он это чувствовал, она вдруг стала слишком ленива и грациозна, словно бы гаремная гурия.

            Он не хотел узнавать её тайны. Но Людмила старалась возбудить в нём ревность, она ощущала, как он реагирует на её случайные намёки, боясь показаться грубым и наглым, словно бы сорвавшийся с цепи пёс.

            Этот маленький домишко раньше был белее. Он и впрямь напоминал вкусный ещё не надкусанный пряник в белой глазури, а вот его обитательница походила на сказочную ведьму.

            Она находила повод заманить к себе очередную жертву. Девушки шагали рядом с неё как заводные куклы, болтая о пустяках, но возвращались они всегда молчаливо и странно, словно бы боясь сказать нечто страшное.

            Для всех в классе  они просто помогали этой женщине по хозяйству. Муж Авдониной скончался в год тридцатилетия Победы. Его похоронили, с большой помпой. Гроб стоял в фойе местного Дома Культуры, играл духовой оркестр – а затем процессия направилась к местному кладбищу.

 

            Тогда он был пионером-переростком. Шум с похорон был слышен и ему. Но он не решился пойти на панихиду, попросту сбежал, боясь вновь почувствовать злобу по поводу этой женщины.

 

            Людмила торопливо шагала к дому. Ей было не по себе. Арнольда увезли в район. Люди в форме уверяли её, что всё образуется, а что пока её мужу лучше быть под надзором.

            - Вы же сами хотите знать правду, - намекнул вдумчивый капитан.

            Она не стала с ним спорить. По сути, Арнольд был первым подозреваемым – хотя из отношения с покойной были вполне гладкими. Людмила старалась не смотреть на дочь, как на подрастающую соперницу, да и что эта девочка могла знать об Этом.

            Она знала больше, по крайней мере, ей так казалось. Дочь никогда не спрашивала её о юности, она жила под бабкиным крылом, словно маленький неразумный птенец. Бабка охотно отписывала ей в письмах всё то, чем её успела удивить внучка, а она в ответ посылала свекольного цвета купюры с вечно живым Вождём и Учителем.

            Так продолжалось до совершеннолетия дочери.

 

            Смерть матери всё исковеркало в её жизни. Она уже жалела, что пошла на поводу у своей родительницы – и не оставила ребёнка в роддоме. Глупость той июньской ночи слишком ярко била по глазам – но страх человеческого презрения заставил её признать этот смешной вопящий комочек своим.

            Она знала её до трёх лет – в положенный срок, давая грудь и укладывая в колыбель. Дочь набиралась сил, стала ходить и говорить, но её вид, её вид слишком ускорял и так быстро текущее время. Словно бы она сама по своей воле вскочила на бешено мчащийся поезд, и теперь не имела ни сил, ни храбрости спрыгнуть вниз.

            Бегство в Сибирь не решило всех проблем. Она, словно бы, дезертировала, подло сбежала, как она привыкла, сбегать с контрольной, уверяя всех, что у неё болит живот. Она боялась, что здесь в чужом месте на неё будут смотреть косо, если она привезёт сюда малолетнюю дочь.

            Кое-кто догадывался о её тайне. Но эти догадки гасли также быстро, как гаснут спички, превращаясь в черных скрюченных уродцев.

            Она стыдилась необходимости посылать деньги сюда в Нефтеморск. Делала вид, что помогает стареющей матери, заставляя себя не думать о дочери Феликса. Тот совсем не думал о дочери, даже постыдился придти к ней, после той дурацкой ночи, сбежал, как впервые нашкодивший мальчишка.

            В сущности, она просто пожалела его – остановилась на полпути – не решаясь врать людям в форме. Не хотела вновь рассказывать о том, что чувствовала и чего страшно, до дрожи в коленках, боялась.

            Её падение началось не тогда, а давно, года за три до того июньского вечера. Тогда после долгого и утомительного собрания, после которого им показали черно-белый фильм 1944 года.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

           

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

           

 

 

 

 

 

 

 

 

© Copyright: Денис Маркелов, 2014

Регистрационный номер №0228070

от 22 июля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0228070 выдан для произведения:

Глава восьмая.

            Небрежно одетый человек, чей возраст явно приближался к роковому «полтиннику» был по-своему крепко склеен с окружающим его пейзажем. Он давно обучился искусству мимикрии, и теперь казался настоящим хамелеоном.

            Люди принимали его за случайное видение, и шли дальше. И этому незнакомцу было приятно быть невидимкой. Он не напрашивался на подаяние, но не отказывался от, походя брошенных, монет.

            Здесь он казался кому-то знакомым, но вглядываясь в не очень опрятное лицо и карие  по-волчьи пустынные глаза, человек тотчас отшатывался и шагал прочь, не веря минутному мороку.

            Незнакомец кочевал от автостанции до корпусов завода, заходил в небольшие павильоны, стараясь поскорее уйти – продавщицы смотрели на него с брезгливым интересом избалованных кукол.

            Никто не узнавал его – хотя и он сам не узнавал себя самого. Чужое имя и фамилия сдавливали душу, словно обруч – она кряхтела от натуги, но продолжала дышать, меньше всего он желал бы умереть от счастья тут на сером прокаленном солнцем асфальте.

            Ноги сами привели его на улицу Мирную. В этом посёлке время словно бы остановилось, словно бы осенний туман. Казалось, что люди привыкли жить одним днём и длили его до бесконечности – радуясь наступлению долгожданной Вечности.

            Из-под заборов стыдливо полаивали собаки. Они подавали голос скорее по привычке, чем действительно ненавидя именно его – человека в поношенных тренниках, летних тапках и линялой дурно пахнущей майне. Свою одежду он обычно стирал в пруду. Там же и жил в подобии шалаша, стараясь не обрастать седоватой щетиной.

            Люди не помнили его. Они давно забыли горделивого юношу с взглядом будущего вождя.             Когда-то его звали совсем иначе, И он гордился своим именем – гордился и старался быть радостным и энергичным комсомольцем.

            Когда-то ему нравилось, что на него обращают внимание – и взрослые и сверстницы. Учителя старательно выдвигали его вперёд – а он послушно и толково выполнял всё то, что от него требовали.

            Только одну из учительниц он явно не переваривал. Белокурая и строгая Вера Ивановна Авдонина явно что-то скрывала. Никто из учеников не бывал в её доме, зато эта женщина привечала наиболее смазливых учениц. Девушки не распространялись о своих визитах, но стоило им вспомнить о своём, как их щёки наливались стыдливой розоватостью.

            Соседка по парте у Феликса носила в душе такую же стыдную тайну. Он это чувствовал, она вдруг стала слишком ленива и грациозна, словно бы гаремная гурия.

            Он не хотел узнавать её тайны. Но Людмила старалась возбудить в нём ревность, она ощущала, как он реагирует на её случайные намёки, боясь показаться грубым и наглым, словно бы сорвавшийся с цепи пёс.

            Этот маленький домишко раньше был белее. Он и впрямь напоминал вкусный ещё не надкусанный пряник в белой глазури, а вот его обитательница походила на сказочную ведьму.

            Она находила повод заманить к себе очередную жертву. Девушки шагали рядом с неё как заводные куклы, болтая о пустяках, но возвращались они всегда молчаливо и странно, словно бы боясь сказать нечто страшное.

            Для всех в классе  они просто помогали этой женщине по хозяйству. Муж Авдониной скончался в год тридцатилетия Победы. Его похоронили, с большой помпой. Гроб стоял в фойе местного Дома Культуры, играл духовой оркестр – а затем процессия направилась к местному кладбищу.

 

            Тогда он был пионером-переростком. Шум с похорон был слышен и ему. Но он не решился пойти на панихиду, попросту сбежал, боясь вновь почувствовать злобу по поводу этой женщины.

 

            Людмила торопливо шагала к дому. Ей было не по себе. Арнольда увезли в район. Люди в форме уверяли её, что всё образуется, а что пока её мужу лучше быть под надзором.

            - Вы же сами хотите знать правду, - намекнул вдумчивый капитан.

            Она не стала с ним спорить. По сути, Арнольд был первым подозреваемым – хотя из отношения с покойной были вполне гладкими. Людмила старалась не смотреть на дочь, как на подрастающую соперницу, да и что эта девочка могла знать об Этом.

            Она знала больше, по крайней мере, ей так казалось. Дочь никогда не спрашивала её о юности, она жила под бабкиным крылом, словно маленький неразумный птенец. Бабка охотно отписывала ей в письмах всё то, чем её успела удивить внучка, а она в ответ посылала свекольного цвета купюры с вечно живым Вождём и Учителем.

            Так продолжалось до совершеннолетия дочери.

 

            Смерть матери всё исковеркало в её жизни. Она уже жалела, что пошла на поводу у своей родительницы – и не оставила ребёнка в роддоме. Глупость той июньской ночи слишком ярко била по глазам – но страх человеческого презрения заставил её признать этот смешной вопящий комочек своим.

            Она знала её до трёх лет – в положенный срок, давая грудь и укладывая в колыбель. Дочь набиралась сил, стала ходить и говорить, но её вид, её вид слишком ускорял и так быстро текущее время. Словно бы она сама по своей воле вскочила на бешено мчащийся поезд, и теперь не имела ни сил, ни храбрости спрыгнуть вниз.

            Бегство в Сибирь не решило всех проблем. Она, словно бы, дезертировала, подло сбежала, как она привыкла, сбегать с контрольной, уверяя всех, что у неё болит живот. Она боялась, что здесь в чужом месте на неё будут смотреть косо, если она привезёт сюда малолетнюю дочь.

            Кое-кто догадывался о её тайне. Но эти догадки гасли также быстро, как гаснут спички, превращаясь в черных скрюченных уродцев.

            Она стыдилась необходимости посылать деньги сюда в Нефтеморск. Делала вид, что помогает стареющей матери, заставляя себя не думать о дочери Феликса. Тот совсем не думал о дочери, даже постыдился придти к ней, после той дурацкой ночи, сбежал, как впервые нашкодивший мальчишка.

            В сущности, она просто пожалела его – остановилась на полпути – не решаясь врать людям в форме. Не хотела вновь рассказывать о том, что чувствовала и чего страшно, до дрожи в коленках, боялась.

            Её падение началось не тогда, а давно, года за три до того июньского вечера. Тогда после долгого и утомительного собрания, после которого им показали черно-белый фильм 1944 года.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

           

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

           

 

 

 

 

 

 

 

 

Рейтинг: 0 219 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
143
126
119
102
97
97
96
94
93
91
90
90
89
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
88
85
82
81
80
80
77
77
77
75
74
74
74
71
70
64
46