СТУКАЧ (окончание)

article217023.jpg
 
(окончание)


  Эта ночь сблизила Рэма с Кириллом так, как сближает мужиков пьянка. Кирилл проникся к Рэму доверием и познакомил его со своими друзьями рослым и флегматичным Виктором Дорогиным и еврейским мальчиком, чьим кумиром всю жизнь бывает только родная мама, Ильёй Горобчиком. Оба они писали стихи. Оба писали плохие стихи, но не хуже, чем и сам главный редактор «Феникса» Кирилл Ивашов. Ими троими был наполнен первый номер альманаха с жёлтыми картонными обложками, украшенными чёрной птицей с павлиньим хвостом.
– Во втором номере мы поместим настоящую бомбу, – по секрету сообщил Кирилл Рэму. – Тюремные стихи Марии Белой.
– А кто это? – поинтересовался Рэм.
– Ты не слышал о Марии Белой? – удивился Кирилл. – Хотя где ты мог услышать. Она недавно умерла. Трижды её сажали за стихи. Первый раз в конце двадцатых. Потом в тридцать восьмом. В пятьдесят третьем вышла, а через два года её Хрущёв снова упрятал на десять лет. Выпустили старушку досрочно. И то – по болезни. Вернулась на родину, а здесь ни кола, ни двора. Ох, и зла же она была на советскую власть, отнявшую у неё полжизни. Хорошо, взяла её старая подруга юности далёкой. Тоже старуха. У неё и остались тетрадки со стихами Белой. Она собирается отнести их в издательство и потому позволила нам перепечатать на машинке. Но у нас их никогда не издадут.
– А подруга Беловой дала согласие на то, чтобы вы поместили их в альманахе?
– Конечно, мы, чтобы не пугать старушку, ничего ей не говорим. Напечатаем под псевдонимом. Она и не узнает. А потом… – Кирилл замолчал, словно сообразив, что сказал нечто лишнее.
– Что «потом»?
– Потом узнаешь.
– Потом так потом, – как можно равнодушней проговорил Рэм и спросил: – Может, посидим сегодня, раздавим бутылочку? Угощаю по случаю дня «стипы».

Кирилл, как Рэм уже догадался, был поклонником Бахуса и Эрота, и не отказался от заманчивого предложения. К ним присоединились Лилька и Мирка.

Все снова сидели вчетвером на три бутылки «Московской» в хижине Рэма. Распечатав вторую бутылку водки, Рэм чтобы не перебрать, старался только имитировать питие. Кирилл, увлечённый своим красноречием, не замечал подвоха и толковал о том, что вся история человечества – это непрерывная смена принципов.
– То, что общество в определённые исторические периоды считало постоянным и нерушимым, ниспровергалось последующими поколениями и заменялось столь же «нерушимыми и вечными» истинами. И как нам воспринимать наших нынешних идеологов, которых твердят нам: «Это хорошо, а это плохо», «Это морально, а это аморально». Всюду субъективизм, миражи и враньё. Я осмеливаюсь отвергать всё, что мне мешает жить и творить. Я свободная личность, и отражаю в своих стихах тот мир, который я чувствую. Я не хочу ограничивать себя идеологическими и моральными рамками…

К концу второй «полулитры» язык у Кирилла стал заплетаться, но он силился ещё что-то говорить.
– Ну, пишешь, – прервал его речь Рэм, – и что – всё в стол? Это фига в кармане, бунтарь.
– Придёт час, и меня напечатают, – встряхнув головой, ответил Кирилл. – Не здесь, на Западе. Мне уже предложили… Но, тсс, никому… Понял?

К счастью, девочки в этот момент вышли «на двор».

– Понял. Только как туда и кому отправить рукопись? По почте в «Грани» или в «Посев» не пошлёшь.
– Тсс, у меня есть канал… но, тсс… никому… даже Витьке с Илькой… На днях я смотаюсь в столицу… Отвезу рукопись… Хочешь, поедем со мной?
– Поедем, – ответил Рэм. – Если только не передумаешь.

Лилька включила магнитофон и потянула Кирилла танцевать, но тот, едва поднявшись, рухнул ей на руки. Она уложила его на диван и с разочарованием проговорила:
– Опять надрался.

За неимением свободного ложа Рэму пришлось лечь с обеими гостьями в одну постель. Нужно ли говорить о том, что Рэму пришлось обработать обеих девиц. Лилька великодушно согласилась быть второй, и он начал с Мирки…

В назначенное время Рэм пришёл на конспиративную квартиру и коротко доложил Вадиму Фёдоровичу обо всём, что ему удалось узнать об Ивашове и его друзьях, о некоей Марии Беловой и о планах Кирилла каким-то образом переправить свои стихи за границу. Конечно, о пьяных вечеринках с Кириллом и о Лильке с Мирикой он умолчал, как не относящихся к делу.

– Неплохо, совсем неплохо поработал, – похвалил его Вадим Фёдорович. На его неподвижном лице промелькнуло нечто, напоминающее улыбку. – И плохо, что у Ивашова дело зашло так далеко. Говоришь, что о его планах издать стихи за границей он не делился с приятелями, а только с тобой?
– В стремлении к славе он эгоистичен, а я стихов не пишу, – ответил Рэм.
– Что ж, съезди с ним в Москву, посмотри, что там у него за знакомые. Возможно, через кого-то из них он и намеревается переправить свои опусы во вражеские издательства. Но ничего не предпринимай там. Только смотри и слушай, смотри и слушай.

В Москву Рэм с Кириллом отправились в середине декабря. Выйдя из вокзала на морозную площадь, белую от инея, Кирилл позвонил из телефона-автомата, но ему никто не ответил.

– Жаль, если Фрэнка сейчас нет в Москве. Зря прокатались, – сказал он, вешая трубку. – Придётся съездить к Бориным. Пётр должен быть в курсе, где Фрэнк.

Нужная ему квартира находилась недалеко от метро «Фили» в серой пятиэтажке на пятом этаже. На звонок открыла дверь женщина лет тридцати-тридцати пяти в голубом бюстгальтере, под которым прятались скромные холмики, и в чёрных трикотажных трусах, обтягивающие худые ляжки, и на вопрос Кирилла «дома ли Пётр», ответила, будто старым знакомым:
– Входите, снимайте пальто. Пётр дома.

На лице заядлой курильщицы не отразилось ни капли смущения перед нами из-за своего весьма откровенного вида.

Пока приятели раздевались, в прихожую вышел полуголый, в одних трусах, низкорослый мужчина лет сорока с взлохмаченными и, видимо, давно немытыми сальными волосами, ниспадающими ему на плечи. Это, как Рэм сообразил, и был Пётр.

– А, это ты, Кеша, – сказал он и улыбнулся, и сделался похожим на японца. – Давно не заходил. Я, грешным делом, думал, что ты со своими авантюрными планами давно уже ТАМ, – При этих словах мужчина махнул рукой. – Сейчас наших гребут только так. Рудика взяли, Митю, Олю… Вот и мы сидим на чемоданах. Ждём-с…

Квартир состояла из единственной комнаты, которая служила хозяевам и гостиной, и спальной, и кабинетом. У стены, противоположной от окна, стоял разложенный диван со смятой простынёй и скомканным одеялом. У окна стоял письменный стол с пишущей машинкой, из которой торчал лист бумаги, и рядом с нею небольшой приёмник «Сони». По другую стену тянулись от пола до потолка самодельные книжные полки, забитые книгами и журналами до отказа. Книги и журналы неряшливыми стопками лежали и на полу.

– А Фрэнка часто видите? – поинтересовался Кирилл. Рэм уже из его рассказов знал, что Фрэнк – корреспондент какой-то американской газеты, что он отлично говорит по-русски и сочувствует свободомыслящим русским литераторам и художникам.

– Случается заглядывает, но не к нам с Машей. Сюда он не рискует заходить, – ответил Пётр. – В основном все наши нынче тусуются у Никиты Вознюка. У него предки за границей, в его распоряжении дача в Немчиновке. Комитетчики пока не пронюхали про неё. Кстати, сегодня по случаю субботы там вечером открывается небольшая выставка картин наших авангардистов: Кузьмина, Лифанова и Рудько… Конечно, соберётся узкий круг оповещённых. Не исключено, что и Фрэнк пожалует. Мы можем с Машей вас к Никите сопроводить, хотя я сейчас занят и не горю желанием смотреть картинки. Я пишу эссе о событиях, назревающих в Чехословакии. Слышали? Передовая общественность требует реформировать власть, социализма «с человеческим лицом», требует отказаться от безраздельного господства компартии. Появляется свободная, неподцензурная пресса. Возможно, из-за этих событий наши власти начали закручивать гайки потуже.

Пока Пётр говорил, Мария, не обращая внимания на гостей, начала одеваться. Она надела пояс с подвязками, натянула толстые чулки с рваной пяткой на левой ноге и влезла в серовато-зелёный балдахин из какого-то сукна.

– Вот об этом я и пишу, призываю наших правителей отпустить вожжи, пока… – продолжал Пётр. – Но, полагаю, напрасны мои слова…

Мария со словами «пора кейфануть», вынула из кармана балдахина мешочек, напоминающий кисет, взяла папиросу «Беломор», выдула из неё табак и стала набивать опустевшую гильзу каким-то крошевом из кисета. Набив одну, протянула готовую Петру и то же проделала со второй папиросой, потом посмотрела на Рэма и Кирилла и спросила:
– Не желаете, мальчики, курнуть анаши?

Ни Рэм, ни Кирилл желания не изъявили. Мария чиркнула спичкой, дала прикурить Петру, затем прикурила сама.

Они, прикрыв глаза, курили, не обращая внимания на гостей.

– Пожалуй, мы пойдём, – проговорил Кирилл.
– Идите, мальчики, идите, – безразлично ответила Мария. – Только прихлопните дверь…

– Главное мы узнали у этих наркошей, Фрэнк в Москве, – сказал Кирилл, едва мы покинули негостеприимную квартиру. – Если не дозвонюсь до него, махнём в Немчиновку. Я знаю, где находится дача Вознюков.

В Немчиновку приятели приехали вечером. Покинув вагон электрички в числе немногих пассажиров, они спустились с перрона и окунулись в сгустившиеся сумерки. Кирилл остановился и пробормотал:
– Хрен знает, куда в этой темени идти. Ни одного фонаря. Я сюда летом приезжал днём компанией. Кажется, шли в этом направлении.

Он направился в сторону домов следом за опередившей нас группой молодых людей. Они о чём-то разговаривали между собой.

– Вы не подскажете, как пройти на улицу Московскую? – спросил их Кирилл.
– Мы как раз туда и идём, – ответила девушка в дублёнке. – Вам какой дом?
– Номер девять.
– Случайно вы не к Никите? – поинтересовалась девушка.
– К Никите, – ответил Кирилл. 
– И мы к нему. Вы первый раз?
– Нет. Летом я был у него. Но запамятовал дорогу. Мы шли какими-то закоулками.
– Ага, это короткий путь. Сейчас и мы начнём петлять.
– С кем шли? – спросил высокий парень в лохматой шапке, беря Кирилла за локоть.
– С Бориными, с Петром и Марией, – пояснил Кирилл.
– А, этих параноиков знаю.
«Высокий» отпустил Кирилла.

Дача Вознюков оказалась одноэтажным домом, но весьма просторным. По протоптанной в снегу дорожке гости подошли к нему, поднялись на крыльцо.

В доме уже веселились. По крайней мере, откуда-то из его недр до вошедших донеслись звуки твиста или рок-н-ролла. Рэм всегда их различал только по названиям, напечатанным на дисках.

Скинув пальто на кучу уже брошенных на скамью ранее пришедшими гостями, Рэм и Кирилл вошли в комнату. В ней они увидели хаотическое нагромождение книг, лежащих стопками в углу, батареи бутылок с водкой и десяток гранённых стаканов. Рядом с ними в одном большом тазу лежали горой наваленные солёные огурцы, во втором – квашеная капуста. Гости, закусывая водку, и то, и другое брали прямо руками, отламывали куски от буханок чёрного хлеба. Тут же были яблоки и груши в картонной коробке.

Гости, их было не так много, человек пятнадцать, разглядывали повешенные на стены картины в грубых рамах.

Из магнитофона, так же стоявшего на полу, вырывался гром электрогитар и хриплые голоса певцов. Под них две пары тёрлись друг о друга в любовном экстазе. Одна из девиц, спустив верхнюю часть своего рубища и оголив груди, держала в руках стакан и пыталась подпевать магнитофону скверным визгливым голосом.

«Высокий», сбросив пальто, оказался в каком-то грязно-зелёном лапсердаке, и сделался похожим на большого кузнечика. Он подошёл к двум бородачам. Один из них был в красно-чёрном свитере и штанах непонятного покроя, на втором было надето нечто вроде моряцкого бушлата, надетого прямо на тельняшку, и мятые брюки, заправленные в кирзовые сапоги.

– В свитере Кузьмин, в бушлате и сапогах – Лифанов, – прошептала неожиданно взявшая Рэма под руку девушка, стриженная «под мальчика» и одетая в платье, похоже, из рыбацкой сети, под которым был лишь телесного цвета лифчик туго наполненный женской плотью и розовые панталоны, отчего она казалась совсем голой. Правда, поверх всего на ней была накинута белая пуховая шаль, в которую она куталась.

– А вроде должен быть ещё третий, как его… – сказал Рэм.
– Ты имеешь в виду Рудько? – улыбнулась девушка. – Рудько я. Светлана.
– Вы?.. Ты?.. – удивился Рэм и тоже представился: – Рэм.
Светлана взяла меня под руку.
– Странное у вас имя, – сказала Светлана.
– Родители виноваты, – смущённо ответил Рэм. – Оно расшифровывается как Революция, Электрификация, Москва или Маркс.
– Ничего, бывает и хуже, – улыбнулась Светлана. – Ты мне симпатичен и с таким именем. Пойдём, я покажу тебе мои картинки.

Она провела Рэма в соседнюю комнату, в которой тоже на стенах висели картины. Больше в ней ничего не было, если не считать стоящего в одном углу пианино и фикуса в кадке в противоположном. Видимо, организаторы выставки решили их не трогать из-за громоздкости и тяжести. На них толстым слоем лежала серая пыль.

– Вот, это моё, – сказала Светлана, указав на три картины размером приблизительно в газетный лист.

Тематика их была подстать наряду создательницы, почти морская. На одной из них была изображена вскрытая банка со шпротами, ломоть чёрного хлеба, стакан, на заднем плане бутылка с наклейкой «Московская». Со второй картины на меня сквозь рыбацкую сеть, словно сквозь тюремную решётку смотрели хитрые глаза мужика. Во рту у него дымилась зажатая зубами «беломорина». С третьей на меня смотрела сама Светлана в том же, так называемом, платье из рыбацкой сети, только без лифчика и панталон.

– Если у неё действительно такие сиси, как на автопортрете, хотел бы я пощупать их, – подумал Рэм и невольно скосил глаза на Светлану.
– Я ничего не приукрасила, – словно прочитав его мысли, проговорила девушка. – Только в последнее время я стала сбривать эти заросли с лобка.

Такая откровенность девушки, о существовании которой пять минут он и не подозревал, ошеломила Рэма. А та, заглянув ему в глаза, спросила:
– Тебе нравятся мои картинки?
– Да, нравятся. Особенно… твой автопортрет.
– Спасибо, – отозвалась Светлана и, обхватив руками голову Рэма, поцеловала его. Рэм невольно обнял девушку левой рукой, а ладонь правой прижал к её груди. Светлана оторвалась от его губ и, прерывисто задышав, прошептала: – Не спеши… Потом… Успеем...

Картины Кузьмина изображали какие-то грязные городские закоулки и помойки.
– Это моя помоечная серия, – хрипловатым голосом пояснил Рэму, подошедший автор, обдав Рэма водочным перегаром и чесноком.

Картины Лифанова оказались обычной абстракцией, грязными пятнами на картоне.

Гости, вкусившие водочки в первой комнате, войдя во вторую некоторое время разглядывали картины, висевшие здесь. Мужики дольше всего задерживались у автопортрета Светланы. Кто-то даже погладил изображённые груди. Один хипповатого вида со спутанной светлой бородкой подошёл к Светлане и похлопал её по плечу со словами: «Браво, детка!.. Смело!..».

В стороне от картин дискутировали трое мужчин. Рэм обратил внимание на молодого мужчину, похожего на иностранца, гладко выбритого и модно подстриженного в джинсовой куртке и джинсах. На груди его висела японская фотокамера. Они что-то говорили о власти партократии и извечной силе частной инициативы. «Выступал» больше «иностранец». С лёгким прибалтийским акцентом он, словно вдалбливал своим оппонентам в головы, то, что в государстве, где царит диктатура, застрельщиком перемен ныне бывает студенческая молодежь, что она считает себя ответственной за будущее, стремится к активной деятельности, занимая при этом позицию против догм, утвержденных правящими элитами: во всём цивилизованном мире они, молодые люди, – антифашисты, антиимпериалисты и антикоммунисты… Упомянул он что-то и о Чехословакии, в которой назревают какие-то события, направленные на модернизацию социализма.

К ним устремился Кирилл. Он что-то тихо сказал «иностранцу». Тот кивнул головой и, обняв за плечи, повёл Кирилла из комнаты.

Гости постепенно надирались. Кто-то уже лёг прямо на пол, ибо ни диванов, ни кроватей, ни каких-либо других лежаков, кроме домотканых дорожек, в доме не имелось.

– Обними меня, – вдруг проговорила Светлана. – Разве ты не чуешь, я уже истекаю от желания… Я, увидев тебя, решила, что мы с тобой сегодня же займёмся любовью.

Рэм, польщенный словами девушки, обнял её. Она прижалась ко нему и, запрокинув голову, потребовала:
– Целуй, целуй меня…

В это время кто-то выключил свет, и комната погрузилась в кромешную тьму. Послышалось повизгивание девушек и шорох одежд. Недолго думая, Рэм повалил Светлану на пол и потянул книзу её панталоны. Она принялась расстёгивать его брюки… 

…Ранним утром Рэм и Кирилл, оставив гостеприимный дом в Немчиновке с его ещё спящими гостями, возвращались в морозной электричке в Москву. Приятелям нужно было поспеть на поезд, чтобы успеть вернуться в Энск и не прогуливать лишний день занятий в университете.

– Ну, разговаривал с Фрэнком? – поинтересовался Рэм у Кирилла.
– Видел, поговорил. В бумаге, он сказал, через границу рукописи перевозить опасно и попросил, чтобы я переснял их на фотоплёнку и до середины марта доставил ему. В конце марта он собирается съездить в Европу, заодно и передаст мои стихи и стихи Белой знакомому издателю. Только нужно достать где-то фотоаппарат.
– У меня есть камера, «Зенит» – ответил Рэм.

– Значит, Фрэнк Томпсон… – выслушав отчёт Рэма, проговорил Вадим Фёдорович. – И речи он ведёт опасные. Хочет у нас, в СССР, устроить вторую Чехословакию, где сейчас орудуют демагоги различных мастей, пытающиеся сбить народ с избранного курса. Ну да ничего у них не выйдет.

Рэм продолжал встречаться с Ивашовым. В середине марта Кирилл засобирался в Москву, но тут его вызвали в «серый дом». Побывав там, Кирилл поскучнел.
– Пригрозили, что посадят, если буду продолжать свою враждебную деятельность, – пожаловался он Рэму. – Произвол в действии. Но я добьюсь своего.

– Ивашов в Москву не поедет, – сказал Вадим Фёдорович Рэму. – Вместо него поедешь ты. Встретишься с Томпсоном и передашь ему плёнки от Ивашова. Скажешь, что Ивашов сломал ногу и лежит в госпитале. 
– А что будет с Кириллом? – поинтересовался Рэм.
– С ним будет разбираться комсомольская организация. Но позднее, – ответил Вадим Фёдорович. – За всё нужно платить.

Рэм позвонил Фрэнку. Они встретились с ним у входа в метро «Площадь революции».
Фрэнк подошёл к Рэму, выслушал почему не приехал Кирилл и, не вынимая рук из карманов, негромко сказал:

– Хорошо. Оставишь материалы в автоматической камере хранения на Ярославском вокзале. Номер камеры 218. Шифр 9091. Положишь материалы, закроешь и наберёшь шифр 1909. Запомнил?

Сказав это, он направился в сторону «Метрополя». Рэм поехал на Ярославский вокзал и сделал всё, как приказал Фрэнк.

Прошло около месяца, и Вадим Фёдорович сообщил Рэму, что Томпсон был задержан нашими органами с поличным, изобличён в антисоветской деятельности и теперь ждёт суда.

– Его задачей было проведение идеологической обработки неустойчивых молодых людей, настраивание их против советской власти, против партии и комсомола, – сказал он и добавил: – В том, что мы не дали ему развернуться в полную силу есть и твоя заслуга, Рэм.

В июне Рэм успешно сдал экзамены. Получив диплом, он собирался ехать по распределению в Вологодскую область преподавать английский язык в школе. Незадолго до отъезда вечером ему позвонил домой Вадим Фёдорович, чего он раньше никогда не делал, и попросил завтра же в одиннадцать часов зайти в Управление в кабинет номер 317.

В кабинете, не очень большом, с обычным двухтумбовым канцелярским столом, с сейфом в углу, с кожаным диваном у стены, с портретами Ленина и Дзержинского, кроме Вадима Фёдоровича, сидевшего на диване, Рэм увидел пожилого мужчину. Это и был полковник Карпов. Он сидел за столом.

Дав знак Рэму сесть в кресло у стола, он поздравил его с получением диплома и предложил ему вместо учительства поступить на службу в органы государственной безопасности. 

После недолгого раздумья, Рэм согласился, и вскоре оказался в Москве на курсах, где ему предстояло овладевать «шпионским ремеслом».



© Copyright: Лев Казанцев-Куртен, 2014

Регистрационный номер №0217023

от 26 мая 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0217023 выдан для произведения:
 
(окончание)


  Эта ночь сблизила Рэма с Кириллом так, как сближает мужиков пьянка. Кирилл проникся к Рэму доверием и познакомил его со своими друзьями рослым и флегматичным Виктором Дорогиным и еврейским мальчиком, чьим кумиром всю жизнь бывает только родная мама, Ильёй Горобчиком. Оба они писали стихи. Оба писали плохие стихи, но не хуже, чем и сам главный редактор «Феникса» Кирилл Ивашов. Ими троими был наполнен первый номер альманаха с жёлтыми картонными обложками, украшенными чёрной птицей с павлиньим хвостом.
– Во втором номере мы поместим настоящую бомбу, – по секрету сообщил Кирилл Рэму. – Тюремные стихи Марии Белой.
– А кто это? – поинтересовался Рэм.
– Ты не слышал о Марии Белой? – удивился Кирилл. – Хотя где ты мог услышать. Она недавно умерла. Трижды её сажали за стихи. Первый раз в конце двадцатых. Потом в тридцать восьмом. В пятьдесят третьем вышла, а через два года её Хрущёв снова упрятал на десять лет. Выпустили старушку досрочно. И то – по болезни. Вернулась на родину, а здесь ни кола, ни двора. Ох, и зла же она была на советскую власть, отнявшую у неё полжизни. Хорошо, взяла её старая подруга юности далёкой. Тоже старуха. У неё и остались тетрадки со стихами Белой. Она собирается отнести их в издательство и потому позволила нам перепечатать на машинке. Но у нас их никогда не издадут.
– А подруга Беловой дала согласие на то, чтобы вы поместили их в альманахе?
– Конечно, мы, чтобы не пугать старушку, ничего ей не говорим. Напечатаем под псевдонимом. Она и не узнает. А потом… – Кирилл замолчал, словно сообразив, что сказал нечто лишнее.
– Что «потом»?
– Потом узнаешь.
– Потом так потом, – как можно равнодушней проговорил Рэм и спросил: – Может, посидим сегодня, раздавим бутылочку? Угощаю по случаю дня «стипы».

Кирилл, как Рэм уже догадался, был поклонником Бахуса и Эрота, и не отказался от заманчивого предложения. К ним присоединились Лилька и Мирка.

Все снова сидели вчетвером на три бутылки «Московской» в хижине Рэма. Распечатав вторую бутылку водки, Рэм чтобы не перебрать, старался только имитировать питие. Кирилл, увлечённый своим красноречием, не замечал подвоха и толковал о том, что вся история человечества – это непрерывная смена принципов.
– То, что общество в определённые исторические периоды постоянным и нерушимым, ниспровергалось последующими поколениями и заменялось столь же «нерушимыми и вечными» истинами. И как нам воспринимать наших нынешних идеологов, которых твердят нам: «Это хорошо, а это плохо», «Это морально, а это аморально». Всюду субъективизм, миражи и враньё. Я осмеливаюсь отвергать всё, что мне мешает жить и творить. Я свободная личность, и отражаю в своих стихах тот мир, который я чувствую. Я не хочу ограничивать себя идеологическими и моральными рамками…

К концу второй «полулитры» язык у Кирилла стал заплетаться, но он силился ещё что-то говорить.
– Ну, пишешь, – прервал его речь Рэм, – и что – всё в стол? Это фига в кармане, бунтарь.
– Придёт час, и меня напечатают, – встряхнув головой, ответил Кирилл. – Не здесь, на Западе. Мне уже предложили… Но, тсс, никому… Понял?

К счастью, девочки в этот момент вышли «на двор».

– Понял. Только как туда и кому отправить рукопись? По почте в «Грани» или в «Посев» не пошлёшь.
– Тсс, у меня есть канал… но, тсс… никому… даже Витьке с Илькой… На днях я смотаюсь в столицу… Отвезу рукопись… Хочешь, поедем со мной?
– Поедем, – ответил Рэм. – Если только не передумаешь.

Лилька включила магнитофон и потянула Кирилла танцевать, но тот, едва поднявшись, рухнул ей на руки. Она уложила его на диван и с разочарованием проговорила:
– Опять надрался.

За неимением свободного ложа Рэму пришлось лечь с обеими гостьями в одну постель. Нужно ли говорить о том, что Рэму пришлось обработать обеих девиц. Лилька великодушно согласилась быть второй, и он начал с Мирки…

В назначенное время Рэм пришёл на конспиративную квартиру и коротко доложил Вадиму Фёдоровичу обо всём, что ему удалось узнать об Ивашове и его друзьях, о некоей Марии Беловой и о планах Кирилла каким-то образом переправить свои стихи за границу. Конечно, о пьяных вечеринках с Кириллом и о Лильке с Мирикой он умолчал, как не относящихся к делу.

– Неплохо, совсем неплохо поработал, – похвалил его Вадим Фёдорович. На его неподвижном лице промелькнуло нечто, напоминающее улыбку. – И плохо, что у Ивашова дело зашло так далеко. Говоришь, что о его планах издать стихи за границей он не делился с приятелями, а только с тобой?
– В стремлении к славе он эгоистичен, а я стихов не пишу, – ответил Рэм.
– Что ж, съезди с ним в Москву, посмотри, что там у него за знакомые. Возможно, через кого-то из них он и намеревается переправить свои опусы во вражеские издательства. Но ничего не предпринимай там. Только смотри и слушай, смотри и слушай.

В Москву Рэм с Кириллом отправились в середине декабря. Выйдя из вокзала на морозную площадь, белую от инея, Кирилл позвонил из телефона-автомата, но ему никто не ответил.

– Жаль, если Фрэнка сейчас нет в Москве. Зря прокатались, – сказал он, вешая трубку. – Придётся съездить к Бориным. Пётр должен быть в курсе, где Фрэнк.

Нужная ему квартира находилась недалеко от метро «Фили» в серой пятиэтажке на пятом этаже. На звонок открыла дверь женщина лет тридцати-тридцати пяти в голубом бюстгальтере, под которым прятались скромные холмики, и в чёрных трикотажных трусах, обтягивающие худые ляжки, и на вопрос Кирилла «дома ли Пётр», ответила, будто старым знакомым:
– Входите, снимайте пальто. Пётр дома.

На лице заядлой курильщицы не отразилось ни капли смущения перед нами из-за своего весьма откровенного вида.

Пока приятели раздевались, в прихожую вышел полуголый, в одних трусах, низкорослый мужчина лет с взлохмаченными и, видимо, давно немытыми сальными волосами, ниспадающими ему на плечи. Это, как Рэм сообразил, и был Пётр.

– А, это ты, Кеша, – сказал он и улыбнулся, и сделался похожим на японца. – Давно не заходил. Я, грешным делом, думал, что ты со своими авантюрными планами давно уже ТАМ, – При этих словах мужчина махнул рукой. – Сейчас наших гребут только так. Рудика взяли, Митю, Олю… Вот и мы сидим на чемоданах. Ждём-с…

Квартир состояла из единственной комнаты, которая служила хозяевами и гостиной, и спальной, и кабинетом. У стены, противоположной от окна, стоял разложенный диван со смятой простынёй и скомканным одеялом. У окна стоял письменный стол с пишущей машинкой, из которой торчал лист бумаги, и рядом с нею небольшой приёмник «Сони». По другую стену тянулись от пола до потолка самодельные книжные полки, забитые книгами и журналами до отказа. Книги и журналы неряшливыми стопками лежали и на полу.

– А Фрэнка часто видите? – поинтересовался Кирилл. Рэм уже из его рассказов знал, что Фрэнк – корреспондент какой-то американской газеты, что он отлично говорит по-русски и сочувствует свободомыслящим русским литераторам и художникам.

– Случается заглядывает, но не к нам с Машей. Сюда он не рискует заходить, – ответил Пётр. – В основном все наши нынче тусуются у Никиты Вознюка. У него предки за границей, в его распоряжении дача в Немчиновке. Комитетчики пока не пронюхали про неё. Кстати, сегодня по случаю субботы там вечером открывается небольшая выставка картин наших авангардистов: Кузьмина, Лифанова и Рудько… Конечно, соберётся узкий круг оповещённых. Не исключено, что и Фрэнк пожалует. Мы можем с Машей вас к Никите сопроводить, хотя я сейчас занят и не горю желанием смотреть картинки. Я пишу эссе о событиях, назревающих в Чехословакии. Слышали? Передовая общественность требует реформировать власть, социализма «с человеческим лицом», требует отказаться от безраздельного господства компартии. Появляется свободная, неподцензурная пресса. Возможно, из-за этих событий наши власти начали закручивать гайки потуже.

Пока Пётр говорил, Мария, не обращая внимания на гостей, начала одеваться. Она надела пояс с подвязками, натянула толстые чулки с рваной пяткой на левой ноге и влезла в серовато-зелёный балдахин из какого-то сукна.

– Вот об этом я и пишу, призываю наших правителей отпустить вожжи, пока… – продолжал Пётр. – Но, полагаю, напрасны мои слова…

Мария со словами «пора кейфануть», вынула из кармана балдахина мешочек, напоминающий кисет, взяла папиросу «Беломор», выдула из неё табак и стала набивать опустевшую гильзу каким-то крошевом из кисета. Набив одну, протянула готовую Петру и то же проделала со второй папиросой, потом посмотрела на Рэма и Кирилла и спросила:
– Не желаете, мальчики, курнуть анаши?

Ни Рэм, ни Кирилл желания не изъявили. Мария чиркнула спичкой, дала прикурить Петру, затем прикурила сама.

Они, прикрыв глаза, курили, не обращая внимания на гостей.

– Пожалуй, мы пойдём, – проговорил Кирилл.
– Идите, мальчики, идите, – безразлично ответила Мария. – Только прихлопните дверь…

– Главное мы узнали у этих наркошей, Фрэнк в Москве, – сказал Кирилл, едва мы покинули негостеприимную квартиру. – Если не дозвонюсь до него, махнём в Немчиновку. Я знаю, где находится дача Вознюков.

В Немчиновку приятели приехали вечером. Покинув вагон электрички в числе немногих пассажиров, они в спустились с перрона и окунулись в сгустившиеся сумерки. Кирилл остановился и пробормотал:
– Хрен знает, куда в этой темени идти. Ни одного фонаря. Я сюда летом приезжал днём компанией. Кажется, шли в этом направлении.

Он направился в сторону домов следом за опередившей нас группой молодых людей. Они о чём-то разговаривали между собой.

– Вы не подскажете, как пройти на улицу Московскую? – спросил их Кирилл.
– Мы как раз туда и идём, – ответила девушка в дублёнке. – Вам какой дом?
– Номер девять.
– Случайно вы не к Никите? – поинтересовалась девушка.
– К Никите, – ответил Кирилл. 
– И мы к нему. Вы первый раз?
– Нет. Летом я был у него. Но запамятовал дорогу. Мы шли какими-то закоулками.
– Ага, это короткий путь. Сейчас и мы начнём петлять.
– С кем шли? – спросил высокий парень в лохматой шапке, беря Кирилла за локоть.
– С Бориными, с Петром и Марией, – пояснил Кирилл.
– А, этих параноиков знаю.
«Высокий» отпустил Кирилла.

Дача Вознюков оказалась одноэтажным домом, но весьма просторным. По протоптанной в снегу дорожке гости подошли к нему, поднялись на крыльцо.

В доме уже веселились. По крайней мере, откуда-то из его недр до вошедших донеслись звуки твиста или рок-н-ролла. Рэм всегда их различал только по названиям, напечатанным на дисках.

Скинув пальто на кучу уже брошенных на скамью ранее пришедшими гостями, Рэм и Кирилл вошли в комнату. В ней они увидели хаотическое нагромождение книг, лежащих стопками в углу, батареи бутылок с водкой и десяток гранённых стаканов. Рядом с ними в одном большом тазу лежали горой наваленные солёные огурцы, во втором – квашеная капуста. Гости, закусывая водку, и то, и другое брали прямо руками, отламывали куски от буханок чёрного хлеба. Тут же были яблоки и груши в картонной коробке.

Гости, их было не так много, человек пятнадцать, разглядывали повешенные на стены картины в грубых рамах.

Из магнитофона, так же стоявшего на полу, вырывался гром электрогитар и хриплые голоса певцов. Под них две пары тёрлись друг о друга в любовном экстазе. Одна из девиц, спустив верхнюю часть своего рубища и оголив груди, держала в руках стакан и пыталась подпевать магнитофону скверным визгливым голосом.

«Высокий», сбросив пальто, оказался в каком-то грязно-зелёном лапсердаке, и сделался похожим на большого кузнечика. Он подошёл к двум бородачам. Один из них был в красно-чёрном свитере и штанах непонятного покроя, на втором было надето нечто вроде моряцкого бушлата, надетого прямо на тельняшку, и мятые брюки, заправленные в кирзовые сапоги.

– В свитере Кузьмин, в бушлате и сапогах – Лифанов, – прошептала неожиданно взявшая Рэма под руку девушка, стриженная «под мальчика» и одетая в платье, похоже, из рыбацкой сети, под которым был лишь телесного цвета лифчик туго наполненный женской плотью и розовые панталоны, отчего она казалась совсем голой. Правда, поверх всего на ней была накинута белая пуховая шаль, в которую она куталась.

– А вроде должен быть ещё третий, как его… – сказал Рэм.
– Ты имеешь в виду Рудько? – улыбнулась девушка. – Рудько я. Светлана.
– Вы?.. Ты?.. – удивился Рэм и тоже представился: – Рэм.
Светлана взяла меня под руку.
– Странное у вас имя, – сказала Светлана.
– Родители виноваты, – смущённо ответил Рэм. – Оно расшифровывается как Революция, Электрификация, Москва или Маркс.
– Ничего, бывает и хуже, – улыбнулась Светлана. – Ты мне симпатичен и с таким именем. Пойдём, я покажу тебе мои картинки.

Она провела Рэма в соседнюю комнату, в которой тоже на стенах висели картины. Больше в ней ничего не было, если не считать стоящего в углу пианино и фикуса в кадке в противоположном углу, и пианино. Видимо, организаторы выставки решили их не трогать из-за громоздкости и тяжести. На них толстым слоем лежала серая пыль.

– Вот, это моё, – сказала Светлана, указав на три картины размером приблизительно в газетный лист.

Тематика их была подстать наряду создательницы, почти морская. На одной из них была изображена вскрытая банка со шпротами, ломоть чёрного хлеба, стакан, на заднем плане бутылка с наклейкой «Московская». Со второй картины на меня сквозь рыбацкую сеть, словно сквозь тюремную решётку смотрели хитрые глаза мужика. Во рту у него дымилась зажатая зубами «беломорина». С третьей на меня смотрела сама Светлана в том же, так называемом, платье из рыбацкой сети, только без лифчика и панталон.

– Если у неё действительно такие сиси, как на автопортрете, хотел бы я пощупать их, – подумал Рэм и невольно скосил глаза на Светлану.
– Я ничего не приукрасила, – словно прочитав его мысли, проговорила девушка. – Только в последнее время я стала сбривать эти заросли с лобка.

Такая откровенность девушки, о существовании которой пять минут он и не подозревал, ошеломила Рэма. А та, заглянув ему в глаза, спросила:
– Тебе нравятся мои картинки?
– Да, нравятся. Особенно… твой автопортрет.
– Спасибо, – отозвалась Светлана и, обхватив руками голову Рэма, поцеловала его. Рэм невольно обнял девушку левой рукой, а ладонь правой прижал к её груди. Светлана оторвалась от его губ и, прерывисто задышав, прошептала: – Не спеши… Потом… Успеем...

Картины Кузьмина изображали какие-то грязные городские закоулки и помойки.
– Это моя помоечная серия, – хрипловатым голосом пояснил Рэму, подошедший автор, обдав Рэма водочным перегаром и чесноком.

Картины Лифанова оказались обычной абстракцией, грязными пятнами на картоне.

Гости, вкусившие водочки в первой комнате, войдя во вторую некоторое время разглядывали картины, висевшие здесь. Мужики дольше всего задерживались у автопортрета Светланы. Кто-то даже погладил изображённые груди. Один хипповатого вида со спутанной светлой бородкой подошёл к Светлане и похлопал её по плечу со словами: «Браво, детка!.. Смело!..».

В стороне от картин дискутировали трое мужчин. Рэм обратил внимание на молодого мужчину, похожего на иностранца, гладко выбритого и модно подстриженного в джинсовой куртке и джинсах. На груди его висела японская фотокамера. Они что-то говорили о власти партократии и извечной силе частной инициативы. «Выступал» больше «иностранец». С лёгким прибалтийским акцентом он, словно вдалбливал своим оппонентам в головы, то, что в государстве, где царит диктатура, застрельщиком перемен ныне бывает студенческая молодежь, что она считает себя ответственной за будущее, стремится к активной деятельности, занимая при этом позицию против догм, утвержденных правящими элитами: во всём цивилизованном мире они, молодые люди, – антифашисты, антиимпериалисты и антикоммунисты… Упомянул он что-то и о Чехословакии, в которой назревают какие-то события, направленные на модернизацию социализма.

К ним устремился Кирилл. Он что-то тихо сказал «иностранцу». Тот кивнул головой и, обняв за плечи, повёл Кирилла из комнаты.

Гости постепенно надирались. Кто-то уже лёг прямо на пол, ибо ни диванов, ни кроватей, ни каких-либо других лежаков, кроме домотканых дорожек, в доме не имелось.

– Обними меня, – вдруг проговорила Светлана. – Разве ты не чуешь, я уже истекаю от желания… Я, увидев тебя, решила, что мы с тобой сегодня же займёмся любовью.

Рэм, польщенный словами девушки, обнял её. Она прижалась ко нему и, запрокинув голову, потребовала:
– Целуй, целуй меня…

В это время кто-то выключил свет, и комната погрузилась в кромешную тьму. Послышалось повизгивание девушек и шорох одежд. Недолго думая, Рэм повалил Светлану на пол и потянул книзу её панталоны. Она принялась расстёгивать его брюки… 

…Ранним утром Рэм и Кирилл, оставив гостеприимный дом в Немчиновке с его ещё спящими гостями, возвращались в морозной электричке в Москву. Приятелям нужно было поспеть на поезд, чтобы успеть вернуться в Энск и не прогуливать лишний день занятий в университете.

– Ну, разговаривал с Фрэнком? – поинтересовался Рэм у Кирилла.
– Видел, поговорил. В бумаге, он сказал, через границу рукописи перевозить опасно и попросил, чтобы я переснял их на фотоплёнку и до середины марта доставил ему. В конце марта он собирается съездить в Европу, заодно и передаст мои стихи и стихи Белой знакомому издателю. Только нужно достать где-то фотоаппарат.
– У меня есть камера, «Зенит» – ответил Рэм.

– Значит, Фрэнк Томпсон… – выслушав отчёт Рэма, проговорил Вадим Фёдорович. – И речи он ведёт опасные. Хочет у нас, в СССР, устроить вторую Чехословакию, где сейчас орудуют демагоги различных мастей, пытающиеся сбить народ с избранного курса. Ну да ничего у них не выйдет.

Рэм продолжал встречаться с Ивашовым. В середине марта Кирилл засобирался в Москву, но тут его вызвали в «серый дом». Побывав там, Кирилл поскучнел.
– Пригрозили, что посадят, если буду продолжать свою враждебную деятельность, – пожаловался он Рэму. – Произвол в действии. Но я добьюсь своего.

– Ивашов в Москву не поедет, – сказал Вадим Фёдорович Рэму. – Вместо него поедешь ты. Встретишься с Томпсоном и передашь ему плёнки от Ивашова. Скажешь, что Ивашов сломал ногу и лежит в госпитале. 
– А что будет с Кириллом? – поинтересовался Рэм.
– С ним будет разбираться комсомольская организация. Но позднее, – ответил Вадим Фёдорович. – За всё нужно платить.

Рэм позвонил Фрэнку. Они встретились с ним у входа в метро «Площадь революции».
Фрэнк подошёл к Рэму, выслушал почему не приехал Кирилл и, не вынимая рук из карманов, негромко сказал:

– Хорошо. Оставишь материалы в автоматической камере хранения на Ярославском вокзале. Номер камеры 218. Шифр 9091. Положишь материалы, закроешь и наберёшь шифр 1909. Запомнил?

Сказав это, он направился в сторону «Метрополя». Рэм поехал на Ярославский вокзал и сделал всё, как приказал Фрэнк.

Прошло около месяца, и Вадим Фёдорович сообщил Рэму, что Томпсон был задержан нашими органами с поличным, изобличён в антисоветской деятельности и теперь ждёт суда.

– Его задачей было проведение идеологической обработки неустойчивых молодых людей, настраивание их против советской власти, против партии и комсомола, – сказал он и добавил: – В том, что мы не дали ему развернуться в полную силу есть и твоя заслуга, Рэм.

В июне Рэм успешно сдал экзамены. Получив диплом, он собирался ехать по распределению в Вологодскую область преподавать английский язык в школе. Незадолго до отъезда вечером ему позвонил домой Вадим Фёдорович, чего он раньше никогда не делал, и попросил завтра же в одиннадцать часов зайти в Управление в кабинет номер 317.

В кабинете, не очень большом, с обычным двухтумбовым канцелярским столом, с сейфом в углу, с кожаным диваном у стены, с портретами Ленина и Дзержинского, кроме Вадима Фёдоровича, сидевшего на диване, Рэм увидел пожилого мужчину. Это и был полковник Карпов. Он сидел за столом.

Дав знак Рэму сесть в кресло у стола, он поздравил его с получением диплома и предложил ему вместо учительства поступить на службу в органы государственной безопасности. 

После недолгого раздумья, Рэм согласился, и вскоре оказался в Москве на курсах, где ему предстояло овладевать «шпионским ремеслом».



Рейтинг: +3 341 просмотр
Комментарии (4)
Алла Иванова # 27 мая 2014 в 18:13 +1
Идеологическая обработка молодёжи - старый приём,а как работает в наше время...Украину хоть взять.Классный рассказ osenpar2 040a6efb898eeececd6a4cf582d6dca6
Лев Казанцев-Куртен # 27 мая 2014 в 18:21 +1
Обрабатывать нашу молодёжь начали с конца 50-х. Немалая роль этой обработки в событиях конца 80-х и развала СССР.
К этому времени идеологическое воздействие КПСС упало до 0. А вот идеи "свободы", "прав личности", "личного благополучия"
стали привлекать наше поколение. Нам казалось, что мы в тисках партийных догм и не знали, что на "благополучном" Западе
тиски и давление на личность того сильнее. Причём там давили на аморальную сторону, на ниспровержение евангельских заповедей. Толпу это привлекало да и сейчас манит. Особенно молодых и неискушённых в обмане. У нас это приостановилось, когда Путин поприжал олигархов, коим нужен не народ, а быдло, а вот на Украине олигархам удалось из народа воспитать быдло.

Спасибо за замеченные ошибки, Алла. Исправил.
Александр Внуков # 28 мая 2014 в 16:02 +2
Хорошая работа, Лёва, поздравляю!
Лев Казанцев-Куртен # 28 мая 2014 в 16:29 +1
Спасибо, Александр. Рад. оценке.
 
Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
133
95
89
80
76
​Я И ТЫ 7 декабря 2017 (Эльвира Ищенко)
76
76
73
68
66
64
64
63
63
62
Перчатка 19 ноября 2017 (Виктор Лидин)
58
56
Сказка 11 декабря 2017 (Нина Колганова)
55
55
55
54
53
53
52
52
49
47
43
Синички 20 ноября 2017 (Тая Кузмина)
40
36