ГлавнаяПрозаЭссе и статьиМемуары → Годы армейские

Годы армейские

3 ноября 2014 - Александр Шатеев
article250310.jpg

 
1
 
     В армию я ушёл 18 апреля 1978 года, закончив Тульский электромеханический техникум. До этого 25 февраля состоялась защита диплома, а 11 марта мы всей группой отметили окончание учёбы в ресторане «Дружба» и получили распределение на работу. Мне предстояло работать в течение двух лет  в Калининской (ныне Тверской) области в небольшом городке Западная Двина. Техникум наш принадлежал Министерству бытового обслуживания населения, а потому, и отрабатывать мне предстояло в мастерской по ремонту бытовой техники. Надо сказать, что распределение для нас, мальчишек, было весьма условным, и никто не  придавал этому большого значения – со дня на день все ждали повесток из военкомата. Мне надлежало прибыть в Западную Двину 1-го апреля, но, тем не менее, 23-го марта устроился на работу на Тульский завод «Прибой», производящий, главным образом, наушники и микрофоны. Перед службой надо было поработать и для того, чтобы армию засчитали в трудовой стаж (так советовала мне мать), да и получить двухнедельное выходное пособие при увольнении в связи с призывом в СА тоже было не лишним.
     Мои друзья, одногруппники, один за другим получали заветную бумажку из военкомата, сдавали направление на работу обратно в учебную часть техникума и в назначенный день являлись с вещами в свои военкоматы, а я всё ждал и не мог дождаться, когда же гонец принесёт и мне желанную повестку. Время шло, военкомат молчал, и я даже немного запаниковал – ведь в любой день из Западной Двины могли прислать в техникум запрос, почему, мол, ваш выпускник не явился по месту работы? Терпению моему пришёл конец, и я попросил отца зайти в военкомат и поинтересоваться, не получилось ли какого-нибудь недоразумения в отношении меня, не затерялось ли моё личное дело? Надо сказать, что мой отец, офицер-пограничник, после увольнения из армии, работал в оборонном НИИ и каждый день по пути на работу проходил мимо Зареченского райвоенкомата г. Тулы. И вот в один прекрасный день он сам лично доставил повестку – где мне предписывалось 18 апреля 1978 года в 6 часов утра явиться к воротам военкомата, имея при себе необходимый минимум вещей, указанных на обороте повестки.
     Итак, 18 апреля, весенним солнечным утром я в сопровождении родителей и братьев с вещмешком за спиной пешком отправился к военкомату (он находился в двух троллейбусных остановках от нашего дома). Моё сердце было наполнено чем-то волнительно радостным, каким-то головокружительным томлением встречи с ещё незнакомым мне миром!
     От военкомата нас, человек десять призывников, повезли на старом (ещё «носатом») ПАЗике на стрижку. Парикмахерская находилась недалеко, в двух кварталах от военкомата, в старом здании на берегу Упы. Дорога заняла всего минут пять, не больше. Когда приехали, парикмахера ещё не было, пришлось ждать. Но вот он пришёл и с извинениями за опоздание открыл дверь. Во время стрижки мои волосы и ещё  двух-трёх человек парикмахер аккуратно складывал в коробочку, а не сбрасывал на пол, как остальные. Я так понял, что он собирается из них сделать какие-нибудь шиньоны или что-то в этом роде. Удивительно, никогда не подозревал, что мои волосы имеют какую-то ценность! Я вообще любил короткую стрижку, а когда постригли «под ноль» – ощутил такую необыкновенную лёгкость!
     Когда со стрижкой было покончено, нас повезли на сборный пункт. В Туле он находился (да и сейчас находится, должно быть) около Московского вокзала. Пункт кишел как муравейник. Мы, новобранцы, только и успевали вертеть головой: туда-сюда сновали «покупатели» – офицеры, прибывшие за пополнением. То пограничника увидим, то моряка, то танкиста. Каждый думал, наверное, тогда так же, как и я: «А вдруг именно в эту команду я попаду, к этому офицеру?». У тех в руках были стопки карточек призывников и порой они прямо на ходу обменивались ими. Так при мне один из «покупателей» метался от одного офицера к другому и с тоской в глазах умолял: «Помогите, ради бога! Нужен киномеханик… Меняю повара на киномеханика!» Видно получил от командира задание без киномеханика в часть не возвращаться. Так решалась наша судьба, может, и меня могли на кого-нибудь поменять, но, видно, в этом плане я абсолютно ни для кого интереса не представлял.
    В военкомате меня определили в команду-200 (хорошо ещё, что не в «груз-200»!), для отправки в Войска правительственной связи. Но куда и когда отправят, никто не знал. Ходили слухи, что иногда на сборном пункте держат по два-три дня и в таком случае местных даже отпускают ночевать по домам. Душа замирала от неизвестности, словно участвуешь в съёмках какого-то героико-приключенческого фильма!
     У решётчатых ворот сборного пункта пестрела толпа родственников, тех, кто находился по другую сторону забора. Кое-кто из призывников отыскивал глазами родные лица и махал им рукой или объяснялся какой-нибудь замысловатой пантомимой. Я же абсолютно не обращал внимания – моя гражданская жизнь закончена, решил я, попрощавшись со своим прошлым ещё у ворот районного военкомата. Позже мать мне с укором говорила: «Что же ты ни разу не взглянул на нас? Мы всё это время стояли у ворот и несколько раз даже видели тебя!» Но у меня и в мыслях тогда не было, что мой уход в армию для кого-то событие более значимое, чем для меня самого! Я же чувствовал себя совершенно спокойным и даже был в приподнятом настроении, в таком приподнятом, что на медкомиссии перед отправкой со сборного пункта, врач-психиатр, строго взглянув на меня, с тревогой спросил: «А что это вы, молодой человек, всё время улыбаетесь?». Я моментально стёр с лица идиотскую свою улыбочку – испугался, вдруг подумают, что ненормальный и отправят обратно домой, мол, подлечишься – придёшь…
     За всё время пребывания на сборном пункте нас строили и распускали раза три-четыре: дадут команду строиться, построимся, сделают перекличку и распустят. Пару раз досматривали вещи, кое-кого выдёргивали из строя и уводили куда-то – назад они, как правило, не возвращались. Вместо выбывших ставили в строй новеньких, так что количество наше никогда не изменялось и неизменно равнялось сорока. А когда в 15.30 опять объявили построение, я и не мог подумать, что это последнее. Встал в строй, готовясь к тому, что через пару минут снова распустят, но неожиданно прозвучала команда «Напра-а-аво!», и «Ша-а-агом марш!», и мы двинулись к воротам, на выход. Через пять минут мы уже сидели в электричке, которая в 15.50 должна была отправиться в Москву.   Езды от Тулы до Москвы чуть меньше четырёх часов. В дороге много смеялись, шутили, но я заметил, что у некоторых весёлость эта была не естественной, а какой-то напускной – натянутой и нервозной, чувствовался в призывниках какой-то внутренний душевный неуют. Кто-то пытался выпытать у сопровождающего нас офицера: «А, скажите, товарищ капитан, куда нас везут?». Но тот хмуро молчал, был непробиваем, видно умел хранить военную тайну не хуже гайдаровского Мальчиша-Кибальчиша. Так и ехали мы, сорок вчерашних мальчишек, в неизвестность.
 
     В Москве на Курском вокзале нырнули в метро, и вскоре оказались на Белорусском. А за несколько минут до смены суток поезд повёз нас дальше, теперь уже в западном направлении. В Минске два-три часа провели на вокзале. Я никогда не был в Белоруссии раньше, но сразу обратил внимание на то, что здесь люди живут лучше, чем в центральной России, какой-то иной дух витал над этими местами. В привокзальных киосках ассортимент товара был, несомненно, шире, всё вокруг было как-то красивее, изящнее, немного по-западному. Купил из-за любопытства какую-то книжонку на белорусском языке, но тут  нас подняли с места, и повели на электричку. Доехали до Столбцов, пересели на другую – на той добрались до Городеи, где нас уже ждали две машины из части. Проделав путь в двадцать с лишним километров на колёсах, мы поздно вечером, уже после отбоя, прибыли в небольшой белорусский городок под названием Несвиж, где располагался полк Правительственной связи.
 
 
2
 
     Итак, прибыли мы в полк поздно вечером, после отбоя. Начали прыгать с машины на плац. Солдат-водитель крикнул нам: «Жратву в кузове оставляйте, всё равно заставят выбросить!». И мы без сожаления оставляли свои пакеты и авоськи с недоеденной и уже изрядно надоевшей за дорогу домашней снедью. Неровным строем повели нас мимо сонных уже казарм в баню. Там мы разделись, сложив одежду в выданные нам мешки из грубой ткани. Дали команду подписать бирки и прикрепить к мешкам, чтобы после желающие могли отправить вещи домой посылкой. Таков порядок был введён в то время с целью, чтобы призывники не одевались в лохмотья, а следовали в часть из дома в более-менее опрятном виде. Когда мы помылись, нас, к моему удивлению, выпустили в другой отсек, а не туда, где мы раздевались. Прапорщик, выстроив нас полукругом, зашёл за стойку, где находился помогающий ему солдат, и начал молча, даже с каким-то остервенением бросать нам прямо в лицо обмундирование. Смерит взглядом с головы до ног новобранца, нагнётся, возьмёт в руки комплект и как швырнёт, только успевай хватать! Кто-то сделал попытку подсказать прапорщику, какой он носит размер, но тот так на него заорал, мол, кого ты сосунок учишь, у меня глаз набитый, что дам, то и носить будешь! И желание вступать с ним в разговор  у всех отпало. В бане же находились ещё два сержанта. И здесь-то произошёл случай, который я запомнил на всю жизнь. Надо признаться, что я никогда до этого не носил портянок и абсолютно не знал, что с ними делать. Уже надел форму, стою босиком, верчу в руках эти два куска материи в полном недоумении, что с ними дальше делать. В фильмах о войне, которые я до этого видел, новобранцы, плохо наматывающие портянки, становились объектами насмешек и шуток. Вот и я опасался, что сейчас опозорюсь, и я с первого моего армейского дня стану посмешищем. Вдруг, один из сержантов объявил: «Кто не умеет наматывать портянки, подойдите сюда, покажу!». Я как-то бочком, несмело, отчасти чтобы не выдать своё неумение, отчасти из врождённой скромности пододвинулся к группе новобранцев, которые уже обступили сержанта. Тот рассказывал и показывал, как оборачивается портянкой нога, как разглаживается ладонью снизу, как правильно закрепляется её кончик, чтобы не сползала при ходьбе.
     Подсмотрев краем глаза, я быстренько отступил в сторонку от этой группы и, поставив ногу на скамейку, стал пытаться сделать  так же. Когда намотал первую, удивился – вроде бы получилось, и неплохо получилось, намотал вторую. Вдруг надо мной раздался громовой голос сержанта: «Вот-вот! А ну-ка, подойдите все сюда!» Он и группа солдат приблизились вплотную ко мне. «Покажи-ка свою ногу!» Я, словно танцор, вытянул вперёд ногу. «Вот, смотрите и учитесь у него, как это надо делать! Отлично!» Я был ошарашен! Сам не понимал, как это могло получиться, но портянка была намотана и в самом деле плотно, ровно, на подошве стопы ни морщинки! Этот случай меня окрылил, а за весь срок службы я не знал горя с ношением портянок. Наоборот, как-то раз, уже на втором году службы, вместо портянок надев носки, здорово потёр ноги!
     Переодевшись в военную форму, я уже с трудом отыскивал своих товарищей, тех, с кем успел познакомиться в пути – все стали такими одинаковыми! Из бани нас повели в столовую, благо она находилась неподалёку.
     В столовой было пусто, наши голоса звонко раздавались в просторном зале. Поразили длинные ряды столов и лавок, выровненных, словно по линейке. Дали команду садиться, а несколько человек забрали на кухню, чтобы принести бачки с ужином. До армии я наслушался разговоров о том, как плохо кормят солдат, что то, что дают, абсолютно непригодно к потреблению, и что, мол, многие все эти два года мечтают о гражданской пище. Я человек неприхотливый к питанию, тем более отношусь к тем, кого называют малоедами. Но когда принесли картофельное пюре и в общей тарелке консервированных бычков в томатном соусе, я удивился: «И вот это называют плохим питанием?!». Такое я с удовольствием ел и на гражданке! Так что на протяжении всего срока службы к продовольственной службе тех частей, где мне довелось служить, у меня не было никаких претензий. Единственное, что я не любил, это блюда, куда клали куски какого-то жира. Тогда я сдвигал его на край тарелки и поедал только кашу. Я вообще жирного не люблю, не люблю сала, жирного мяса и всего такого прочего, зато обожаю все виды каш. Вспоминаю такой курьёзный случай: до увольнения в запас оставалось месяца два-три. Привожу роту в столовую, сажаю, даю команду: «К приёму пищи приступить!», сажусь сам. Уткнулся в тарелку, ем, вдруг слышу голос молодого солдата: «Товарищ старший сержант! А «деды» овсянку не едят, её только «гуси» едят!». Поднял голову, посмотрел – точно, тарелки почти у всех чистые, а бачок стоит практически не тронутым. Никогда не подумал бы, что на этот вид каши наложено какое-то удивительное табу. К счастью, я вообще был далёк от всяких предрассудков, условностей и армейских традиций. Так что в армии с питанием мне повезло. Может быть, повезло мне и с моим желудком, который не знает изжог, язв и всевозможных иных мерзостей, о которых я слышал до и после этого периода моей жизни.
 
     После такого позднего ужина нас строем повели за пределы полка по несвижской (насколько помню, вымощенной булыжником) улице в направлении старого католического костёла, рядом с которым располагался учебный пункт. Там мы должны были пройти карантин или, как его ещё называли, курс молодого бойца, а затем за пять месяцев выучиться на специалистов связи.
     Нас подвели к старому, невзрачному, выкрашенному в жёлтое, невысокому строению – казарме. Поодаль был виден небольшой плац, а сразу за ним и слева от него ещё два двухэтажных здания, которые, как выяснилось позже, были учебными корпусами. За забором чёрным айсбергом возвышался на фоне звёздного неба старинный костёл. Кто-то разузнал, что в нашем новом пристанище раньше размещалась конюшня. По этому поводу в строю прозвучала парочка острот, на которые вновь испечённая рота ответила лишь сдержанным смехом – все уже здорово утомились как  от дороги, так и от свалившихся на нас за последние сутки событий.
 
      В казарме сержанты указали каждому его кровать, показали, как правильно складывать одежду перед сном. Мне досталось место на первом ярусе у стены, которая разделяла спальное отделение от умывальни. Дав команду «отбой», нам объяснили, что подъём в части в 6.30, но так как мы приехали поздно, то для нас сделали исключение и дадут нам понежиться в постели до 10 часов. На вопрос, чем будем завтра заниматься, отвечали, что, главным образом, будем учиться заправлять постель, займёмся подшивкой обмундирования и начнём знакомиться с уставами воинской службы. Свет погасили, осталась гореть лишь бледно-синяя дежурная лампочка над тумбочкой дневального, и в тусклом свете её я ещё какое-то время разглядывал на стене причудливые контуры облупившейся от влаги штукатурки. И здесь меня молнией пронзила мысль: « А ведь впереди ДОЛГИХ ДВА года!!!». Больно сжалось сердце, я закрыл глаза. Нет, я не паниковал и не сожалел ни о чём.  Просто до моего сознания наконец-то дошло, что это не какая-нибудь там экскурсия, или развлекательная прогулка! Что пройдёт много дней, произойдёт немало событий и перемен в моей жизни, прежде чем я вернусь домой, и что, вернувшись, я буду уже не тем, каким был раньше! Ведь до этого дня я никогда и никуда так надолго из родного дома и от родных моему сердцу людей не уезжал!
      И начались, как пишут в хороших книжках, армейские будни… По природе своей я был человеком законопослушным и дисциплинированным, поэтому привыкать к распорядку дня мне не пришлось, точнее к его  неукоснительному выполнению. То, что многим было в тягость, мне оказалось в радость. Я и по сей день стараюсь предварительно планировать все свои дела, так мне легче. С первых же дней служилось легко и весело.
     В армии обнаружился такой парадокс: день от подъёма до отбоя тянулся как резина, недели же проходили быстрее, а месяцы просто летели! Незаметно прослужил я в Несвиже три недели. Обучали нас в карантине всему тому, что мы должны были знать и уметь до принятия присяги. Всё шло мирно и чинно, а потом стали растекаться слухи… Говорили, что, мол, скоро должен приехать некто из воронежской учебки и отобрать из нас туда курсантов. Наши младшие командиры начали нас запугивать, говорили, что там невероятно строгая дисциплина, ежедневные марш-броски, служба просто невыносима, а офицеры не люди – звери! Короче, сделали хорошую антирекламу сержантской школе ещё до приезда оттуда её представителей. Я и без этого, ещё раньше твёрдо для себя решил, что, попав служить в одно место, никуда не буду дёргаться, хотя бы потому, чтобы после не сожалеть о своём решении. Ведь попал я неплохо, мне здесь нравилось, к тому же в нормальные климатические условия, а вдруг после учебки меня распределят к белым медведям или в пески зыбучие! Так что я особенно не напрягался по этому поводу и ко всем слухам относился более, чем равнодушно…
     Но вот в один прекрасный день из Воронежа прибыл, если не ошибаюсь, подполковник Братусь, начальник учебной части с двумя-тремя сержантами. Им надлежало  через два дня увезти из Несвижа  150 солдат. Нас собрали в Ленинской комнате, где, после небольшого вступления, Братусь попросил поднять руку тех, кто решил стать сержантом и готов отправиться с ним в Воронеж. Никто не изъявил желания, всё в комнате замерло, установилась гробовая тишина. Подполковник ещё раз, уже громче и натужней, повторил свой вопрос, – реакция нулевая! Посерев лицом, он произнёс протяжно: «Та-а-к! Видно здорово вас обработали ваши отцы-командиры!», и вышел.
     Но как бы там ни было, неизвестно какими посулами,  ему удалось заманить в свою команду  148 человек. В день их отправки меня поставили во внутренний наряд на тумбочку дневальным. Мимо меня сновали туда-сюда несчастные сержанты, подручные Братуся. Им был дан приказ: во что бы то ни стало отыскать ещё двух, недостающих до укомплектования группы, человек. Когда они проносились мимо меня, я отдавал им, как и полагается, честь и даже умудрялся щёлкать при этом  каблуками, хотя это было красивым излишеством. И вдруг один из сержантов резко тормознул возле меня: «А ты, как? Не желаешь в учебку?». Мне не хотелось огорчать этого доброго на вид человека прямым и безоговорочным отказом, поэтому я ответил уклончиво: «Я бы с удовольствием, но, видите ли… я ведь в наряде, я не могу…». Сержанта как ветром сдуло. Не успел я опомниться, как меня сменил на тумбочке другой солдат, а мне мой командир отделения крикнул: «Давай, собирай свои вещи и бегом на плац!». Через пять минут я присоединился к построенной и готовой к погрузке в машины колонне моих товарищей. Но не я был последним! Когда мы уже сидели в машине, к нам в кузов заскочил откопанный где-то дотошными сержантами 150-ый бедолага – Андрей Астрейко.
Колонна машин тронулась. Поплыли мимо успевшие за такой короткий срок стать родными казармы, учебные корпуса, исчез из виду древний  костёл, а вскоре пропал за горизонтом и весь тихий белорусский городок с его уютными и непривычно чистыми улочками.
 

 
3
 
     Дорога из Белоруссии в Воронеж как-то не очень отложилась в моей памяти – особых впечатлений не было. Единственно, запомнился вокзал города Бахмач. Там мы делали пересадку на поезд Киев-Воронеж. Мыкаясь в ожидании поезда, зашли мы гурьбой в привокзальное почтовое отделение, спросили конвертов без марок по копейке за штуку. Тётка, сидевшая за перегородкой, зло бросила в ответ, что без марок нет, берите, мол, с марками, по 5 копеек. Делать нечего, пришлось мне купить на последние деньги конверты с маркой. А когда мы уже выходили, появилась другая работница и расплылась в улыбке: «Ребятки, я тётка добрая, есть конверты и без марок, по копейке, подходите сюда!». Та, что нам не продала, что-то буркнула недовольно и удалилась. До сих пор не могу понять, чем мы ей не понравились, да и вообще, почему она так с нами поступила? Этот случай запомнился, наверное, ещё и потому, что я тогда и в самом деле был на безденежье и выгреб последнюю мелочь из кармана. Ещё помню, что местные жители, услышав, как мы произносим название их города (с ударением на последнем слоге «Бахмáч» по аналогии со словом «басмáч»), поправляли нас: «Бáхмач!», с ударением на первом слоге, сетуя на то, что все приезжие почему-то коверкают это святое для них имя.
     В Воронеж приехали вечером. Ещё в дороге я загадал про себя: «Когда по прибытии в сержантскую школу нас будут распределять по ротам, попрошусь туда, где обучают на релейщиков, тропосферщиков, телеграфистов или ЗАСовцев…». Хотелось получить более интеллектуальную специальность военного связиста. Ещё в Несвиже наслышался баек про кабельщиков, которые всю службу мучаются с кабелем, тянут его километрами, всё вручную или на тележке, и в дождь и в снег, а после его  сматывают, отмывают от грязи и т. д. Не хотел, да и, откровенно говоря, побаивался разделить судьбу этих бедолаг! Но, как говорится, помяни чёрта – он тут как тут! Наши мечты и желания никого не волновали! Построили нас на плацу в колонну по семь, перед колонной выстроились офицеры из разных рот, и зазвучали команды: «Первые две колонны – направо! Десять шагов вперёд, шаго-о-ом марш! … Это в первую роту… Первые три шеренги – три шага вперёд! Это во вторую роту. Забирайте!» Офицеры уводили будущих курсантов по  подразделениям. Осталась горстка солдат, человек двадцать, среди которых, к счастью или несчастью, был и я. Нас отвели в шестую роту. Я было сник сначала (мне ведь так не хотелось быть кабельщиком!) даже стал подумывать о том, чтобы на следующий день обратиться к командиру и высказать своё желание о переводе в любую другую роту, но утром узнал, что первые два взвода готовят будущих специалистов  усилительных станций ДУ-3 и ДУ-12, а не собственно кабельщиков, да и просто-напросто уже успокоился, решил не пороть горячку и полностью довериться судьбе…
 
     Весь тот страх, который нагоняли в Несвиже, упоминая воронежскую учебку, оказался провокацией – служба была как служба. Сам город Воронеж не был для меня к тому времени чужим: в 1975 году после окончания первого курса техникума я впервые побывал здесь у двоюродной тётки, затем в 1977-ом был на производственной практике от техникума с марта по июль, а после и на преддипломной – в декабре того же года. Воронеж я полюбил, сам не знаю почему. Так бывает, приезжаешь в незнакомый город первый раз и он тебе кажется давно знакомым  и родным… Не люблю Тулу, не жалую и Ленинград, а вот Москва, Воронеж другое дело.
     Конечно, наличие тётки в Воронеже никак не повлияло на моё несвижское решение поехать в эту учебку. О ней я и не вспоминал, да и на протяжении всей моей службы в Воронеже, она так ни разу и не объявилась. Зато приезжали родители, от Тулы до Воронежа восемь часов на автобусе. Ещё до приезда родителей за хорошие показатели, как говорилось в приказе, в боевой и политической подготовке я первым в роте пошёл в увольнение. Пошёл и… разочаровался. Побродили мы втроём (с бойцами из других рот) по городу, сходили в кино, съели (как в известной песне поётся) эскимо, может и кваску попили, не помню подробностей, и потянуло нас ближе к обеду в родную часть…  Сели на скамейку в Петровском сквере, посмотрели на часы и вздохнули с огорчением: на обед-то уже опоздали! Вернулись в часть рано, чтобы успеть на ужин, сержанты и старослужащие из взвода обеспечения удивились – такого не может быть! Им, оказывается,  всегда не хватало времени, чтобы нагуляться в увольнении, а тут… И вот когда в августе приехали родители навестить меня и забрали меня на все выходные, то я так измучился за эти два дня, что с каким-то невероятным удовольствием вернулся вечером в воскресенье в родную роту!
     Помню, говорили нам офицеры, мол, день присяги вы запомните на всю жизнь! Не верил, думал, что преувеличение. Оказалось – правда. Присягу я принял 3-его июня 1978 года. Тогда лишь немногие родители и родственники приезжали на присягу к своим чадам. Было гражданских лиц десятка два, а не пятьсот, как на присяге у моего сына в 2007 году. Как полагается, дали по случаю присяги нам в столовой на обед праздничный коржик.
     Первый раз в караул я пошёл на 1-ый пост. Много слышал о том, что у знамени невыносимо стоять: ноги не держат, время тянется, глаза закрываются, в голове туман, а в сердце, как говорится, канонада… Глупости… Встал я на пост, напротив, за стеклянной стеной, комната дежурного по части. Часы настенные, как рассказывали, специально убрали, чтобы часовой не томился ожиданием смены, подгоняя взглядом стрелки… Стою, значит, на самом главном посту части в самый первый раз, о чём-то думаю… Смотрю, сержант Блинов, разводящий, ведёт смену! Думаю, что же случилось? Почему меня меняют раньше положенного срока? Может, в чём провинился, и дежурный офицер капнул на меня начальнику караула?  Оказалось, что эти два часа пролетели для меня как двадцать минут! И я понял, что обладаю неплохой особенностью – умением ждать. И сейчас время ожидания меня не утомляет, легко стою в очередях, дожидаюсь приёма в различных организациях, жду без нервов опаздывающий транспорт и т.д.
     Затем я раз или два съездил в караул на базу, как там называли место за городом, где стояли ангары с зарезервированной на случай войны техникой. В караулке показывали следы от пуль и рассказывали жуткую историю, как один часовой сошёл с ума и расстрелял караул. Что-то было в этой истории правдой, что-то вымыслом, но это действительно было…
 
    Уходя в армию, я забрал с собой и своё главное хобби – изучение иностранных языков. Тогда, перед службой, я успел самостоятельно позаниматься по самоучителю только французским. Всё остальное было ещё впереди. Само собой разумеется, изучение французского было приостановлено. А мозг мой устроен так, что, если я не занимаюсь каким-либо языком в течение трёх-четырёх месяцев, он начинает маяться от безделья. И где-то с июля месяца я начал активно искать среди своих сослуживцев человека, который тоже был бы увлечён изучением языков. В разговорах с солдатами я осторожно затрагивал языковую тему, как бы прощупывая их. Какое-то время поиски мои были безрезультатны, но однажды, кто-то из ребят мне вдруг сказал:  «А во втором взводе есть один чудак, всё время какие-то словари читает!». Так я познакомился с Юрием Сослановичем Федотчевым…
     Юрка был обыкновенным парнем, лишь более смуглым на лицо, чем я, сказывались, видно, его южные корни, ведь Сослан, имя его отца, кавказское. Он и в самом деле никогда не расставался с карманным французско-русским словарём и при всяком удобном случае, отрешившись от всего вокруг, погружался в него с головой. Познакомились, разговорились… Я рассказал ему, что года два назад, купив самоучитель французского языка и проглотив его за два месяца, сам заразился этим удивительным миром французского языка, и что не знаю теперь, как продолжить изучение, да ещё в совсем не подходящих для этого армейских условиях. Он рассказал о себе: сам из Москвы, учился, мол, в школе с преподаванием на китайском языке, кроме китайского знает достаточно хорошо английский и французский, свободно на них говорит, практиковался до армии, главным образом, общаясь с иностранцами, так как занимался фарцовкой. «Если бы не армия, то, скорее всего, я бы уже сидел», - говаривал он. Решили  с ним так: будем при каждом удобном случае разговаривать по-французски. В библиотеке взяли первый том «Войны и мира», там много французских диалогов, переводили их, он разъяснял мне непонятные места… Потом ему прислали «Трёх мушкетёров» на французском и он был так поглощён чтением, что умудрялся читать даже стоя дневальным «на тумбочке»…
     В карауле Юрка не был ни разу, за пререкания с командирами он не вылезал из кухонного наряда. Я же был на хорошем счету, ходил на первый пост и  о наряде по кухне только мечтал. И тогда, чтобы нам вместе попадать в наряд, я отмочил, иначе это и не назовёшь, такую штуку: однажды, в курилке, в перерыве между занятиями, заметив, что рядом сидит командир третьего отделения нашего взвода младший сержант Пушкин, я  нарочито громко произнёс, разговаривая с кем-то из друзей: «Лучше не в караул ходить, а в наряд по кухне. И наешься там, и выспишься ночью как человек! Благодать!» Расчёт оказался на удивление точным! Пушкин доложил об услышанном замкомвзвода Савчуку,  а может и напрямую командиру взвода капитану Зезикову, и меня при очередном заступлении роты в караул зачитали в списке наряда на кухню! И всё остальное время моего пребывания в учебке, я ходил с Федотчевым то рабочим по залу, то в овощерезку, то в посудомойку… Конечно, рейтинг мой в глазах командиров несколько понизился, но я сделал так, как хотел и получил большое удовольствие от занятий французским языком в те армейские дни…
После распределения Федотчев попал в Одессу. Позже в Оломоуце (ЧССР) я получил от него одно-два письма… Но это ещё не всё!
     Какое-то невиданное стечение обстоятельств свело нас в этой жизни с ним ещё два раза! Встретиться в Москве случайно – большая редкость! А мы встретились дважды! Один раз в метро, по-моему, на «Площади Ногина», тогда я рассказал ему, что я отказался от учёбы на филфаке МГУ, а он мне – что ушёл со второго курса Института иностранных языков им. Мориса Тореза; вторая встреча – в кинотеатре: сижу, жду начала сеанса, рядом садится какой-то человек, взглянул – он! Потом следы его потерялись, и даже сейчас не помогли мне в поисках ни «Одноклассники», ни «Вконтакте.ру»…
 
     Понеслись деньки в воронежской учебке один на другой похожий, разве что за редким исключением… Например, помню, как однажды в воскресенье забрал нас один офицер к себе домой рыть в его гараже яму под погреб. Особенно не перетрудились, зато получили удовольствие, вкусив немного гражданской жизни, а в обеденный перерыв жена этого офицера накормила нас вкуснейшим борщом. В общем впечатления были куда более, чем положительные… Сейчас порой удивляюсь, когда охают и ахают по поводу того, что солдат заставляют работать где-нибудь вне части. Может, конечно, это и превращается иногда в нещадную эксплуатацию бесправных военнослужащих, но для меня тогда это стало несколькими глотками свободы! Хоть какое-то разнообразие в нашу солдатскую жизнь привнесло это рытьё погреба.
     Надо сказать, что за все два года службы я практически не болел. Не то, что на гражданке! Голова, не помню уже, по-моему, так ни разу и не болела, пару раз болел зуб, да раз температурил, вот и всё… Нет, ещё  в Оломоуце однажды дал одному солдату свои носки выйти в город, он вернул мне их потными, я же заступал в наряд помощником дежурного по части, надел их, не простирнув, и подхватил грибок. Недели две ходил в кедах и лечился амбулаторно в нашей санчасти, где мне фельдшер мазал ноги какой-то розовой дрянью и выдёргивал пинцетом из кожи эту заразу.
     Затемпературил в учебке я как раз в экзаменационную пору. Проснулся ночью весь в поту, голова кружится – утром поплёлся в санчасть, отлежал пять дней. За это время рота сдала почти все экзамены, кроме физической и политической подготовки. Эти два зачёта я сдавал, хотя, когда экзаменующий офицер хотел поставить «зачёт» в журнал, то удивлённо воскликнул: «А ты мог бы и не сдавать, у тебя и так все зачёты уже проставлены!»
     После экзаменов началось распределение в войска. Почему-то считалось, что остаться в учебке на должности командира отделения – это прекрасно, распределиться в Союз – хорошо, за границу – похуже, а из всей заграницы самое худшее место – ЧССР. Потом уже в Оломоуце, я неоднократно приставал к друзьям с вопросом, почему же в Воронеже считалось, что Центральная группа войск хуже Западной (Польша), Южной (Венгрия) и Группы Советских Войск в Германии? Но они ответа не находили, не находил и я.  
     В 2003 году я побывал в Воронеже. Специально поехал с женой в Левобережный район, посетил это памятное для меня место – угол Минской улицы и Ленинского проспекта. На проспекте шла оживлённая работа – убирали трамвайные рельсы, укладывали асфальт. Так что больше нет на Левом берегу трамвая, ушёл, как и многое в этой жизни, в историю! Увидел за забором клуб, нашу казарму, к которой пристыковали вновь построенный учебный корпус. От главного энергетика на предыдущей работе (он – воронежец) я уже слышал, что учебку переорганизовали в училище ФАПСИ. Странное дело, когда я ехал в Воронеж, даже, когда приближался к нашей бывшей части, то думал, что сердце моё выскочит от волнения из груди… Но я принял всё гораздо спокойнее, осмотрев здания снаружи (внутрь нас не пустили бы), и с чистой совестью посетившего святое место готов был покинуть Воронеж.
     Перед отправкой в войска, нас повели в гражданскую парикмахерскую, чтобы привести головы в надлежащий вид. Была уже осень, и тротуары были усеяны жёлтой листвой… «Микродембель», так называли наш выпуск из учебки, хотя до настоящего дембеля было ещё далеко. Вскоре мы разъехались по разным частям.
 
   Опять дорога, и опять в памяти от этого ничего не осталось. Ехали не только сами, но и везли молодое пополнение. В Чопе запомнилось томительное ожидание на пересыльном пункте, затем поезд, часовая остановка на границе (слышалось громыхание крыши вагона под ногами пограничников), затем несколько минут поездки и первая чехословацкая станция – Чьерна-над-Тисоу. На безлюдном и чистом перроне я увидел дежурного по станции, он был толстый, как пивная бочка, широколицый, с густыми бакенбардами. «Типичный чех» – подумалось тогда мне. Поезд тронулся в путь дальше, я заснул, предвкушая на завтрашний день продолжение удивительных приключений.
  
     Прибыли в Миловице утром и практически  целый просидели в каком-то гарнизонном клубе, который представлял собой обыкновенный актовый зал в двух или трёхэтажном старом здании, построенном ещё, наверное, во времена Австро-Венгерской империи. Сидели и смиренно ожидали участи, каждый своей. Не хотелось ни читать, ни разговаривать, ни мечтать.  Помню, у меня даже и в мыслях не было попытаться представить, куда же нас отсюда повезут? Знал одно – здесь, в Миловице, мне оставаться не хотелось бы. Я раньше и подумать не мог, что может быть так: на одном этаже казармы располагается одна воинская часть, на другом – вторая, а этажом выше – третья. Вне казарм царил какой-то бедлам, несколько раз видел, как солдаты при встрече с офицером не отдавали честь, а те не обращали на это никакого внимания. Суета, разгильдяйство и бардак…
     Но время шло, ряды наши таяли: прибывших постепенно разбирали. Наконец и той группе, куда входил я, дали команду выйти из помещения и ждать в курилке, никуда не отлучаясь. И здесь нам  впервые назвали город, куда мы должны отправиться: то ли Оломоуц, то ли Воломоуц. Проходящий мимо нас какой-то офицер спросил меня: «А куда вашу группу отправляют?». Я боялся попасть впросак, неправильно назвав город, поэтому сказал: «Вволомоуц», то есть и, если есть «в» вначале слова, и если нет, то всё равно прозвучит правильно.
      И вот тем же самым поездом (как позже я узнал, это был специальный пассажирский поезд «для русских», который ежедневно курсировал от Чопа до Миловиц и обратно) мы убыли в обратном направлении. Прибыли в батальон поздно, нас накормили и разместили на ночной отдых во второй роте на территории взвода дальней связи. Сам взвод раскидали временно по ротам.
 
     И потекли мои оломоуцские дни… Рассказывали, что только за три месяца до нашего прибытия пустили котельную, а до этого ну и мороки было с отоплением бараков и растопкой кухонных котлов! Не понимал я первые месяцы службы на новом месте и того, почему все так ждут учений? Мне казалось, что учения это какой-то хаос и лучше было бы совсем на них не ездить, а оставаться на этот период в части. Но после понял – это глоток свободы и отдых от казарменной жизни. Когда же впервые пошёл в библиотеку, поразился, как она богата! Библиотекарь, жена лейтенанта Онищенко, воскликнула: «Ну вот, хоть один похвалил  библиотеку, а то все твердят, мол, читать здесь нечего!» После я узнал, что когда батальон передислоцировали в ЧССР после известных событий, то ему отдали всю полковую библиотеку. Кажется, батальон был когда-то частью Ровненского полка, но эти сведения не точны, возможно, и ошибаюсь. Самое интересное, что, когда я отслужил большую часть срока, я тоже на вопрос Онищенко, почему стал реже заходить, чуть не проговорился, что, мол, читать здесь нечего… Понял, что солдату больше хочется читать не  классическую литературу (чего там было в избытке), а что-нибудь лёгенькое, весёленькое, а как раз этой-то литературы в библиотеке и не доставало.
     Служба пролетела незаметно. Был я и командиром отделения, и замкомвзвода и замом старшины роты (по сути, старшиной роты, так как наш настоящий старшина прапорщик Смольский всё время пропадал на спортивных сборах, а потом и вовсе перевёлся в другую часть). О моих оломоуцских месяцах службы нужно писать отдельно…
 
     Порой что-то из тех лет всплывает в памяти с новой силой, играет в воображении яркими красками, что-то стёрлось навсегда, но и сейчас, когда я услышу популярные в то время песни «Бони-М» или «Аббы», я переношусь в ясные и тёплые весенние дни 1980 года, последние месяцы моей службы. Лилась по-над батальоном весёлая зарубежная музыка, где-то высоко в голубом небе трещал вертолёт, откуда время от времени выпрыгивали парашютисты, я смотрел в небеса и, казалось, что вот так безгранична и ясна моя будущая жизнь после возвращения домой! Сколько дорог расстилалось передо мной в те далёкие дни! И я был безмерно счастлив, и хотелось, чтобы вот так было всегда! И пришёл день, 22 мая 1980 года, и грянули мы дружное «Ура!», когда автобус выкатывался вместе с нами из ворот нашей части, да так грянули, что уши заложило! Но не было особенного чувства радости, ликование было, скорее, напускным, чем искренним. Горько было расставаться с тем местом, где я не отслужил полтора года, а прожил какую-то особенную интересную жизнь. Уже в поезде, который увозил нас всё дальше на восток, меня вдруг ошарашило – ведь я  абсолютно не знаю, что мне делать в жизни дальше…
 
 
 

© Copyright: Александр Шатеев, 2014

Регистрационный номер №0250310

от 3 ноября 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0250310 выдан для произведения:

 

 

1

 

В армию я ушёл 18 апреля 1978 года, закончив Тульский электромеханический техникум. До этого 25 февраля состоялась защита диплома, а 11 марта мы всей группой отметили окончание учёбы в ресторане «Дружба» и получили распределение на работу. Мне предстояло работать в течение двух лет  в Калининской (ныне Тверской) области в небольшом городке Западная Двина. Техникум наш принадлежал Министерству бытового обслуживания населения, а потому, и отрабатывать мне предстояло в мастерской по ремонту бытовой техники. Надо сказать, что распределение для нас, мальчишек, было весьма условным, и никто не  придавал этому большого значения – со дня на день все ждали повесток из военкомата. Мне надлежало прибыть в Западную Двину 1-го апреля, но, тем не менее, 23-го марта устроился на работу на Тульский завод «Прибой», производящий, главным образом, наушники и микрофоны. Перед службой надо было поработать и для того, чтобы армию засчитали в трудовой стаж (так советовала мне мать), да и получить двухнедельное выходное пособие при увольнении в связи с призывом в СА тоже было не лишним.

Мои друзья, одногруппники, один за другим получали заветную бумажку из военкомата, сдавали направление на работу обратно в учебную часть техникума и в назначенный день являлись с вещами в свои военкоматы, а я всё ждал и не мог дождаться, когда же гонец принесёт и мне желанную повестку. Время шло, военкомат молчал, и я даже немного запаниковал – ведь в любой день из Западной Двины могли прислать в техникум запрос, почему, мол, ваш выпускник не явился по месту работы? Терпению моему пришёл конец, и я попросил отца зайти в военкомат и поинтересоваться, не получилось ли какого-нибудь недоразумения в отношении меня, не затерялось ли моё личное дело? Надо сказать, что мой отец, офицер-пограничник, после увольнения из армии, работал в оборонном НИИ и каждый день по пути на работу проходил мимо Зареченского райвоенкомата г. Тулы. И вот в один прекрасный день он сам лично доставил повестку – где мне предписывалось 18 апреля 1978 года в 6 часов утра явиться к воротам военкомата, имея при себе необходимый минимум вещей, указанных на обороте повестки.

Итак, 18 апреля, весенним солнечным утром я в сопровождении родителей и братьев с вещмешком за спиной пешком отправился к военкомату (он находился в двух троллейбусных остановках от нашего дома). Моё сердце было наполнено чем-то волнительно радостным, каким-то головокружительным томлением встречи с ещё незнакомым мне миром!

От военкомата нас, человек десять призывников, повезли на старом (ещё «носатом») ПАЗике на стрижку. Парикмахерская находилась недалеко, в двух кварталах от военкомата, в старом здании на берегу Упы. Дорога заняла всего минут пять, не больше. Когда приехали, парикмахера ещё не было, пришлось ждать. Но вот он пришёл и с извинениями за опоздание открыл дверь. Во время стрижки мои волосы и ещё  двух-трёх человек парикмахер аккуратно складывал в коробочку, а не сбрасывал на пол, как остальные. Я так понял, что он собирается из них сделать какие-нибудь шиньоны или что-то в этом роде. Удивительно, никогда не подозревал, что мои волосы имеют какую-то ценность! Я вообще любил короткую стрижку, а когда постригли «под ноль» – ощутил такую необыкновенную лёгкость!

Когда со стрижкой было покончено, нас повезли на сборный пункт. В Туле он находился (да и сейчас находится, должно быть) около Московского вокзала. Пункт кишел как муравейник. Мы, новобранцы, только и успевали вертеть головой: туда-сюда сновали «покупатели» – офицеры, прибывшие за пополнением. То пограничника увидим, то моряка, то танкиста. Каждый думал, наверное, тогда так же, как и я: «А вдруг именно в эту команду я попаду, к этому офицеру?». У тех в руках были стопки карточек призывников и порой они прямо на ходу обменивались ими. Так при мне один из «покупателей» метался от одного офицера к другому и с тоской в глазах умолял: «Помогите, ради бога! Нужен киномеханик… Меняю повара на киномеханика!» Видно получил от командира задание без киномеханика в часть не возвращаться. Так решалась наша судьба, может, и меня могли на кого-нибудь поменять, но, видно, в этом плане я абсолютно ни для кого интереса не представлял.

 В военкомате меня определили в команду-200 (хорошо ещё, что не в «груз-200»!), для отправки в Войска правительственной связи. Но куда и когда отправят, никто не знал. Ходили слухи, что иногда на сборном пункте держат по два-три дня и в таком случае местных даже отпускают ночевать по домам. Душа замирала от неизвестности, словно участвуешь в съёмках какого-то героико-приключенческого фильма!

 У решётчатых ворот сборного пункта пестрела толпа родственников, тех, кто находился по другую сторону забора. Кое-кто из призывников отыскивал глазами родные лица и махал им рукой или объяснялся какой-нибудь замысловатой пантомимой. Я же абсолютно не обращал внимания – моя гражданская жизнь закончена, решил я, попрощавшись со своим прошлым ещё у ворот районного военкомата. Позже мать мне с укором говорила: «Что же ты ни разу не взглянул на нас? Мы всё это время стояли у ворот и несколько раз даже видели тебя!» Но у меня и в мыслях тогда не было, что мой уход в армию для кого-то событие более значимое, чем для меня самого! Я же чувствовал себя совершенно спокойным и даже был в приподнятом настроении, в таком приподнятом, что на медкомиссии перед отправкой со сборного пункта, врач-психиатр, строго взглянув на меня, с тревогой спросил: «А что это вы, молодой человек, всё время улыбаетесь?». Я моментально стёр с лица идиотскую свою улыбочку – испугался, вдруг подумают, что ненормальный и отправят обратно домой, мол, подлечишься – придёшь…

За всё время пребывания на сборном пункте нас строили и распускали раза три-четыре: дадут команду строиться, построимся, сделают перекличку и распустят. Пару раз досматривали вещи, кое-кого выдёргивали из строя и уводили куда-то – назад они, как правило, не возвращались. Вместо выбывших ставили в строй новеньких, так что количество наше никогда не изменялось и неизменно равнялось сорока. А когда в 15.30 опять объявили построение, я и не мог подумать, что это последнее. Встал в строй, готовясь к тому, что через пару минут снова распустят, но неожиданно прозвучала команда «Напра-а-аво!», и «Ша-а-агом марш!», и мы двинулись к воротам, на выход. Через пять минут мы уже сидели в электричке, которая в 15.50 должна была отправиться в Москву. Езды от Тулы до Москвы чуть меньше четырёх часов. В дороге много смеялись, шутили, но я заметил, что у некоторых весёлость эта была не естественной, а какой-то напускной – натянутой и нервозной, чувствовался в призывниках какой-то внутренний душевный неуют. Кто-то пытался выпытать у сопровождающего нас офицера: «А, скажите, товарищ капитан, куда нас везут?». Но тот хмуро молчал, был непробиваем, видно умел хранить военную тайну не хуже гайдаровского Мальчиша-Кибальчиша. Так и ехали мы, сорок вчерашних мальчишек, в неизвестность.

 

В Москве на Курском вокзале нырнули в метро, и вскоре оказались на Белорусском. А за несколько минут до смены суток поезд повёз нас дальше, теперь уже в западном направлении. В Минске два-три часа провели на вокзале. Я никогда не был в Белоруссии раньше, но сразу обратил внимание на то, что здесь люди живут лучше, чем в центральной России, какой-то иной дух витал над этими местами. В привокзальных киосках ассортимент товара был, несомненно, шире, всё вокруг было как-то красивее, изящнее, немного по-западному. Купил из-за любопытства какую-то книжонку на белорусском языке, но тут  нас подняли с места, и повели на электричку. Доехали до Столбцов, пересели на другую – на той добрались до Городеи, где нас уже ждали две машины из части. Проделав путь в двадцать с лишним километров на колёсах, мы поздно вечером, уже после отбоя, прибыли в небольшой белорусский городок под названием Несвиж, где располагался полк Правительственной связи.

 

 

2

 

Итак, прибыли мы в полк поздно вечером, после отбоя. Начали прыгать с машины на плац. Солдат-водитель крикнул нам: «Жратву в кузове оставляйте, всё равно заставят выбросить!». И мы без сожаления оставляли свои пакеты и авоськи с недоеденной и уже изрядно надоевшей за дорогу домашней снедью. Неровным строем повели нас мимо сонных уже казарм в баню. Там мы разделись, сложив одежду в выданные нам мешки из грубой ткани. Дали команду подписать бирки и прикрепить к мешкам, чтобы после желающие могли отправить вещи домой посылкой. Таков порядок был введён в то время с целью, чтобы призывники не одевались в лохмотья, а следовали в часть из дома в более-менее опрятном виде. Когда мы помылись, нас, к моему удивлению, выпустили в другой отсек, а не туда, где мы раздевались. Прапорщик, выстроив нас полукругом, зашёл за стойку, где находился помогающий ему солдат, и начал молча, даже с каким-то остервенением бросать нам прямо в лицо обмундирование. Смерит взглядом с головы до ног новобранца, нагнётся, возьмёт в руки комплект и как швырнёт, только успевай хватать! Кто-то сделал попытку подсказать прапорщику, какой он носит размер, но тот так на него заорал, мол, кого ты сосунок учишь, у меня глаз набитый, что дам, то и носить будешь! И желание вступать с ним в разговор  у всех отпало. В бане же находились ещё два сержанта. И здесь-то произошёл случай, который я запомнил на всю жизнь. Надо признаться, что я никогда до этого не носил портянок и абсолютно не знал, что с ними делать. Уже надел форму, стою босиком, верчу в руках эти два куска материи в полном недоумении, что с ними дальше делать. В фильмах о войне, которые я до этого видел, новобранцы, плохо наматывающие портянки, становились объектами насмешек и шуток. Вот и я опасался, что сейчас опозорюсь, и я с первого моего армейского дня стану посмешищем. Вдруг, один из сержантов объявил: «Кто не умеет наматывать портянки, подойдите сюда, покажу!». Я как-то бочком, несмело, отчасти чтобы не выдать своё неумение, отчасти из врождённой скромности пододвинулся к группе новобранцев, которые уже обступили сержанта. Тот рассказывал и показывал, как оборачивается портянкой нога, как разглаживается ладонью снизу, как правильно закрепляется её кончик, чтобы не сползала при ходьбе.

Подсмотрев краем глаза, я быстренько отступил в сторонку от этой группы и, поставив ногу на скамейку, стал пытаться сделать  так же. Когда намотал первую, удивился – вроде бы получилось, и неплохо получилось, намотал вторую. Вдруг надо мной раздался громовой голос сержанта: «Вот-вот! А ну-ка, подойдите все сюда!» Он и группа солдат приблизились вплотную ко мне. «Покажи-ка свою ногу!» Я, словно танцор, вытянул вперёд ногу. «Вот, смотрите и учитесь у него, как это надо делать! Отлично!» Я был ошарашен! Сам не понимал, как это могло получиться, но портянка была намотана и в самом деле плотно, ровно, на подошве стопы ни морщинки! Этот случай меня окрылил, а за весь срок службы я не знал горя с ношением портянок. Наоборот, как-то раз, уже на втором году службы, вместо портянок надев носки, здорово потёр ноги!

Переодевшись в военную форму, я уже с трудом отыскивал своих товарищей, тех, с кем успел познакомиться в пути – все стали такими одинаковыми! Из бани нас повели в столовую, благо она находилась неподалёку.

В столовой было пусто, наши голоса звонко раздавались в просторном зале. Поразили длинные ряды столов и лавок, выровненных, словно по линейке. Дали команду садиться, а несколько человек забрали на кухню, чтобы принести бачки с ужином. До армии я наслушался разговоров о том, как плохо кормят солдат, что то, что дают, абсолютно непригодно к потреблению, и что, мол, многие все эти два года мечтают о гражданской пище. Я человек неприхотливый к питанию, тем более отношусь к тем, кого называют малоедами. Но когда принесли картофельное пюре и в общей тарелке консервированных бычков в томатном соусе, я удивился: «И вот это называют плохим питанием?!». Такое я с удовольствием ел и на гражданке! Так что на протяжении всего срока службы к продовольственной службе тех частей, где мне довелось служить, у меня не было никаких претензий. Единственное, что я не любил, это блюда, куда клали куски какого-то жира. Тогда я сдвигал его на край тарелки и поедал только кашу. Я вообще жирного не люблю, не люблю сала, жирного мяса и всего такого прочего, зато обожаю все виды каш. Вспоминаю такой курьёзный случай: до увольнения в запас оставалось месяца два-три. Привожу роту в столовую, сажаю, даю команду: «К приёму пищи приступить!», сажусь сам. Уткнулся в тарелку, ем, вдруг слышу голос молодого солдата: «Товарищ старший сержант! А «деды» овсянку не едят, её только «гуси» едят!». Поднял голову, посмотрел – точно, тарелки почти у всех чистые, а бачок стоит практически не тронутым. Никогда не подумал бы, что на этот вид каши наложено какое-то удивительное табу. К счастью, я вообще был далёк от всяких предрассудков, условностей и армейских традиций. Так что в армии с питанием мне повезло. Может быть, повезло мне и с моим желудком, который не знает изжог, язв и всевозможных иных мерзостей, о которых я слышал до и после этого периода моей жизни.

 

После такого позднего ужина нас строем повели за пределы полка по несвижской (насколько помню, вымощенной булыжником) улице в направлении старого католического костёла, рядом с которым располагался учебный пункт. Там мы должны были пройти карантин или, как его ещё называли, курс молодого бойца, а затем за пять месяцев выучиться на специалистов связи.

Нас подвели к старому, невзрачному, выкрашенному в жёлтое, невысокому строению – казарме. Поодаль был виден небольшой плац, а сразу за ним и слева от него ещё два двухэтажных здания, которые, как выяснилось позже, были учебными корпусами. За забором чёрным айсбергом возвышался на фоне звёздного неба старинный костёл. Кто-то разузнал, что в нашем новом пристанище раньше размещалась конюшня. По этому поводу в строю прозвучала парочка острот, на которые вновь испечённая рота ответила лишь сдержанным смехом – все уже здорово утомились как  от дороги, так и от свалившихся на нас за последние сутки событий.

 

 В казарме сержанты указали каждому его кровать, показали, как правильно складывать одежду перед сном. Мне досталось место на первом ярусе у стены, которая разделяла спальное отделение от умывальни. Дав команду «отбой», нам объяснили, что подъём в части в 6.30, но так как мы приехали поздно, то для нас сделали исключение и дадут нам понежиться в постели до 10 часов. На вопрос, чем будем завтра заниматься, отвечали, что, главным образом, будем учиться заправлять постель, займёмся подшивкой обмундирования и начнём знакомиться с уставами воинской службы. Свет погасили, осталась гореть лишь бледно-синяя дежурная лампочка над тумбочкой дневального, и в тусклом свете её я ещё какое-то время разглядывал на стене причудливые контуры облупившейся от влаги штукатурки. И здесь меня молнией пронзила мысль: « А ведь впереди ДОЛГИХ ДВА года!!!». Больно сжалось сердце, я закрыл глаза. Нет, я не паниковал и не сожалел ни о чём.  Просто до моего сознания наконец-то дошло, что это не какая-нибудь там экскурсия, или развлекательная прогулка! Что пройдёт много дней, произойдёт немало событий и перемен в моей жизни, прежде чем я вернусь домой, и что, вернувшись, я буду уже не тем, каким был раньше! Ведь до этого дня я никогда и никуда так надолго из родного дома и от родных моему сердцу людей не уезжал!

И начались, как пишут в хороших книжках, армейские будни… По природе своей я был человеком законопослушным и дисциплинированным, поэтому привыкать к распорядку дня мне не пришлось, точнее к его  неукоснительному выполнению. То, что многим было в тягость, мне оказалось в радость. Я и по сей день стараюсь предварительно планировать все свои дела, так мне легче. С первых же дней служилось легко и весело.

В армии обнаружился такой парадокс: день от подъёма до отбоя тянулся как резина, недели же проходили быстрее, а месяцы просто летели! Незаметно прослужил я в Несвиже три недели. Обучали нас в карантине всему тому, что мы должны были знать и уметь до принятия присяги. Всё шло мирно и чинно, а потом стали растекаться слухи… Говорили, что, мол, скоро должен приехать некто из воронежской учебки и отобрать из нас туда курсантов. Наши младшие командиры начали нас запугивать, говорили, что там невероятно строгая дисциплина, ежедневные марш-броски, служба просто невыносима, а офицеры не люди – звери! Короче, сделали хорошую антирекламу сержантской школе ещё до приезда оттуда её представителей. Я и без этого, ещё раньше твёрдо для себя решил, что, попав служить в одно место, никуда не буду дёргаться, хотя бы потому, чтобы после не сожалеть о своём решении. Ведь попал я неплохо, мне здесь нравилось, к тому же в нормальные климатические условия, а вдруг после учебки меня распределят к белым медведям или в пески зыбучие! Так что я особенно не напрягался по этому поводу и ко всем слухам относился более, чем равнодушно…

Но вот в один прекрасный день из Воронежа прибыл, если не ошибаюсь, подполковник Братусь, начальник учебной части с двумя-тремя сержантами. Им надлежало  через два дня увезти из Несвижа  150 солдат. Нас собрали в Ленинской комнате, где, после небольшого вступления, Братусь попросил поднять руку тех, кто решил стать сержантом и готов отправиться с ним в Воронеж. Никто не изъявил желания, всё в комнате замерло, установилась гробовая тишина. Подполковник ещё раз, уже громче и натужней, повторил свой вопрос, – реакция нулевая! Посерев лицом, он произнёс протяжно: «Та-а-к! Видно здорово вас обработали ваши отцы-командиры!», и вышел.

Но как бы там ни было, неизвестно какими посулами,  ему удалось заманить в свою команду  148 человек. В день их отправки меня поставили во внутренний наряд на тумбочку дневальным. Мимо меня сновали туда-сюда несчастные сержанты, подручные Братуся. Им был дан приказ: во что бы то ни стало отыскать ещё двух, недостающих до укомплектования группы, человек. Когда они проносились мимо меня, я отдавал им, как и полагается, честь и даже умудрялся щёлкать при этом  каблуками, хотя это было красивым излишеством. И вдруг один из сержантов резко тормознул возле меня: «А ты, как? Не желаешь в учебку?». Мне не хотелось огорчать этого доброго на вид человека прямым и безоговорочным отказом, поэтому я ответил уклончиво: «Я бы с удовольствием, но, видите ли… я ведь в наряде, я не могу…». Сержанта как ветром сдуло. Не успел я опомниться, как меня сменил на тумбочке другой солдат, а мне мой командир отделения крикнул: «Давай, собирай свои вещи и бегом на плац!». Через пять минут я присоединился к построенной и готовой к погрузке в машины колонне моих товарищей. Но не я был последним! Когда мы уже сидели в машине, к нам в кузов заскочил откопанный где-то дотошными сержантами 150-ый бедолага – Андрей Астрейко.

Колонна машин тронулась. Поплыли мимо успевшие за такой короткий срок стать родными казармы, учебные корпуса, исчез из виду древний  костёл, а вскоре пропал за горизонтом и весь тихий белорусский городок с его уютными и непривычно чистыми улочками.

 

3

 

Дорога из Белоруссии в Воронеж как-то не очень отложилась в моей памяти – особых впечатлений не было. Единственно, запомнился вокзал города Бахмач. Там мы делали пересадку на поезд Киев-Воронеж. Мыкаясь в ожидании поезда, зашли мы гурьбой в привокзальное почтовое отделение, спросили конвертов без марок по копейке за штуку. Тётка, сидевшая за перегородкой, зло бросила в ответ, что без марок нет, берите, мол, с марками, по 5 копеек. Делать нечего, пришлось мне купить на последние деньги конверты с маркой. А когда мы уже выходили, появилась другая работница и расплылась в улыбке: «Ребятки, я тётка добрая, есть конверты и без марок, по копейке, подходите сюда!». Та, что нам не продала, что-то буркнула недовольно и удалилась. До сих пор не могу понять, чем мы ей не понравились, да и вообще, почему она так с нами поступила? Этот случай запомнился, наверное, ещё и потому, что я тогда и в самом деле был на безденежье и выгреб последнюю мелочь из кармана. Ещё помню, что местные жители, услышав, как мы произносим название их города (с ударением на последнем слоге «Бахмáч» по аналогии со словом «басмáч»), поправляли нас: «Бáхмач!», с ударением на первом слоге, сетуя на то, что все приезжие почему-то коверкают это святое для них имя.

В Воронеж приехали вечером. Ещё в дороге я загадал про себя: «Когда по прибытии в сержантскую школу нас будут распределять по ротам, попрошусь туда, где обучают на релейщиков, тропосферщиков, телеграфистов или ЗАСовцев…». Хотелось получить более интеллектуальную специальность военного связиста. Ещё в Несвиже наслышался баек про кабельщиков, которые всю службу мучаются с кабелем, тянут его километрами, всё вручную или на тележке, и в дождь и в снег, а после его  сматывают, отмывают от грязи и т. д. Не хотел, да и, откровенно говоря, побаивался разделить судьбу этих бедолаг! Но, как говорится, помяни чёрта – он тут как тут! Наши мечты и желания никого не волновали! Построили нас на плацу в колонну по семь, перед колонной выстроились офицеры из разных рот, и зазвучали команды: «Первые две колонны – направо! Десять шагов вперёд, шаго-о-ом марш! … Это в первую роту… Первые три шеренги – три шага вперёд! Это во вторую роту. Забирайте!» Офицеры уводили будущих курсантов по  подразделениям. Осталась горстка солдат, человек двадцать, среди которых, к счастью или несчастью, был и я. Нас отвели в шестую роту. Я было сник сначала (мне ведь так не хотелось быть кабельщиком!) даже стал подумывать о том, чтобы на следующий день обратиться к командиру и высказать своё желание о переводе в любую другую роту, но утром узнал, что первые два взвода готовят будущих специалистов  усилительных станций ДУ-3 и ДУ-12, а не собственно кабельщиков, да и просто-напросто уже успокоился, решил не пороть горячку и полностью довериться судьбе…

 

Весь тот страх, который нагоняли в Несвиже, упоминая воронежскую учебку, оказался провокацией – служба была как служба. Сам город Воронеж не был для меня к тому времени чужим: в 1975 году после окончания первого курса техникума я впервые побывал здесь у двоюродной тётки, затем в 1977-ом был на производственной практике от техникума с марта по июль, а после и на преддипломной – в декабре того же года. Воронеж я полюбил, сам не знаю почему. Так бывает, приезжаешь в незнакомый город первый раз и он тебе кажется давно знакомым  и родным… Не люблю Тулу, не жалую и Ленинград, а вот Москва, Воронеж другое дело.

Конечно, наличие тётки в Воронеже никак не повлияло на моё несвижское решение поехать в эту учебку. О ней я и не вспоминал, да и на протяжении всей моей службы в Воронеже, она так ни разу и не объявилась. Зато приезжали родители, от Тулы до Воронежа восемь часов на автобусе. Ещё до приезда родителей за хорошие показатели, как говорилось в приказе, в боевой и политической подготовке я первым в роте пошёл в увольнение. Пошёл и… разочаровался. Побродили мы втроём (с бойцами из других рот) по городу, сходили в кино, съели (как в известной песне поётся) эскимо, может и кваску попили, не помню подробностей, и потянуло нас ближе к обеду в родную часть…  Сели на скамейку в Петровском сквере, посмотрели на часы и вздохнули с огорчением: на обед-то уже опоздали! Вернулись в часть рано, чтобы успеть на ужин, сержанты и старослужащие из взвода обеспечения удивились – такого не может быть! Им, оказывается,  всегда не хватало времени, чтобы нагуляться в увольнении, а тут… И вот когда в августе приехали родители навестить меня и забрали меня на все выходные, то я так измучился за эти два дня, что с каким-то невероятным удовольствием вернулся вечером в воскресенье в родную роту!

Помню, говорили нам офицеры, мол, день присяги вы запомните на всю жизнь! Не верил, думал, что преувеличение. Оказалось – правда. Присягу я принял 3-его июня 1978 года. Тогда лишь немногие родители и родственники приезжали на присягу к своим чадам. Было гражданских лиц десятка два, а не пятьсот, как на присяге у моего сына в 2007 году. Как полагается, дали по случаю присяги нам в столовой на обед праздничный коржик.

Первый раз в караул я пошёл на 1-ый пост. Много слышал о том, что у знамени невыносимо стоять: ноги не держат, время тянется, глаза закрываются, в голове туман, а в сердце, как говорится, канонада… Глупости… Встал я на пост, напротив, за стеклянной стеной, комната дежурного по части. Часы настенные, как рассказывали, специально убрали, чтобы часовой не томился ожиданием смены, подгоняя взглядом стрелки… Стою, значит, на самом главном посту части в самый первый раз, о чём-то думаю… Смотрю, сержант Блинов, разводящий, ведёт смену! Думаю, что же случилось? Почему меня меняют раньше положенного срока? Может, в чём провинился, и дежурный офицер капнул на меня начальнику караула?  Оказалось, что эти два часа пролетели для меня как двадцать минут! И я понял, что обладаю неплохой особенностью – умением ждать. И сейчас время ожидания меня не утомляет, легко стою в очередях, дожидаюсь приёма в различных организациях, жду без нервов опаздывающий транспорт и т.д.

Затем я раз или два съездил в караул на базу, как там называли место за городом, где стояли ангары с зарезервированной на случай войны техникой. В караулке показывали следы от пуль и рассказывали жуткую историю, как один часовой сошёл с ума и расстрелял караул. Что-то было в этой истории правдой, что-то вымыслом, но это действительно было…

 

Уходя в армию, я забрал с собой и своё главное хобби – изучение иностранных языков. Тогда, перед службой, я успел самостоятельно позаниматься по самоучителю только французским. Всё остальное было ещё впереди. Само собой разумеется, изучение французского было приостановлено. А мозг мой устроен так, что, если я не занимаюсь каким-либо языком в течение трёх-четырёх месяцев, он начинает маяться от безделья. И где-то с июля месяца я начал активно искать среди своих сослуживцев человека, который тоже был бы увлечён изучением языков. В разговорах с солдатами я осторожно затрагивал языковую тему, как бы прощупывая их. Какое-то время поиски мои были безрезультатны, но однажды, кто-то из ребят мне вдруг сказал:  «А во втором взводе есть один чудак, всё время какие-то словари читает!». Так я познакомился с Юрием Сослановичем Федотчевым…

Юрка был обыкновенным парнем, лишь более смуглым на лицо, чем я, сказывались, видно, его южные корни, ведь Сослан, имя его отца, кавказское. Он и в самом деле никогда не расставался с карманным французско-русским словарём и при всяком удобном случае, отрешившись от всего вокруг, погружался в него с головой. Познакомились, разговорились… Я рассказал ему, что года два назад, купив самоучитель французского языка и проглотив его за два месяца, сам заразился этим удивительным миром французского языка, и что не знаю теперь, как продолжить изучение, да ещё в совсем не подходящих для этого армейских условиях. Он рассказал о себе: сам из Москвы, учился, мол, в школе с преподаванием на китайском языке, кроме китайского знает достаточно хорошо английский и французский, свободно на них говорит, практиковался до армии, главным образом, общаясь с иностранцами, так как занимался фарцовкой. «Если бы не армия, то, скорее всего, я бы уже сидел», - говаривал он. Решили  с ним так: будем при каждом удобном случае разговаривать по-французски. В библиотеке взяли первый том «Войны и мира», там много французских диалогов, переводили их, он разъяснял мне непонятные места… Потом ему прислали «Трёх мушкетёров» на французском и он был так поглощён чтением, что умудрялся читать даже стоя дневальным «на тумбочке»…

В карауле Юрка не был ни разу, за пререкания с командирами он не вылезал из кухонного наряда. Я же был на хорошем счету, ходил на первый пост и  о наряде по кухне только мечтал. И тогда, чтобы нам вместе попадать в наряд, я отмочил, иначе это и не назовёшь, такую штуку: однажды, в курилке, в перерыве между занятиями, заметив, что рядом сидит командир третьего отделения нашего взвода младший сержант Пушкин, я  нарочито громко произнёс, разговаривая с кем-то из друзей: «Лучше не в караул ходить, а в наряд по кухне. И наешься там, и выспишься ночью как человек! Благодать!» Расчёт оказался на удивление точным! Пушкин доложил об услышанном замкомвзвода Савчуку,  а может и напрямую командиру взвода капитану Зезикову, и меня при очередном заступлении роты в караул зачитали в списке наряда на кухню! И всё остальное время моего пребывания в учебке, я ходил с Федотчевым то рабочим по залу, то в овощерезку, то в посудомойку… Конечно, рейтинг мой в глазах командиров несколько понизился, но я сделал так, как хотел и получил большое удовольствие от занятий французским языком в те армейские дни…

После распределения Федотчев попал в Одессу. Позже в Оломоуце (ЧССР) я получил от него одно-два письма… Но это ещё не всё!

Какое-то невиданное стечение обстоятельств свело нас в этой жизни с ним ещё два раза! Встретиться в Москве случайно – большая редкость! А мы встретились дважды! Один раз в метро, по-моему, на «Площади Ногина», тогда я рассказал ему, что я отказался от учёбы на филфаке МГУ, а он мне – что ушёл со второго курса Института иностранных языков им. Мориса Тореза; вторая встреча – в кинотеатре: сижу, жду начала сеанса, рядом садится какой-то человек, взглянул – он! Потом следы его потерялись, и даже сейчас не помогли мне в поисках ни «Одноклассники», ни «Вконтакте.ру»…

 

Понеслись деньки в воронежской учебке один на другой похожий, разве что за редким исключением… Например, помню, как однажды в воскресенье забрал нас один офицер к себе домой рыть в его гараже яму под погреб. Особенно не перетрудились, зато получили удовольствие, вкусив немного гражданской жизни, а в обеденный перерыв жена этого офицера накормила нас вкуснейшим борщом. В общем впечатления были куда более, чем положительные… Сейчас порой удивляюсь, когда охают и ахают по поводу того, что солдат заставляют работать где-нибудь вне части. Может, конечно, это и превращается иногда в нещадную эксплуатацию бесправных военнослужащих, но для меня тогда это стало несколькими глотками свободы! Хоть какое-то разнообразие в нашу солдатскую жизнь привнесло это рытьё погреба.

Надо сказать, что за все два года службы я практически не болел. Не то, что на гражданке! Голова, не помню уже, по-моему, так ни разу и не болела, пару раз болел зуб, да раз температурил, вот и всё… Нет, ещё  в Оломоуце однажды дал одному солдату свои носки выйти в город, он вернул мне их потными, я же заступал в наряд помощником дежурного по части, надел их, не простирнув, и подхватил грибок. Недели две ходил в кедах и лечился амбулаторно в нашей санчасти, где мне фельдшер мазал ноги какой-то розовой дрянью и выдёргивал пинцетом из кожи эту заразу.

Затемпературил в учебке я как раз в экзаменационную пору. Проснулся ночью весь в поту, голова кружится – утром поплёлся в санчасть, отлежал пять дней. За это время рота сдала почти все экзамены, кроме физической и политической подготовки. Эти два зачёта я сдавал, хотя, когда экзаменующий офицер хотел поставить «зачёт» в журнал, то удивлённо воскликнул: «А ты мог бы и не сдавать, у тебя и так все зачёты уже проставлены!»

После экзаменов началось распределение в войска. Почему-то считалось, что остаться в учебке на должности командира отделения – это прекрасно, распределиться в Союз – хорошо, за границу – похуже, а из всей заграницы самое худшее место – ЧССР. Потом уже в Оломоуце, я неоднократно приставал к друзьям с вопросом, почему же в Воронеже считалось, что Центральная группа войск хуже Западной (Польша), Южной (Венгрия) и Группы Советских Войск в Германии? Но они ответа не находили, не находил и я.  

В 2003 году я побывал в Воронеже. Специально поехал с женой в Левобережный район, посетил это памятное для меня место – угол Минской улицы и Ленинского проспекта. На проспекте шла оживлённая работа – убирали трамвайные рельсы, укладывали асфальт. Так что больше нет на Левом берегу трамвая, ушёл, как и многое в этой жизни, в историю! Увидел за забором клуб, нашу казарму, к которой пристыковали вновь построенный учебный корпус. От главного энергетика на предыдущей работе (он – воронежец) я уже слышал, что учебку переорганизовали в училище ФАПСИ. Странное дело, когда я ехал в Воронеж, даже, когда приближался к нашей бывшей части, то думал, что сердце моё выскочит от волнения из груди… Но я принял всё гораздо спокойнее, осмотрев здания снаружи (внутрь нас не пустили бы), и с чистой совестью посетившего святое место готов был покинуть Воронеж.

Перед отправкой в войска, нас повели в гражданскую парикмахерскую, чтобы привести головы в надлежащий вид. Была уже осень, и тротуары были усеяны жёлтой листвой… «Микродембель», так называли наш выпуск из учебки, хотя до настоящего дембеля было ещё далеко. Вскоре мы разъехались по разным частям.

 

Опять дорога, и опять в памяти от этого ничего не осталось. Ехали не только сами, но и везли молодое пополнение. В Чопе запомнилось томительное ожидание на пересыльном пункте, затем поезд, часовая остановка на границе (слышалось громыхание крыши вагона под ногами пограничников), затем несколько минут поездки и первая чехословацкая станция – Чьерна-над-Тисоу. На безлюдном и чистом перроне я увидел дежурного по станции, он был толстый, как пивная бочка, широколицый, с густыми бакенбардами. «Типичный чех» – подумалось тогда мне. Поезд тронулся в путь дальше, я заснул, предвкушая на завтрашний день продолжение удивительных приключений.

  

Прибыли в Миловице утром и практически  целый просидели в каком-то гарнизонном клубе, который представлял собой обыкновенный актовый зал в двух или трёхэтажном старом здании, построенном ещё, наверное, во времена Австро-Венгерской империи. Сидели и смиренно ожидали участи, каждый своей. Не хотелось ни читать, ни разговаривать, ни мечтать.  Помню, у меня даже и в мыслях не было попытаться представить, куда же нас отсюда повезут? Знал одно – здесь, в Миловице, мне оставаться не хотелось бы. Я раньше и подумать не мог, что может быть так: на одном этаже казармы располагается одна воинская часть, на другом – вторая, а этажом выше – третья. Вне казарм царил какой-то бедлам, несколько раз видел, как солдаты при встрече с офицером не отдавали честь, а те не обращали на это никакого внимания. Суета, разгильдяйство и бардак…

Но время шло, ряды наши таяли: прибывших постепенно разбирали. Наконец и той группе, куда входил я, дали команду выйти из помещения и ждать в курилке, никуда не отлучаясь. И здесь нам  впервые назвали город, куда мы должны отправиться: то ли Оломоуц, то ли Воломоуц. Проходящий мимо нас какой-то офицер спросил меня: «А куда вашу группу отправляют?». Я боялся попасть впросак, неправильно назвав город, поэтому сказал: «Вволомоуц», то есть и, если есть «в» вначале слова, и если нет, то всё равно прозвучит правильно.

И вот тем же самым поездом (как позже я узнал, это был специальный пассажирский поезд «для русских», который ежедневно курсировал от Чопа до Миловиц и обратно) мы убыли в обратном направлении. Прибыли в батальон поздно, нас накормили и разместили на ночной отдых во второй роте на территории взвода дальней связи. Сам взвод раскидали временно по ротам.

 

И потекли мои оломоуцские дни… Рассказывали, что только за три месяца до нашего прибытия пустили котельную, а до этого ну и мороки было с отоплением бараков и растопкой кухонных котлов! Не понимал я первые месяцы службы на новом месте и того, почему все так ждут учений? Мне казалось, что учения это какой-то хаос и лучше было бы совсем на них не ездить, а оставаться на этот период в части. Но после понял – это глоток свободы и отдых от казарменной жизни. Когда же впервые пошёл в библиотеку, поразился, как она богата! Библиотекарь, жена лейтенанта Онищенко, воскликнула: «Ну вот, хоть один похвалил  библиотеку, а то все твердят, мол, читать здесь нечего!» После я узнал, что когда батальон передислоцировали в ЧССР после известных событий, то ему отдали всю полковую библиотеку. Кажется, батальон был когда-то частью Ровненского полка, но эти сведения не точны, возможно, и ошибаюсь. Самое интересное, что, когда я отслужил большую часть срока, я тоже на вопрос Онищенко, почему стал реже заходить, чуть не проговорился, что, мол, читать здесь нечего… Понял, что солдату больше хочется читать не  классическую литературу (чего там было в избытке), а что-нибудь лёгенькое, весёленькое, а как раз этой-то литературы в библиотеке и не доставало.

Служба пролетела незаметно. Был я и командиром отделения, и замкомвзвода и замом старшины роты (по сути, старшиной роты, так как наш настоящий старшина прапорщик Смольский всё время пропадал на спортивных сборах, а потом и вовсе перевёлся в другую часть). О моих оломоуцских месяцах службы нужно писать отдельно…

 

Порой что-то из тех лет всплывает в памяти с новой силой, играет в воображении яркими красками, что-то стёрлось навсегда, но и сейчас, когда я услышу популярные в то время песни «Бони-М» или «Аббы», я переношусь в ясные и тёплые весенние дни 1980 года, последние месяцы моей службы. Лилась по-над батальоном весёлая зарубежная музыка, где-то высоко в голубом небе трещал вертолёт, откуда время от времени выпрыгивали парашютисты, я смотрел в небеса и, казалось, что вот так безгранична и ясна моя будущая жизнь после возвращения домой! Сколько дорог расстилалось передо мной в те далёкие дни! И я был безмерно счастлив, и хотелось, чтобы вот так было всегда! И пришёл день, 22 мая 1980 года, и грянули мы дружное «Ура!», когда автобус выкатывался вместе с нами из ворот нашей части, да так грянули, что уши заложило! Но не было особенного чувства радости, ликование было, скорее, напускным, чем искренним. Горько было расставаться с тем местом, где я не отслужил полтора года, а прожил какую-то особенную интересную жизнь. Уже в поезде, который увозил нас всё дальше на восток, меня вдруг ошарашило – ведь я  абсолютно не знаю, что мне делать в жизни дальше…

 

 

 

 
Рейтинг: +12 871 просмотр
Комментарии (11)
Лялин Леонид # 4 ноября 2014 в 18:26 +1
Александр, прочитал, интересно, слепок того времени. Спасибго, новых творческих успехов.! super c0137
Верещака Мария # 8 ноября 2014 в 17:24 0
Здравствуйте, Александр! Прочитала Ваши воспоминания. Работа, как и всегда, обстоятельная, рассказанная история жизненная и убедительная. Она может быть весьма полезна юношам, которые всячески стараются "откосить" от армии, но такое приподнято-восторженное настроение перед призывом, боюсь, было только в те , незабытые нами годы, а жаль...
Удачи! С теплом girlkiss super
Александр Шатеев # 8 ноября 2014 в 18:25 +1
Спасибо за отзыв! Да, многое поменялось с тех пор, в том числе и отношение к службе в армии. На работе молодым сотрудникам приходится объяснять, что значит ездить осенью на картошку со своей студенческой группой, что такое трудовой семестр летом и т.д.
Денис Маркелов # 31 марта 2016 в 13:37 +1
Написано хорошо, но к сожалению, слишком сжато. Вероятно, у автора ещё есть воспоминания. а ведь в 1978 году всего год до начала афганской кампании
Дмитрий Воробьев # 12 июля 2016 в 00:07 +2
спасибо вспомнилась армия ...читал ...и представлял...написано ...очень ..реалистично ..
Дмитрий Воробьев # 12 июля 2016 в 00:09 +2
получил удовольствие )
Neihardt # 12 июля 2016 в 09:28 +1
Спасибо, Александр!
Нина Ипатова # 26 июля 2016 в 19:33 +1
Интересно излагаете мысли. Понравилось.
Катя Иль # 25 августа 2016 в 18:33 0
Понравилось, хотя для меня это такое далекое время.


50ba589c42903ba3fa2d8601ad34ba1e
Борис Николаев # 9 января 2019 в 23:52 0
На самом деле Вам повезло: связь -это элита армии в то время. Служил чуть раньше, но при всех трудностях грех жаловаться-отдельный разведбат, порядок, никакой дедовщины, что в то время было более чем актуально, рядом УЖАС. Написано живо, со знанием дела!
Александр Шатеев # 10 января 2019 в 09:39 0
Спасибо за отзыв! Да, сейчас, с возрастом, армейские годы вспоминаются с особой теплотой. Впереди была ещё вся жизнь! Сейчас другое время, и другая армия...
С уважением, Александр.
Популярная проза за месяц
105
96
89
86
ОНА ОДНА... 24 сентября 2019 (Пронькина Татьяна)
86
77
71
69
68
Мне снился сон 25 сентября 2019 (Рената Юрьева)
68
62
62
61
Отчий дом... 30 сентября 2019 (Анна Гирик)
57
56
56
55
53
Женщине 18 сентября 2019 (Александр Надежный)
53
52
51
47
46
ОСЕНЬ 21 сентября 2019 (Рената Юрьева)
46
42
Если... 30 сентября 2019 (Василий Акименко)
41
40
40
38
35