ГлавнаяПоэзияЛирикаФилософская → СУДЬБА КАРАБАСА

СУДЬБА КАРАБАСА

1 сентября 2012 - Alex Weizell

Не спит, считает выручку усталый Карабас.

Морщины-паутиночки вокруг усталых глаз.

Свалялась старым валенком седая борода,

А был ли Карик маленьким? Ну да… наверно, да…

Денечки беспечальные в поместье Барабас,

Куда же вы умчалися, сияя карью глаз?

Сбежал он от родителей лет семьдесят уж как.

Сначала был грабителем, за поясом – тесак,

Попался. Не исправился. Откинулся. Вновь сел.

На всю страну прославился – кента в побеге съел.

Заматерел. Профессию он знал как дважды два,

Вертелся мелким бесом. А вскоре – кокс, трава,

И вот уж героином себя он расслаблял,

И только что не в спину себе дозняк ширял…

Совсем с катушек съехал. Опять тюрьма. Побег.

Чтоб спрятаться, морпехом – как показалось – век,

Ну, а на самом деле лишь десять долгих лет,

По ксиве по поддельной, носил с орлом берет.

Хлестал в казарме водку. Сержанта получил

И семихвостку-плетку с тех пор с собой носил,

В уверенности твердой, что каждый рядовой

Забудет честь и гордость, и даже адрес свой,

Коль плеть, как будто совесть висит над головой.

Хлестал солдат по мордам – и забивал порой.

Контракт окончил. Новый тотчас же подписал.

Он не боялся крови – стрелял и попадал…

Был ранен. Есть награды. Но вот и этот срок

Поспевшим виноградом у крепких его ног.

Что покупать солдату? Рос в банке круглый счет.

Вернулся он обратно на тридцать первый год.

Владел его поместьем какой-то нувориш.

Он постоял на месте беседки, где малыш

С блестящими глазами когда-то в мяч играл.

Он новому хозяину ни слова не сказал,

Но по его отбытии дотла сгорел весь дом.

А что мертвы родители узнал он лишь потом.

В далеком южном городе, где пышен кипарис,

Его дружок, Ван Гроде, держал кафе «Каприс».

Вот он-то и сосватал товарищу театр.

Сначала зарабатывал он лишь отборный мат,

Однако семихвостка творила чудеса –

И на его подмостках вполне себе плясал

Сонм куколок-блондинок, брюнеток и т. д.

Отряд. А подбородок укрылся в бороде.

Ну, дальше все читали. Был с ключиком скандал.

Актеры разбежались – и он театр продал,

На прииски подался. Скитался. Плохо ел –

И как-то враз сломался – согнулся, поседел…

Его нигде не брали, он побираться стал.

Но как-то раз в подвале, в котором ночевал,

Он отыскал три штуки дешевого холста,

И мысль свалилась в руки – понятна и проста.

Он как-то изготовил корявый реквизит

И плетку приготовил. Черт-где нанял Лилит,

Безумную Мальвину, да нищего Пьеро,

Скотину Арлекина – и, заточив перо,

 Десяток сальных сценок, уродливых, тупых,

Чирикнул на коленке. Они сыграли их.

Не выручка, а слезы. Не деньги, а беда.

Дожди. Снега. Морозы. И солнце – иногда.

Порой Пьеро подпаивал до поросячьих риз,

Бесчувственным, овладевал – невиннейший каприз.

В аренду не гнушался Мальвину отдавать,

Иль сам присъединялся к веселью, так сказать…

Но как-то теплым маем, когда зацвел жасмин,

Пьеро отправил к раю придурок Арлекин,

И перерезал горло себе он самому,

В то время как Мальвина лизала член ему.

Тогда он нанял Панча и нового Пьеро.

Удача-неудача, то ложка, то ведро.

Но раз ему приснилась его усадьба, мать, -

И старика пронзила способность вспомнать.

Он стал уединяться, порой запоем пил,

А фильм все не кончался, «сапожник» все крутил,

Мелькали лица, лица, и в основном в крови,

А огненная спица жгла череп изнутри.

Он к Сыну Человечьему в безумьи поспешил –

Молился, ставил свечи… Но фильм не проходил,

Он становился ярче и четче с каждым днем,

Он был наполнен плачем, и кровью, и огнем.

Так продолжалось долго – и свыкся Карабас,

Лишь тик порою дергал какой-нибудь из глаз.

Раскаяние вором прокралось на чердак,

Он отдавал актерам последний свой пятак.

 Его шальная молодость и семихвостка-плеть

Теперь ему как в горле кость. Он может умереть

Пусть не через минуту, пусть даже через год.

Подозревает смутно он, что там, за гранью, ждет.

Он кормит тощих кошек, бродяжек и собак,

А к ночи осторожно крадется на чердак.

Пытался было пьесу о Боге написать,

Днем позже интереса не смог в себе сыскать.

И он опять на паперти – как видно, навсегда:

Увы, ведь в том фарватере стоячая вода.

Он часто просыпается – бежит негодник сон.

Сидит и тихо мается: «Прощен иль не прощен?».

© Copyright: Alex Weizell, 2012

Регистрационный номер №0073776

от 1 сентября 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0073776 выдан для произведения:

Не спит, считает выручку усталый Карабас.

Морщины-паутиночки вокруг усталых глаз.

Свалялась старым валенком седая борода,

А был ли Карик маленьким? Ну да… наверно, да…

Денечки беспечальные в поместье Барабас,

Куда же вы умчалися, сияя карью глаз?

Сбежал он от родителей лет семьдесят уж как.

Сначала был грабителем, за поясом – тесак,

Попался. Не исправился. Откинулся. Вновь сел.

На всю страну прославился – кента в побеге съел.

Заматерел. Профессию он знал как дважды два,

Вертелся мелким бесом. А вскоре – кокс, трава,

И вот уж героином себя он расслаблял,

И только что не в спину себе дозняк ширял…

Совсем с катушек съехал. Опять тюрьма. Побег.

Чтоб спрятаться, морпехом – как показалось – век,

Ну, а на самом деле лишь десять долгих лет,

По ксиве по поддельной, носил с орлом берет.

Хлестал в казарме водку. Сержанта получил

И семихвостку-плетку с тех пор с собой носил,

В уверенности твердой, что каждый рядовой

Забудет честь и гордость, и даже адрес свой,

Коль плеть, как будто совесть висит над головой.

Хлестал солдат по мордам – и забивал порой.

Контракт окончил. Новый тотчас же подписал.

Он не боялся крови – стрелял и попадал…

Был ранен. Есть награды. Но вот и этот срок

Поспевшим виноградом у крепких его ног.

Что покупать солдату? Рос в банке круглый счет.

Вернулся он обратно на тридцать первый год.

Владел его поместьем какой-то нувориш.

Он постоял на месте беседки, где малыш

С блестящими глазами когда-то в мяч играл.

Он новому хозяину ни слова не сказал,

Но по его отбытии дотла сгорел весь дом.

А что мертвы родители узнал он лишь потом.

В далеком южном городе, где пышен кипарис,

Его дружок, Ван Гроде, держал кафе «Каприс».

Вот он-то и сосватал товарищу театр.

Сначала зарабатывал он лишь отборный мат,

Однако семихвостка творила чудеса –

И на его подмостках вполне себе плясал

Сонм куколок-блондинок, брюнеток и т. д.

Отряд. А подбородок укрылся в бороде.

Ну, дальше все читали. Был с ключиком скандал.

Актеры разбежались – и он театр продал,

На прииски подался. Скитался. Плохо ел –

И как-то враз сломался – согнулся, поседел…

Его нигде не брали, он побираться стал.

Но как-то раз в подвале, в котором ночевал,

Он отыскал три штуки дешевого холста,

И мысль свалилась в руки – понятна и проста.

Он как-то изготовил корявый реквизит

И плетку приготовил. Черт-где нанял Лилит,

Безумную Мальвину, да нищего Пьеро,

Скотину Арлекина – и, заточив перо,

 Десяток сальных сценок, уродливых, тупых,

Чирикнул на коленке. Они сыграли их.

Не выручка, а слезы. Не деньги, а беда.

Дожди. Снега. Морозы. И солнце – иногда.

Порой Пьеро подпаивал до поросячьих риз,

Бесчувственным, овладевал – невиннейший каприз.

В аренду не гнушался Мальвину отдавать,

Иль сам присъединялся к веселью, так сказать…

Но как-то теплым маем, когда зацвел жасмин,

Пьеро отправил к раю придурок Арлекин,

И перерезал горло себе он самому,

В то время как Мальвина лизала член ему.

Тогда он нанял Панча и нового Пьеро.

Удача-неудача, то ложка, то ведро.

Но раз ему приснилась его усадьба, мать, -

И старика пронзила способность вспомнать.

Он стал уединяться, порой запоем пил,

А фильм все не кончался, «сапожник» все крутил,

Мелькали лица, лица, и в основном в крови,

А огненная спица жгла череп изнутри.

Он к Сыну Человечьему в безумьи поспешил –

Молился, ставил свечи… Но фильм не проходил,

Он становился ярче и четче с каждым днем,

Он был наполнен плачем, и кровью, и огнем.

Так продолжалось долго – и свыкся Карабас,

Лишь тик порою дергал какой-нибудь из глаз.

Раскаяние вором прокралось на чердак,

Он отдавал актерам последний свой пятак.

 Его шальная молодость и семихвостка-плеть

Теперь ему как в горле кость. Он может умереть

Пусть не через минуту, пусть даже через год.

Подозревает смутно он, что там, за гранью, ждет.

Он кормит тощих кошек, бродяжек и собак,

А к ночи осторожно крадется на чердак.

Пытался было пьесу о Боге написать,

Днем позже интереса не смог в себе сыскать.

И он опять на паперти – как видно, навсегда:

Увы, ведь в том фарватере стоячая вода.

Он часто просыпается – бежит негодник сон.

Сидит и тихо мается: «Прощен иль не прощен?».

Рейтинг: 0 199 просмотров
Комментарии (1)
Таня Петербуржская # 1 сентября 2012 в 17:56 0
Интересно. 625530bdc4096c98467b2e0537a7c9cd
Популярные стихи за месяц
126
100
91
91
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
83
80
68
67
66
66
66
66
65
59
59
58
55
55
52
52
50
49
48
46
46
46
46
45
45
37