ГлавнаяСтихиЛирикаФилософская → НИКОЛАЙ ТАРАСЕНКО

НИКОЛАЙ ТАРАСЕНКО

29 октября 2013 - Валерий Митрохин
article166522.jpg



АБОРИГЕН
октавы

1.
Никто не властен над своей судьбой:
кто где родился – это не награда
и не проклятье. Быть самим собой
в чужой стране? Ну что вы. Нет, не надо.
Пусть будет всё, как есть. Домишко мой,
бугристый двор с беседкой винограда…
Есть родина,  мой полуостров Крым,
и я смеюсь и плачу вместе с ним.

2.
Вьюжит погода где-то в Верхоянске,
А в Коктебеле расцветает май.
Тут жил поэт, скорбел по-христиански:
мы разорили киммерийский рай.
Морской разбойник разорял славянский,
хатёнок белых близлежащий край.
Живой товар, над пленницей надруга…
Так что давай не будем. Друг на друга.

3.
История – как наша «Книга жалоб»,
в ней строго прошнурованы листы.
Не вырвешь ничего, что помешало б,
и не долепишь, как желал бы ты.
Но есть натуры – что им твой аналог!
Виновников найдут своей беды,
и натворят таких «Историй Крыма»,
что правды не узнать под слоем грима.

4.
Мир полон войн. Воинственный заскок
заметен даже в просвещенных людях.
Те – «С нами Бог», и эти – «С нами Бог»,
льют кровь, но победителей не судят.
Заучиваем с детства назубок,
мол, не убий! А что-то завтра будет?
О, только бы не то же, что вчера!
На это есть большие мастера.

5.
Крымчанин, так сказать, абориген
не станет задирать иноплеменных.
Хоть не индеец я и не бушмен,  
в своих витаю грезах отрешенных
и не воспринимаю перемен.
Полоски общих пляжей поделенных
перекупает  пришлое ворьё.        
Как говорится, каждому своё.

6.
Я жизни рад, как тот старик-татарин,
ни в чём ни перед кем не виноват,
кувалдою всеобщей вдруг ударен,
остался жив и возвращен назад.
Нашел родник, отвел из-под развалин,
привил лозу и обновляет сад, -
среди страданьем выстроенных стен
не должен враждовать абориген.

7.
Сравни с далеким прошлым нашу плотность:
раз в пять живем тесней! Наш крымский крест
Безводье, пляска цен, полуголодность…
Естественный прирост? Да нет. Приезд!
Нашествие! Отсюда расторопность
с пропиской для трудяг из дальних мест.
И на глазах аборигенов робких
растут домов стоместные коробки.

8.
Вот едет назначенцем не навек
столичный ум, попавший вдруг в немилость.
На полуостров прибыл человек
держать штурвал, чего бы ни случилось.
Едва освоив дачный свой ночлег,
предшественника тень едва размылась,
как новый Первый оживил собранье
докладом со словами: «Мы, крымчане!»

9.
Я здесь хотел бы сделать примечанье
к своим сужденьям о добре и зле.
Кто где рождён, скитался не случайно,
искал тепла у времени во мгле.
Но есть такая нация «К р ы м ч а н е»,
единственная общность на земле.
И если ею нам не дорожить,
тогда не знаю, как мы станем жить.

10.
- А, брат абориген! Привет. Гуляем?
Я тоже выбираюсь в этот час.
Давай поговорим, порассуждаем,
скамейка рядом, самое для нас.
Как мыслишь? Крым – он скоро станет раем?
- Согласья мало, если без прикрас.
Я так скажу: кто свариться начнет,
тот первым и подставит свой народ.

11.
Крым не дворец. С жильем, понятно, туго.
В Общаге мы, и всем она своя.
Никто из нас не вытолкнет друг друга
под дождь и снег. У каждого семья.
А что такое беженская вьюга,
с колясочкой в далекие края?
Я так скажу: поладим без хлопот,
коль посторонний нас не подожжет.

12.
Три звука: поцелуи, струи, туи
столетние. Темнеет, нам пора.
Уйдем, и тут зашепчут поцелуи
студенческие, чуть не до утра.
Фонтан соседний распыляет струи,
кружится бражник в стеклах фонаря.
А где-то в небе пушкинская лира
поёт «Брега веселые Салгира»…                               
                          г. Севастополь,
                                             2008 г.


   
 В КОКТЕБЕЛЬСКОМ СИЯНЬЕ

                            Виктору Гончарову
Мастер точит резец победитовый свой,
удивляет рабочей спецовочкой,
и ладони обсыпаны пылью-пыльцой,
будто он не писатель с путевочкой.

В каждом камешке спрятанный кто-то живёт,
Коктебель просыпается галечный,
«Старичок-стукачок» или наоборот –
кто-то милый и очень порядочный.

Облик времени, что ли, он вызвал на свет,
лик, опутанный змеями бедствия?
Он художник по камню и честный поэт,
два призванья, традиция местная.

Столько тайн в Карадагском лежит тайнике,
в Коктебельском сиянье, в штрихе и строке!
Каменистая тропка проложена
в благодатных владеньях Волошина…

      
«ОВИДИЕВ ВЕНЕЦ»
 

 
«В Молдавии, в глуши степей…»
              
1
Стесненным сердцем чувствую струну,
вибрацию распавшейся вселенной,
далекий луч духовности нетленной –
дай, хоть в иллюминатор загляну.

Здесь юный Пушкин вёл свою игру,
уже успел он досадить начальству –
секретным службам, царскому двору,
и вот -  изгнанье. К счастью ли, к несчастью?

То и другое есть в любой разлуке,
дух творчества любые сгладит муки,
с ним человек свободен и в плену.

Ах, этот плен, в геройских снах побега!
От наших стен до пушкинского века
стесненным сердцем чувствую струну.

2

Коллежский секретарь, вчерашний лицеист,
не сдерживает гнев и нервно трёт ладони:
он выдворен на юг! Хоть с ним охранный лист,
защита прав его на дальнем перегоне.

Он гений на века, мятежник, фаталист,
не чествовал – честил сидящего на троне.
«Овидиев венец» не так уж и тернист,
когда с тобой в ладу Калипсо Полихрони.

На ней шаль черная, в турецкой феске он,
дуэли, флирт, балы… То он, глядишь, масон,
а миру выдает поэму за поэмой.

Еще Молдавию он вспомнит, погоди,
еще его венец терновый впереди,
еще он поглощен Земфирой и Заремой.


ТОТ ОБЕЛИСК НА ЧЕРНОЙ РЕЧКЕ
       
                                            
Подождите! Я чувствую достаточно сил,
                              чтобы сделать свой выстрел…
                                /Слова А.С.Пушкина/

 
Есть обелиск на Черной речке,
в том месте, где упал поэт.
Горит, подобный черной свечке,
струит свой вечный черный свет.

Чья жизнь одним глотком была,
чья в хладных жилах Петербурга,
как пунша пламень, протекла?
Бал в Зимнем.
                        Ночь.
                                 Шлагбаум.
                                                  Будка.
Адмиралтейская игла –
мы знаем всё.

Но есть легенда,
быль, пересказанная кем-то,
сквозь времена сквозит как миф,
из поля зрения доцента,
что называется, уплыв.

Внезапным блеском вдохновений
непостижим с лицейских лет,
мог сардоническим быть гений,
но впечатлителен – поэт.

А было так.
Два молодца,
друзья в забаве пистолетной,
свой жребий вызнать до конца
пришли к ворожее столетней.
Был приговор вещуньи крут,
рекла: «Обоих вас убьют».
Был жест, кивок поэту хмурый:
«Тебя погубит
белокурый».

На невский снег швырнув шинели
сходились юные враги,
друг Пушкина был на дуэли
каким-то унтером застрелен,
сбывалось карканье карги.

Средь высочайших повелений
и самых низменных клевет
мог сардоническим быть гений,
но впечатлителен -  поэт.
Шутил в кругу друзей и гурий,
приемля чести краткий бой:
«Черноволос противник мой,
а мне опасен белокурый…»
             
Приметой, сменой настроений,
внезапным вызовом судьбе
осьмнадцать лет поэт и гений
носил пророчество в себе.

В салоне светском ледовитом
он мёрз, он страстью закипал,
он был любим, был ненавидим,
пил, запрокинув, свой бокал,
дразнил вельмож, гневил тиранов,
жандармский трясся эполет.

И был наведен восьмигранный,
всегда готовый пистолет.
Шаг до черты не доступив,
спустил курок, и пулей-дурой
угодник светский, белокурый,
ударил.

Есть обелиск на Черной речке
в том месте, где упал поэт.
Горит, подобный черной свечке,
струит свой вечный черный свет.

Но спор досказан был
                      решенный
о времени и о себе:
поэт, пророчески сраженный,
с колена пулю шлёт судьбе!         


ДВОЙНОЕ ДНО

Двойное дно
живой души –
не двуязычье дипломата,
кем в замороченной глуши
брат натравляется на брата.

Не бочек тех
двойное дно,
загадка будущих раскопок.
С трибун витийствуют красно,
а сало лезет из-под клёпок.

Есть изначальная слиянность,
двух душ безоблачность, бездонность.
Их нескрываемая странность,
среди больших домов
бездомность.

Хранит тепло двойная рама,
двойное дно
живой души.

Не уступай себя ни грамма
в любой мороз, в любой глуши.

Севастополь
 

© Copyright: Валерий Митрохин, 2013

Регистрационный номер №0166522

от 29 октября 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0166522 выдан для произведения: (еще одна подборка)


АБОРИГЕН
октавы

1.
Никто не властен над своей судьбой:
кто где родился – это не награда
и не проклятье. Быть самим собой
в чужой стране? Ну что вы. Нет, не надо.
Пусть будет всё, как есть. Домишко мой,
бугристый двор с беседкой винограда…
Есть родина,  мой полуостров Крым,
и я смеюсь и плачу вместе с ним.

2.
Вьюжит погода где-то в Верхоянске,
А в Коктебеле расцветает май.
Тут жил поэт, скорбел по-христиански:
мы разорили киммерийский рай.
Морской разбойник разорял славянский,
хатёнок белых близлежащий край.
Живой товар, над пленницей надруга…
Так что давай не будем. Друг на друга.

3.
История – как наша «Книга жалоб»,
в ней строго прошнурованы листы.
Не вырвешь ничего, что помешало б,
и не долепишь, как желал бы ты.
Но есть натуры – что им твой аналог!
Виновников найдут своей беды,
и натворят таких «Историй Крыма»,
что правды не узнать под слоем грима.

4.
Мир полон войн. Воинственный заскок
заметен даже в просвещенных людях.
Те – «С нами Бог», и эти – «С нами Бог»,
льют кровь, но победителей не судят.
Заучиваем с детства назубок,
мол, не убий! А что-то завтра будет?
О, только бы не то же, что вчера!
На это есть большие мастера.

5.
Крымчанин, так сказать, абориген
не станет задирать иноплеменных.
Хоть не индеец я и не бушмен,  
в своих витаю грезах отрешенных
и не воспринимаю перемен.
Полоски общих пляжей поделенных
перекупает  пришлое ворьё.        
Как говорится, каждому своё.

6.
Я жизни рад, как тот старик-татарин,
ни в чём ни перед кем не виноват,
кувалдою всеобщей вдруг ударен,
остался жив и возвращен назад.
Нашел родник, отвел из-под развалин,
привил лозу и обновляет сад, -
среди страданьем выстроенных стен
не должен враждовать абориген.

7.
Сравни с далеким прошлым нашу плотность:
раз в пять живем тесней! Наш крымский крест
Безводье, пляска цен, полуголодность…
Естественный прирост? Да нет. Приезд!
Нашествие! Отсюда расторопность
с пропиской для трудяг из дальних мест.
И на глазах аборигенов робких
растут домов стоместные коробки.

8.
Вот едет назначенцем не навек
столичный ум, попавший вдруг в немилость.
На полуостров прибыл человек
держать штурвал, чего бы ни случилось.
Едва освоив дачный свой ночлег,
предшественника тень едва размылась,
как новый Первый оживил собранье
докладом со словами: «Мы, крымчане!»

9.
Я здесь хотел бы сделать примечанье
к своим сужденьям о добре и зле.
Кто где рождён, скитался не случайно,
искал тепла у времени во мгле.
Но есть такая нация «К р ы м ч а н е»,
единственная общность на земле.
И если ею нам не дорожить,
тогда не знаю, как мы станем жить.

10.
- А, брат абориген! Привет. Гуляем?
Я тоже выбираюсь в этот час.
Давай поговорим, порассуждаем,
скамейка рядом, самое для нас.
Как мыслишь? Крым – он скоро станет раем?
- Согласья мало, если без прикрас.
Я так скажу: кто свариться начнет,
тот первым и подставит свой народ.

11.
Крым не дворец. С жильем, понятно, туго.
В Общаге мы, и всем она своя.
Никто из нас не вытолкнет друг друга
под дождь и снег. У каждого семья.
А что такое беженская вьюга,
с колясочкой в далекие края?
Я так скажу: поладим без хлопот,
коль посторонний нас не подожжет.

12.
Три звука: поцелуи, струи, туи
столетние. Темнеет, нам пора.
Уйдем, и тут зашепчут поцелуи
студенческие, чуть не до утра.
Фонтан соседний распыляет струи,
кружится бражник в стеклах фонаря.
А где-то в небе пушкинская лира
поёт «Брега веселые Салгира»…                               
                          г. Севастополь,
                                             2008 г.


   
 В КОКТЕБЕЛЬСКОМ СИЯНЬЕ

                            Виктору Гончарову
Мастер точит резец победитовый свой,
удивляет рабочей спецовочкой,
и ладони обсыпаны пылью-пыльцой,
будто он не писатель с путевочкой.

В каждом камешке спрятанный кто-то живёт,
Коктебель просыпается галечный,
«Старичок-стукачок» или наоборот –
кто-то милый и очень порядочный.

Облик времени, что ли, он вызвал на свет,
лик, опутанный змеями бедствия?
Он художник по камню и честный поэт,
два призванья, традиция местная.

Столько тайн в Карадагском лежит тайнике,
в Коктебельском сиянье, в штрихе и строке!
Каменистая тропка проложена
в благодатных владеньях Волошина…

      
«ОВИДИЕВ ВЕНЕЦ»
 

 
«В Молдавии, в глуши степей…»
              
1
Стесненным сердцем чувствую струну,
вибрацию распавшейся вселенной,
далекий луч духовности нетленной –
дай, хоть в иллюминатор загляну.

Здесь юный Пушкин вёл свою игру,
уже успел он досадить начальству –
секретным службам, царскому двору,
и вот -  изгнанье. К счастью ли, к несчастью?

То и другое есть в любой разлуке,
дух творчества любые сгладит муки,
с ним человек свободен и в плену.

Ах, этот плен, в геройских снах побега!
От наших стен до пушкинского века
стесненным сердцем чувствую струну.

2

Коллежский секретарь, вчерашний лицеист,
не сдерживает гнев и нервно трёт ладони:
он выдворен на юг! Хоть с ним охранный лист,
защита прав его на дальнем перегоне.

Он гений на века, мятежник, фаталист,
не чествовал – честил сидящего на троне.
«Овидиев венец» не так уж и тернист,
когда с тобой в ладу Калипсо Полихрони.

На ней шаль черная, в турецкой феске он,
дуэли, флирт, балы… То он, глядишь, масон,
а миру выдает поэму за поэмой.

Еще Молдавию он вспомнит, погоди,
еще его венец терновый впереди,
еще он поглощен Земфирой и Заремой.


ТОТ ОБЕЛИСК НА ЧЕРНОЙ РЕЧКЕ
       
                                            
Подождите! Я чувствую достаточно сил,
                              чтобы сделать свой выстрел…
                                /Слова А.С.Пушкина/

 
Есть обелиск на Черной речке,
в том месте, где упал поэт.
Горит, подобный черной свечке,
струит свой вечный черный свет.

Чья жизнь одним глотком была,
чья в хладных жилах Петербурга,
как пунша пламень, протекла?
Бал в Зимнем.
                        Ночь.
                                 Шлагбаум.
                                                  Будка.
Адмиралтейская игла –
мы знаем всё.

Но есть легенда,
быль, пересказанная кем-то,
сквозь времена сквозит как миф,
из поля зрения доцента,
что называется, уплыв.

Внезапным блеском вдохновений
непостижим с лицейских лет,
мог сардоническим быть гений,
но впечатлителен – поэт.

А было так.
Два молодца,
друзья в забаве пистолетной,
свой жребий вызнать до конца
пришли к ворожее столетней.
Был приговор вещуньи крут,
рекла: «Обоих вас убьют».
Был жест, кивок поэту хмурый:
«Тебя погубит
белокурый».

На невский снег швырнув шинели
сходились юные враги,
друг Пушкина был на дуэли
каким-то унтером застрелен,
сбывалось карканье карги.

Средь высочайших повелений
и самых низменных клевет
мог сардоническим быть гений,
но впечатлителен -  поэт.
Шутил в кругу друзей и гурий,
приемля чести краткий бой:
«Черноволос противник мой,
а мне опасен белокурый…»
             
Приметой, сменой настроений,
внезапным вызовом судьбе
осьмнадцать лет поэт и гений
носил пророчество в себе.

В салоне светском ледовитом
он мёрз, он страстью закипал,
он был любим, был ненавидим,
пил, запрокинув, свой бокал,
дразнил вельмож, гневил тиранов,
жандармский трясся эполет.

И был наведен восьмигранный,
всегда готовый пистолет.
Шаг до черты не доступив,
спустил курок, и пулей-дурой
угодник светский, белокурый,
ударил.

Есть обелиск на Черной речке
в том месте, где упал поэт.
Горит, подобный черной свечке,
струит свой вечный черный свет.

Но спор досказан был
                      решенный
о времени и о себе:
поэт, пророчески сраженный,
с колена пулю шлёт судьбе!         


ДВОЙНОЕ ДНО

Двойное дно
живой души –
не двуязычье дипломата,
кем в замороченной глуши
брат натравляется на брата.

Не бочек тех
двойное дно,
загадка будущих раскопок.
С трибун витийствуют красно,
а сало лезет из-под клёпок.

Есть изначальная слиянность,
двух душ безоблачность, бездонность.
Их нескрываемая странность,
среди больших домов
бездомность.

Хранит тепло двойная рама,
двойное дно
живой души.

Не уступай себя ни грамма
в любой мороз, в любой глуши.

Севастополь
 
Рейтинг: 0 292 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Новости партнеров
Загрузка...

 

Популярные стихи за месяц
99
85
80
76
72
69
67
61
60
59
55
54
54
50
50
50
50
48
46
46
44
43
41
41
41
40
39
Утро 7 июня 2018 (Виктор Лидин)
36
35
27