ГлавнаяСтихиЛирикаЛюбовная лирика → И хлопьями снег...

И хлопьями снег...


Снегу-то сколько – горы,
и под ногами хрустко.
Только зигзагом Зорро
вычеркнуть ложь Прокруста

вряд ли удастся. Зримы
будней тугие кросна,
снежно-прокрустны зимы,
нежно-прокрустны вёсны.

Ветка на ёлке хрустнет
стеблем цветка Данилы.
Зеленоельно-грустно
всё, что в себе хранила.

Как пред очами звонко,
а под ладонью хрупко:
что-то под кожей тонкой
рвётся, как юбка Любки.

Зеленохвойной елью
думки мои про это:
блещет елейным зельем
в стопке осенней лето…

***
Прихожу в Александровский сад, как в надсадность впадая,
и иду по не мною расхоженным тёмным аллеям…
На почившую осень слетает зима молодая,
чтоб останки склевать, ни крошинки её не жалея,

у меня на плече ворковать Гамаюновы сказы,
заговаривать мысли до цвета прохладной досады,
и припомнив тобою в саду обронённую фразу,
я ладонью зажму мне на душу осевший осадок.

Захотев от плеча отогнать эту вещую зиму,
я руками взмахну, словно крыльями зимняя птица,
и взлечу над аллеей с улыбкой Джульетты Мазины,
и уверую в то, что плохого со мной не случится.

Вопреки мне предсказанным хворям, обидам и стужам,
пролетая над садом, я снова поверю, возможно,
что по-прежнему сад мне садовую голову кружит,
что по-прежнему песни мои тебе сердце тревожат…

***
Вот уж которую осень прямо под ноги нам роняет,
высушив до черна, свои ягоды бузина.
А ты говоришь: - Снова тебе что-то не так, родная.
Я отвечаю: - Это просто пришла зима.

Махнём, говорю, в глухомань, где самые тёмные ночи ясны и зрячи,
а нить горизонта тоньше, чем звонко натянутая тетива.
А ты говоришь: - Отстань, уймись, маета, полно тебе маячить.
Мол, как-то не вовремя всё это затевать.

Я говорю, что в сад залетела какая-то странная птица
и плачет о Волге, как на сосновой ветке мышкинская сова.
А ты говоришь: О, господи! Да что ж тебе всё не спится?
Дескать, и без тебя на утро будет болеть голова.

Я, твоя женщина, говорю тебе о мечтах,
а ты на моём плече пальцами нервно выстукиваешь этюд Шопена,
и я смотрю, как моих желаний русалья пена
уже поблёскивает инеем у меня в волосах.

Ты бормочешь: - Постой, а кто ты, блондинка в белом?
И греешь мои ладони, и вздрагиваешь в полусне.
Зима, говорю, а зима – это такое дело…
Спи. Это снег.

***
Любит, а может, нет, ну и что с того?
Разве меняет дело такой расклад?
Видишь - танцует снег надо всей Москвой?
И наплевать, что кто-то ему не рад.

Может, не видит тот, кто кротово-слеп,
как преломляет снег этот лунный свет,
может, иному счастье - лишь только хлеб,
может, не знал он радости тыщу лет...

Может, всё так и кончится: отгорев,
в бледный безликий воск изойдёт свеча,
с дамой червовой ляжет шестёрка треф,
в сердце вольётся боль, алычой горча.

Снег, а потом капель, а потом жасмин, -
просто пиши стихи, а глаза прикрой.
Есть на любовный сплин журавлиный клин,
что пролетит по осени над тобой.

***
Набухли почки на ветвях
(и очень зря),
туман обманчивый пустого ноября
с капельной пылкостью апреля перепутав.
На той неделе обещают холода,
тогда в доверчивый мой сад придёт беда
с холодно-чёрными зрачками маламута,

а у меня в глазах июльская роса
и перевёрнутые Волгой небеса,
и над паромом
говорок весёлых стаек.
На той неделе обещают холода,
и на глазах
замёрзнет волжская вода, -
я буду ждать,
пока она опять
растает.

***
Зима лежит в асфальт лицом,
ей нынче всё по-тридевято...
Славянским пафосом объятый,
сосед восходит на крыльцо.
Как за окном его Людок
над оливье зеленоока,
а на стекле соседских окон
блестит узорами ледок.
Сверкает снежная глазурь,
по ней метелит белый парус, -
сосед глядит вослед, не парясь:
ему - соседу - не до бурь.
Груди расправив колесо,
такой величественно-трезвый,
он открывает дверь подъезда,
как открывают Curacao.

***
Рябина прищурилась карим дуплом
и пробует зимнюю терпкость терпенья,
вздыхая о чём-то крамольно-весеннем.
Мы нынче полночно-терпимы вдвоём.
Рябиновой тайной горчит на губах
когда-то любимое имя… И мнится:
весна терпеливой озябшей синицей
сидит на рябиновых тонких ветвях…

***
В какой реальности, когда
я целовала эти руки?
На поднебесные снега
смотрел декабрь близорукий
и бликовал чудным пенсне…
В той тридевятой стороне
ты разгадал мою кручину –
и стаял снег во всех садах…
Мне снится, как в твоих руках
теплеют стоны пианино,
и разделяясь меж двумя,
на сад
спускается
зима.

***
Собираюсь к тебе, словно к тайной священной вечере,
ощущая нещадное время намного острее,
и густеет внутри опьяняющий сбрендивший Шерри,
так что даже Манежная вместе со мной фонареет,

снегопад зажигая на тысячи радужных бликов,
рассыпая вокруг турмалины под цвет коньяка.
У меня на ресницах – растаявший иней уликой,
у тебя на ладони – снежинка не тает никак.

Мне идти от тебя и желать, чтоб, ударившись оземь,
обесцвеченный снег обернулся восторгом акаций,
а потом прислониться к дворовой плакучей берёзе,
закурить – и не плакать,
не думать,
не ждать,
не терзаться.

***
Не шепчи над стопарём, дескать, наглая,
зря, мол, было убеждать да названивать.
Ну, ушла к-себе-в-себя, типа, в Англию,
так, по-аглицки ушла, без лобзания.

Мнила, призраки мои – белы ангелы,
а над замками туман в цвет магнолии.
Я-то думала, к себе – словно в Англию,
оказалось, что в себя – как в Монголию.

И – ни замков, ни замков, - степи снежные,
и ветра по ним с утра и до вечера.
Пью кобылье молоко, веки смежила
в монголоидный разрез недоверчивый.

***
Ах, да что ж это за напасти,
небо зимнее так туманно,
на перилах и на балясинах
снег развесил тряпицы рваные…

Но яснее видны границы
и отчётливей жизнь иная…
А иные людские лица
так нечасто припоминаю

и скучаю без них всё реже,
и – сама по себе – всё чаще,
словно скульптор, ночами режу
это «я», под резцом хрустящее…

И всё ниже каблук и больше
с тёмной почвой пятно контакта,
всё длинней о весёлом прошлом,
а о будущем – всё компактнее…

***
Остыла пылкая влюблённость,
и ты, мой милый дуралей,
глядишь на склон холма, где клёны
голее голых королей.

Зима, мой друг. Похолодало…
Ни тусклый свет, ни тайный путь,
ни «ледяная рябь канала»
уже не могут обмануть,

и ничего не повторится.
Опавший клён заледенел,
и улетают голубицы
в небесно-снежный беспредел.

И мне – с причудами, но в белом –
твоих портьер не волновать, -
заиндевелою омелой
стою, как ты наколдовал.

Влюблённость прежняя, похоже,
ушла в глубины чутких строф
и под корой продрогшей кожи
перерождается в любовь…

***
Куколкой в белом коконе
дремлет моя капустница.
Небо на землю спустится –
ляжет в саду под окнами,
ляжет в саду под окнами –
да всколыхнётся заметью.
Что снегири мне в памяти
северное наокали?

Ты мне, пригладив локоны,
снова слова запутаешь.
Хмурень, в тулуп закутанный,
ходит вокруг да около,
ходит вокруг да около
под руку с бледной спутницей,
но у моей капустницы
сердце звончей, чем колокол.

Слышишь – шурша под кожицей,
крепнут тугие крылышки.
Щедрой метелью вымышлен,
сон на окно уложится
странным цветком, подцвеченным
воском облитой свечечкой, -
тёплое лето-летичко
видится в нем и множится.

***
Под этим настом снежным,
под этой коркой льда
звенит во сне подснежник,
течёт во сне вода.
А я, идя по насту,
а я, скользя по льду,
машу руками часто,
боясь, что упаду,
но я иду прилежно
по корке на снегу,
надеясь, что подснежность
свою уберегу…

***
Снежно вокруг, и снег
нежный такой, а смех –
грустный.
И  - как во сне –
хрупко всё так,
хрустко…

 

© Copyright: Макошь (Елена Кабардина), 2011

Регистрационный номер №0010531

от 31 декабря 2011

[Скрыть] Регистрационный номер 0010531 выдан для произведения:


Снегу-то сколько – горы,
и под ногами хрустко.
Только зигзагом Зорро
вычеркнуть ложь Прокруста

вряд ли удастся. Зримы
будней тугие кросна,
снежно-прокрустны зимы,
нежно-прокрустны вёсны.

Ветка на ёлке хрустнет
стеблем цветка Данилы.
Зеленоельно-грустно
всё, что в себе хранила.

Как пред очами звонко,
а под ладонью хрупко:
что-то под кожей тонкой
рвётся, как юбка Любки.

Зеленохвойной елью
думки мои про это:
блещет елейным зельем
в стопке осенней лето…

***
Прихожу в Александровский сад, как в надсадность впадая,
и иду по не мною расхоженным тёмным аллеям…
На почившую осень слетает зима молодая,
чтоб останки склевать, ни крошинки её не жалея,

у меня на плече ворковать Гамаюновы сказы,
заговаривать мысли до цвета прохладной досады,
и припомнив тобою в саду обронённую фразу,
я ладонью зажму мне на душу осевший осадок.

Захотев от плеча отогнать эту вещую зиму,
я руками взмахну, словно крыльями зимняя птица,
и взлечу над аллеей с улыбкой Джульетты Мазины,
и уверую в то, что плохого со мной не случится.

Вопреки мне предсказанным хворям, обидам и стужам,
пролетая над садом, я снова поверю, возможно,
что по-прежнему сад мне садовую голову кружит,
что по-прежнему песни мои тебе сердце тревожат…

***
Вот уж которую осень прямо под ноги нам роняет,
высушив до черна, свои ягоды бузина.
А ты говоришь: - Снова тебе что-то не так, родная.
Я отвечаю: - Это просто пришла зима.

Махнём, говорю, в глухомань, где самые тёмные ночи ясны и зрячи,
а нить горизонта тоньше, чем звонко натянутая тетива.
А ты говоришь: - Отстань, уймись, маета, полно тебе маячить.
Мол, как-то не вовремя всё это затевать.

Я говорю, что в сад залетела какая-то странная птица
и плачет о Волге, как на сосновой ветке мышкинская сова.
А ты говоришь: О, господи! Да что ж тебе всё не спится?
Дескать, и без тебя на утро будет болеть голова.

Я, твоя женщина, говорю тебе о мечтах,
а ты на моём плече пальцами нервно выстукиваешь этюд Шопена,
и я смотрю, как моих желаний русалья пена
уже поблёскивает инеем у меня в волосах.

Ты бормочешь: - Постой, а кто ты, блондинка в белом?
И греешь мои ладони, и вздрагиваешь в полусне.
Зима, говорю, а зима – это такое дело…
Спи. Это снег.

***
Любит, а может, нет, ну и что с того?
Разве меняет дело такой расклад?
Видишь - танцует снег надо всей Москвой?
И наплевать, что кто-то ему не рад.

Может, не видит тот, кто кротово-слеп,
как преломляет снег этот лунный свет,
может, иному счастье - лишь только хлеб,
может, не знал он радости тыщу лет...

Может, всё так и кончится: отгорев,
в бледный безликий воск изойдёт свеча,
с дамой червовой ляжет шестёрка треф,
в сердце вольётся боль, алычой горча.

Снег, а потом капель, а потом жасмин, -
просто пиши стихи, а глаза прикрой.
Есть на любовный сплин журавлиный клин,
что пролетит по осени над тобой.

***
Набухли почки на ветвях
(и очень зря),
туман обманчивый пустого ноября
с капельной пылкостью апреля перепутав.
На той неделе обещают холода,
тогда в доверчивый мой сад придёт беда
с холодно-чёрными зрачками маламута,

а у меня в глазах июльская роса
и перевёрнутые Волгой небеса,
и над паромом
говорок весёлых стаек.
На той неделе обещают холода,
и на глазах
замёрзнет волжская вода, -
я буду ждать,
пока она опять
растает.

***
Зима лежит в асфальт лицом,
ей нынче всё по-тридевято...
Славянским пафосом объятый,
сосед восходит на крыльцо.
Как за окном его Людок
над оливье зеленоока,
а на стекле соседских окон
блестит узорами ледок.
Сверкает снежная глазурь,
по ней метелит белый парус, -
сосед глядит вослед, не парясь:
ему - соседу - не до бурь.
Груди расправив колесо,
такой величественно-трезвый,
он открывает дверь подъезда,
как открывают Curacao.

***
Рябина прищурилась карим дуплом
и пробует зимнюю терпкость терпенья,
вздыхая о чём-то крамольно-весеннем.
Мы нынче полночно-терпимы вдвоём.
Рябиновой тайной горчит на губах
когда-то любимое имя… И мнится:
весна терпеливой озябшей синицей
сидит на рябиновых тонких ветвях…

***
В какой реальности, когда
я целовала эти руки?
На поднебесные снега
смотрел декабрь близорукий
и бликовал чудным пенсне…
В той тридевятой стороне
ты разгадал мою кручину –
и стаял снег во всех садах…
Мне снится, как в твоих руках
теплеют стоны пианино,
и разделяясь меж двумя,
на сад
спускается
зима.

***
Собираюсь к тебе, словно к тайной священной вечере,
ощущая нещадное время намного острее,
и густеет внутри опьяняющий сбрендивший Шерри,
так что даже Манежная вместе со мной фонареет,

снегопад зажигая на тысячи радужных бликов,
рассыпая вокруг турмалины под цвет коньяка.
У меня на ресницах – растаявший иней уликой,
у тебя на ладони – снежинка не тает никак.

Мне идти от тебя и желать, чтоб, ударившись оземь,
обесцвеченный снег обернулся восторгом акаций,
а потом прислониться к дворовой плакучей берёзе,
закурить – и не плакать,
не думать,
не ждать,
не терзаться.

***
Не шепчи над стопарём, дескать, наглая,
зря, мол, было убеждать да названивать.
Ну, ушла к-себе-в-себя, типа, в Англию,
так, по-аглицки ушла, без лобзания.

Мнила, призраки мои – белы ангелы,
а над замками туман в цвет магнолии.
Я-то думала, к себе – словно в Англию,
оказалось, что в себя – как в Монголию.

И – ни замков, ни замков, - степи снежные,
и ветра по ним с утра и до вечера.
Пью кобылье молоко, веки смежила
в монголоидный разрез недоверчивый.

***
Ах, да что ж это за напасти,
небо зимнее так туманно,
на перилах и на балясинах
снег развесил тряпицы рваные…

Но яснее видны границы
и отчётливей жизнь иная…
А иные людские лица
так нечасто припоминаю

и скучаю без них всё реже,
и – сама по себе – всё чаще,
словно скульптор, ночами режу
это «я», под резцом хрустящее…

И всё ниже каблук и больше
с тёмной почвой пятно контакта,
всё длинней о весёлом прошлом,
а о будущем – всё компактнее…

***
Остыла пылкая влюблённость,
и ты, мой милый дуралей,
глядишь на склон холма, где клёны
голее голых королей.

Зима, мой друг. Похолодало…
Ни тусклый свет, ни тайный путь,
ни «ледяная рябь канала»
уже не могут обмануть,

и ничего не повторится.
Опавший клён заледенел,
и улетают голубицы
в небесно-снежный беспредел.

И мне – с причудами, но в белом –
твоих портьер не волновать, -
заиндевелою омелой
стою, как ты наколдовал.

Влюблённость прежняя, похоже,
ушла в глубины чутких строф
и под корой продрогшей кожи
перерождается в любовь…

***
Куколкой в белом коконе
дремлет моя капустница.
Небо на землю спустится –
ляжет в саду под окнами,
ляжет в саду под окнами –
да всколыхнётся заметью.
Что снегири мне в памяти
северное наокали?

Ты мне, пригладив локоны,
снова слова запутаешь.
Хмурень, в тулуп закутанный,
ходит вокруг да около,
ходит вокруг да около
под руку с бледной спутницей,
но у моей капустницы
сердце звончей, чем колокол.

Слышишь – шурша под кожицей,
крепнут тугие крылышки.
Щедрой метелью вымышлен,
сон на окно уложится
странным цветком, подцвеченным
воском облитой свечечкой, -
тёплое лето-летичко
видится в нем и множится.

***
Под этим настом снежным,
под этой коркой льда
звенит во сне подснежник,
течёт во сне вода.
А я, идя по насту,
а я, скользя по льду,
машу руками часто,
боясь, что упаду,
но я иду прилежно
по корке на снегу,
надеясь, что подснежность
свою уберегу…

***
Снежно вокруг, и снег
нежный такой, а смех –
грустный.
И  - как во сне –
хрупко всё так,
хрустко…

 

Рейтинг: +2 233 просмотра
Комментарии (3)
Наталья Исаева # 11 января 2012 в 22:02 0
Сколько разноплановых интересных стихов собрано воедино, понравилось, Елена! Всё же я бы не стала сразу так много выставлять вместе, в основном, читают одно- два, ну три, на больше... Трудно уловить смысл в короткое время. Спасибо. Наташа. best
Макошь (Елена Кабардина) # 11 января 2012 в 22:26 0
Спасибо, Наташа!
Это - подборка, а в подборке - по идее - все части должны быть объединены общей идеей и общим "посылом", чтобы вся подборка воспринималась как единый текст. Жаль, если я не смогла этого до Вас донести: значит, мне нужно ещё работать, работать и работать. Но - работать я люблю)
Елена Некрасова # 25 июня 2012 в 15:53 0
Мне понравилсась ваша подборка, Елена! Очень близко для меня - о женском, о наболевшем...
Голос у вас красивый и сильный...
Спасибо, за творчество! 9c054147d5a8ab5898d1159f9428261c

 

Популярные стихи за месяц
140
115
Только Ты! 17 сентября 2017 (Анна Гирик)
114
83
76
74
72
Лишь с тобою... 6 октября 2017 (Alexander Ivanov)
68
Гуляй, душа!.. 24 сентября 2017 (Alexander Ivanov)
65
63
59
57
57
55
55
54
53
ДИВНАЯ ТАЙНА 18 сентября 2017 (Рената Юрьева)
52
52
Глубокая осень 9 октября 2017 (Георгий)
52
51
49
48
47
Мечты поэта 24 сентября 2017 (Георгий)
46
44
43
Ещё... 25 сентября 2017 (Елена Абесадзе)
43
42
37