ГлавнаяСтихиКрупные формыПоэмы → Монолог уссурийского тигра. Раджа

Монолог уссурийского тигра. Раджа

30 апреля 2012 - Владимир Милов
article45813.jpg

Я вам единым словом не солгу –
Во мне как будто бес сидит мятежный,
Я сплю – и вижу, как сбежать в тайгу,
Мочою, расписавшись на манеже.

Но больно мне иное вспоминать:
Холодным, редким снегом сыплет осень,
А я, тигренок потерявший мать,
Мяукая, слоняюсь между сосен.
Три дня, как мать с охоты не пришла.
Я слаб и мал, дрожу во власти страха,
Я чувствую – мой след давно взяла
И тенью за мной ходит росомаха.
Мне не сбежать и верх над ней не взять,
Но рано или поздно бой случиться.
Она ещё боится нападать,
Но не меня, а мать мою – тигрицу.
Звериный жребий, не всегда в нём – пан,
Как лед крошится мерзлой крошкой вера.
А мать мою, попавшую в капкан,
Три дня назад убили браконьеры.
На мать теперь я уповаю зря,
Настал рассвет безрадостный и хмурый.
В разводах полосатая заря,
Мелькнула между крон тигриной шкурой.
Что ж, я наполню вражьей кровью пасть,
Порошу разрисую киноварью!
Как это подло, тигру жертвой пасть
Гнуснейшей и презренной самой твари?!
Смерть расставляет хитрые силки,
А жизнь даёт надежду на удачу.
Я обнажил молочные клыки
И огласил округу ревом-плачем.
Наверно, мной могла б гордиться мать –
Я победил в себе испуга ропот;
Вдруг росомаха бросилась бежать,
И я людей услышал хриплый хохот:
«И до чего же грозен ты, дружок,
Иди, вояка, познакомься с нами».
Потом меня засунули в мешок,
Я грыз его, я рвал его когтями.
Деревня, где обосновался я –
Сплошь пятистенки – рубленые хаты.
Мне кот сказал, что он моя родня,
И тотчас же назвался старшим братом.
Котяра Фёба, ох, и прохиндей,
Мне изложил по пунктам силу братства,
А я тогда по младости своей
В его речах не чувствовал лукавства.
Но что-то сразу все пошло не так,
Я не вдавался в суть кошачьих правил.
Мой старший братец зол был на собак
И я деревню от собак избавил.
Не понимал я – в чём меня винят,
Не я ж привил инстинкт собакам древний.
Едва лишь подал голос в доме я,
Псы в ужасе оставили деревню.
Но это был, увы, недобрый знак
В тот вечер я сыскал дурную славу:
Охотничья деревня без собак
Престранное, признаться, ноу-хау.
Мелькали в серой круговерти дни,
Как кошка с мышью, я играл с теленком,
Ребяческие шалости мои
Уже сидели у людей в печенках.

Тут на селе поднялся дикий вой,
До пены люди спорили, кричали,
Что у коров исчез былой надой,
Что дохнут овцы, кони с тела спали.
«Где про него не слышали молву?
К чертям его! Мы спать хотим ночами!
Куда его, паскудника?» – «В Москву!
Куницами заплатим, соболями».

О мерзкий город! Знал бы я тебя?
Вдыхал ли смрад и гарь Москвы-старухи?
Когда бы ни красавцы соболя,
Да ни вельмож столичных жены-шлюхи?
Мне быть артистом выпала юдоль,
Служить живой игрушкой человеку.
Давно тех соболей сожрала моль,
А я ни «бе», ни «ме», ни «ку-ка-ре-ку».



Мне по ночам о воле снятся сны,
И щемит сердце в радостном волненье:
Я по морозцу, в золоте луны
Неспешно обхожу свои владенья.
Я вижу на снегу олений след,
Горбуш в реке высматриваю спины,
А здесь мне предлагают на обед
В оглоблях опочившую конину.
От этих дум меня бросает в жар:
Так что ж я гибну в цирковой рутине?
Я – грозный уссурийский тигр Раджа.
Какой дурак мне дал такое имя?
Мне княжеский с рожденья титул дан,
И я весь цирк заставил помнить свято,
Что я крупней на сотню килограмм
Бенгальского тщедушного собрата.
Бог весть, зачем я лезу на рожон
И львам плюю на царственные гривы,
В них нрав давно звериный усмирён –
Как пудели они декоративны.
Точу я когти о дубовый пол
И скалюсь, к шее прижимая уши,
Немало я в калеки произвёл
Людей, ко мне с хлыстом войти дерзнувших.
Стон пролетает по рядам зевак,
Я на арене сею страх и смуту.
Меня б давно продали в зоопарк,
Но тот никак не соберёт валюту.
Со мною в цирке вечная возня,
Есть даже директива от министра:
Тому, кто сможет укротить меня,
Дать звание народного артиста.
Эй, карьеристы! Где же вы? Ау!
Хоть кто-нибудь, желательно бездетный!
Я обеспечу звание ему,
Хотя, боюсь, скорей всего посмертно.
Ну, наконец, нашёлся идиот.
О, нет, он сам в герои дня не метил –
Его взяло начальство в оборот,
Грозя статьёй за пьянство тридцать третьей.
Он в Киеве болонок потерял,
Мне попугай про жизнь его поведал.
Я, как свиданья, нашей встречи ждал,
Что даже отказался от обеда.
В тот вечер был я откровенно зол,
Надменно фыркал: "Не таких видали!"
Подправил когти о дубовый пол,
Придав им остроту дамасской стали.


Он думает – ему все нипочем?
Что откачать успеет неотложка?
Он по таланту может Куклачев,
Но я, к несчастью, далеко не кошка.
Раз сто я репетировал прыжок,
Бранился с кланом львов из Серенгети,
Перекусил лопатный черенок
Легко, как макаронину спагетти.
Кто б сомневался в чаяньях моих?
Меня и в Бирюлево было слышно,
Верблюды даже в закутках своих
Хотели подпол спрятаться, как мыши.
Цирк затаился, как трава поник.
Я знаю, чем пронять людские души.
Запойный клоун, рыжий сняв парик,
На нем седые пряди обнаружил.
Под куполом, готовя свой полет,
Гимнасты не спускались вниз с каната.
И думал я: «Он точно не придет,
Но как ошибался в нем, ребята».


Так что, кому хотел он доказать,
Открыв засов моей железной двери?
Но странно, я взглянул в его глаза,
А в них тоска затравленного зверя.
Как, он один? Святая простота,
Хоть взял бы из уборщиц секундантов,
В рубахе, в джинсах, даже без хлыста
И без жрецов коварного гидранта.
Да он меня же режет без ножа!
Взял простотой, без всякого нахрапа.
"Дай мне на счастье лапу, тигр Раджа", –
И я зачем-то подал ему лапу.
Хоть я питаю к людям неприязнь,
И пусть скудна невольника диета,
Раджа – индийский феодальный князь,
Знакомый мало-мальски с этикетом.
Он, осмелев, на корточки присел
И говорил невнятно что-то долго.
Как хорошо, что я его не съел –
Меня б сейчас замучила изжога.
Переведу на русский этот бред,
Чтоб был он удостоен пониманья.
Короче, жил-да-был один поэт,
И был он родом, кажется, с Рязани.
Ночная свежесть и пахучесть слов,
Какого колдовства в них скрыта сила!
Мне сладкое созвучие стихов,
Как шум деревьев, душу бередило.
Гнев усмирив, я дал «отбой» страстям
Ведь он в опале, он – невольник чести,
Мы оба в оппозиции к властям,
Нам, как друзьям, держаться лучше вместе.
Кто мог предвидеть вот такой расклад:
Я тронут страстью по родному дому,
Мне дрессировщик сделался как брат –
Я вскрою горло за него любому.
Мы с ним по духу кровная родня.
Не видела Москва такого дива:
Он вывел на ошейнике меня,
Мы в парке сёмгу запивали пивом,
В столице всё же сволочной народ,
Ментовский вскоре припылил Уазик,
Я, как на тумбу прыгнул на капот,
И экипаж забился в «обезьянник».
Начни они стрелять бы – быть беде,
Но кто-то сверху рассудил иначе:
Я стою больше, чем всё РОВДе
С Уазиком обшарпанным впридачу.
По рации я слышал разговор,
Мудрец какой-то разрешил всё махом:
«У нас давно с ментами перебор,
А тигров в мире меньше, чем монархов».
Я повторить хотел прыжок на бис,
Но шла эвакуация народа,
И я рычал: «Да здравствует Гринпис –
Сподвижник верный Матушки-природы».


Но вновь поднялся шухер до небес,
Корреспонденты: Азия, Европа,
Менты всех рангов, служба МЧС,
На лексусе с Лубянки остолопы.
Друг осознав, что он сегодня крут,
Стал смело гнуть перед властями пальцы.
Пока со мной он – хрен его возьмут,
А я живым им, подлецам, не дамся.
Я – ужас! Я – Москвы кошмарный сон!
Со мною торговаться нет резона.
Друг заказал коньяк «Наполеон»,
А я себе… китайца с Черкизона.
Народец этот я проредить рад,
Не знаю, что им всюду потакают.
Их без того уже за миллиард,
Я слышал, они тигров обижают.
И был запрос на рынок и ответ,
С заискиванием, чинно, благородно
Мне довели: «Китайцев свежих нет,
А те, что есть для пищи непригодны».
Ну что же! Я, друзья, не людоед,
Пришлось своих заказов сузить рамки:
«Три дюжины по-киевски котлет
И молока парного, чтоб из банки».
Мой пьяный друг запутался в страстях.
В Москве соблазнов – не окинешь оком.
Я на Арбате красками пропах,
А на Тверской духами и пороком.


В ночной кабак швейцар нас не пустил,
Мне друг не дал пресечь его издёвки.
Не помню, кто кого назад тащил,
Но мы проснулись на опилках в клетке.

---------------------------------------------
Премьера! Друг волнуется до дрожи.
Я загадал: коль званье не дадут,
Прорваться в представительское ложе
И там взбодрить заплывший жиром люд.
Как скунс, противный, как хорёк, проворный,
В концертном фраке, длинном, как пальто,
К нам то и дело прибегал ковёрный,
Вынюхивал, собака, как да что.
Он с другом нас расспросами замучил,
Все ждал, подлец, когда же я вспылю,
Он был администрации лазутчик –
А я шпионов с детства не терплю.
Изыди, бесноватое созданье,
Не то такой устрою "променаж"!
Как никогда, я слушаю с вниманьем
Предстартовый, последний инструктаж.
Арена. Свет. Я глохну от литавр,
Ловлю мне адресованные знаки
И по кругу качу тяжелый шар.
Ко мне на спину прыгают макаки.
Ещё вчера б им не снести голов,
Но нынче я все вольности прощаю,
Беру барьер из трёх стоящих львов,
Да что там львы – слона перелетаю.
Горящий обруч – это ж трын-трава,
Здесь главное – собраться нужно с духом.
Я не со зла, скорей из озорства,
Отвешиваю пуме оплеуху.
Не спать на тумбе! Ап! Але! Апорт!
Не допускать в программе проволочек!
Какой-нибудь курилка-репортёр
Черкнёт о нас заметку в сорок строчек.
И мы в цветных афишах заживём,
Покроем все финансовые бреши.
Я, князь тайги, стал нынче королём
Загаженного кошками манежа.

6.08.2006 

http://video.mail.ru/mail/milov_vm/_myvideo/30.html

© Copyright: Владимир Милов, 2012

Регистрационный номер №0045813

от 30 апреля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0045813 выдан для произведения:

Я вам единым словом не солгу –
Во мне как будто бес сидит мятежный,
Я сплю – и вижу, как сбежать в тайгу,
Мочою, расписавшись на манеже.

Но больно мне иное вспоминать:
Холодным, редким снегом сыплет осень,
А я, тигренок потерявший мать,
Мяукая, слоняюсь между сосен.
Три дня, как мать с охоты не пришла.
Я слаб и мал, дрожу во власти страха,
Я чувствую – мой след давно взяла
И тенью за мной ходит росомаха.
Мне не сбежать и верх над ней не взять,
Но рано или поздно бой случиться.
Она ещё боится нападать,
Но не меня, а мать мою – тигрицу.
Звериный жребий, не всегда в нём – пан,
Как лед крошится мерзлой крошкой вера.
А мать мою, попавшую в капкан,
Три дня назад убили браконьеры.
На мать теперь я уповаю зря,
Настал рассвет безрадостный и хмурый.
В разводах полосатая заря,
Мелькнула между крон тигриной шкурой.
Что ж, я наполню вражьей кровью пасть,
Порошу разрисую киноварью!
Как это подло, тигру жертвой пасть
Гнуснейшей и презренной самой твари?!
Смерть расставляет хитрые силки,
А жизнь даёт надежду на удачу.
Я обнажил молочные клыки
И огласил округу ревом-плачем.
Наверно, мной могла б гордиться мать –
Я победил в себе испуга ропот;
Вдруг росомаха бросилась бежать,
И я людей услышал хриплый хохот:
«И до чего же грозен ты, дружок,
Иди, вояка, познакомься с нами».
Потом меня засунули в мешок,
Я грыз его, я рвал его когтями.
Деревня, где обосновался я –
Сплошь пятистенки – рубленые хаты.
Мне кот сказал, что он моя родня,
И тотчас же назвался старшим братом.
Котяра Фёба, ох, и прохиндей,
Мне изложил по пунктам силу братства,
А я тогда по младости своей
В его речах не чувствовал лукавства.
Но что-то сразу все пошло не так,
Я не вдавался в суть кошачьих правил.
Мой старший братец зол был на собак
И я деревню от собак избавил.
Не понимал я – в чём меня винят,
Не я ж привил инстинкт собакам древний.
Едва лишь подал голос в доме я,
Псы в ужасе оставили деревню.
Но это был, увы, недобрый знак
В тот вечер я сыскал дурную славу:
Охотничья деревня без собак
Престранное, признаться, ноу-хау.
Мелькали в серой круговерти дни,
Как кошка с мышью, я играл с теленком,
Ребяческие шалости мои
Уже сидели у людей в печенках.

Тут на селе поднялся дикий вой,
До пены люди спорили, кричали,
Что у коров исчез былой надой,
Что дохнут овцы, кони с тела спали.
«Где про него не слышали молву?
К чертям его! Мы спать хотим ночами!
Куда его, паскудника?» – «В Москву!
Куницами заплатим, соболями».

О мерзкий город! Знал бы я тебя?
Вдыхал ли смрад и гарь Москвы-старухи?
Когда бы ни красавцы соболя,
Да ни вельмож столичных жены-шлюхи?
Мне быть артистом выпала юдоль,
Служить живой игрушкой человеку.
Давно тех соболей сожрала моль,
А я ни «бе», ни «ме», ни «ку-ка-ре-ку».



Мне по ночам о воле снятся сны,
И щемит сердце в радостном волненье:
Я по морозцу, в золоте луны
Неспешно обхожу свои владенья.
Я вижу на снегу олений след,
Горбуш в реке высматриваю спины,
А здесь мне предлагают на обед
В оглоблях опочившую конину.
От этих дум меня бросает в жар:
Так что ж я гибну в цирковой рутине?
Я – грозный уссурийский тигр Раджа.
Какой дурак мне дал такое имя?
Мне княжеский с рожденья титул дан,
И я весь цирк заставил помнить свято,
Что я крупней на сотню килограмм
Бенгальского тщедушного собрата.
Бог весть, зачем я лезу на рожон
И львам плюю на царственные гривы,
В них нрав давно звериный усмирён –
Как пудели они декоративны.
Точу я когти о дубовый пол
И скалюсь, к шее прижимая уши,
Немало я в калеки произвёл
Людей, ко мне с хлыстом войти дерзнувших.
Стон пролетает по рядам зевак,
Я на арене сею страх и смуту.
Меня б давно продали в зоопарк,
Но тот никак не соберёт валюту.
Со мною в цирке вечная возня,
Есть даже директива от министра:
Тому, кто сможет укротить меня,
Дать звание народного артиста.
Эй, карьеристы! Где же вы? Ау!
Хоть кто-нибудь, желательно бездетный!
Я обеспечу звание ему,
Хотя, боюсь, скорей всего посмертно.
Ну, наконец, нашёлся идиот.
О, нет, он сам в герои дня не метил –
Его взяло начальство в оборот,
Грозя статьёй за пьянство тридцать третьей.
Он в Киеве болонок потерял,
Мне попугай про жизнь его поведал.
Я, как свиданья, нашей встречи ждал,
Что даже отказался от обеда.
В тот вечер был я откровенно зол,
Надменно фыркал: "Не таких видали!"
Подправил когти о дубовый пол,
Придав им остроту дамасской стали.


Он думает – ему все нипочем?
Что откачать успеет неотложка?
Он по таланту может Куклачев,
Но я, к несчастью, далеко не кошка.
Раз сто я репетировал прыжок,
Бранился с кланом львов из Серенгети,
Перекусил лопатный черенок
Легко, как макаронину спагетти.
Кто б сомневался в чаяньях моих?
Меня и в Бирюлево было слышно,
Верблюды даже в закутках своих
Хотели подпол спрятаться, как мыши.
Цирк затаился, как трава поник.
Я знаю, чем пронять людские души.
Запойный клоун, рыжий сняв парик,
На нем седые пряди обнаружил.
Под куполом, готовя свой полет,
Гимнасты не спускались вниз с каната.
И думал я: «Он точно не придет,
Но как ошибался в нем, ребята».


Так что, кому хотел он доказать,
Открыв засов моей железной двери?
Но странно, я взглянул в его глаза,
А в них тоска затравленного зверя.
Как, он один? Святая простота,
Хоть взял бы из уборщиц секундантов,
В рубахе, в джинсах, даже без хлыста
И без жрецов коварного гидранта.
Да он меня же режет без ножа!
Взял простотой, без всякого нахрапа.
"Дай мне на счастье лапу, тигр Раджа", –
И я зачем-то подал ему лапу.
Хоть я питаю к людям неприязнь,
И пусть скудна невольника диета,
Раджа – индийский феодальный князь,
Знакомый мало-мальски с этикетом.
Он, осмелев, на корточки присел
И говорил невнятно что-то долго.
Как хорошо, что я его не съел –
Меня б сейчас замучила изжога.
Переведу на русский этот бред,
Чтоб был он удостоен пониманья.
Короче, жил-да-был один поэт,
И был он родом, кажется, с Рязани.
Ночная свежесть и пахучесть слов,
Какого колдовства в них скрыта сила!
Мне сладкое созвучие стихов,
Как шум деревьев, душу бередило.
Гнев усмирив, я дал «отбой» страстям
Ведь он в опале, он – невольник чести,
Мы оба в оппозиции к властям,
Нам, как друзьям, держаться лучше вместе.
Кто мог предвидеть вот такой расклад:
Я тронут страстью по родному дому,
Мне дрессировщик сделался как брат –
Я вскрою горло за него любому.
Мы с ним по духу кровная родня.
Не видела Москва такого дива:
Он вывел на ошейнике меня,
Мы в парке сёмгу запивали пивом,
В столице всё же сволочной народ,
Ментовский вскоре припылил Уазик,
Я, как на тумбу прыгнул на капот,
И экипаж забился в «обезьянник».
Начни они стрелять бы – быть беде,
Но кто-то сверху рассудил иначе:
Я стою больше, чем всё РОВДе
С Уазиком обшарпанным впридачу.
По рации я слышал разговор,
Мудрец какой-то разрешил всё махом:
«У нас давно с ментами перебор,
А тигров в мире меньше, чем монархов».
Я повторить хотел прыжок на бис,
Но шла эвакуация народа,
И я рычал: «Да здравствует Гринпис –
Сподвижник верный Матушки-природы».


Но вновь поднялся шухер до небес,
Корреспонденты: Азия, Европа,
Менты всех рангов, служба МЧС,
На лексусе с Лубянки остолопы.
Друг осознав, что он сегодня крут,
Стал смело гнуть перед властями пальцы.
Пока со мной он – хрен его возьмут,
А я живым им, подлецам, не дамся.
Я – ужас! Я – Москвы кошмарный сон!
Со мною торговаться нет резона.
Друг заказал коньяк «Наполеон»,
А я себе… китайца с Черкизона.
Народец этот я проредить рад,
Не знаю, что им всюду потакают.
Их без того уже за миллиард,
Я слышал, они тигров обижают.
И был запрос на рынок и ответ,
С заискиванием, чинно, благородно
Мне довели: «Китайцев свежих нет,
А те, что есть для пищи непригодны».
Ну что же! Я, друзья, не людоед,
Пришлось своих заказов сузить рамки:
«Три дюжины по-киевски котлет
И молока парного, чтоб из банки».
Мой пьяный друг запутался в страстях.
В Москве соблазнов – не окинешь оком.
Я на Арбате красками пропах,
А на Тверской духами и пороком.


В ночной кабак швейцар нас не пустил,
Мне друг не дал пресечь его издёвки.
Не помню, кто кого назад тащил,
Но мы проснулись на опилках в клетке.

---------------------------------------------
Премьера! Друг волнуется до дрожи.
Я загадал: коль званье не дадут,
Прорваться в представительское ложе
И там взбодрить заплывший жиром люд.
Как скунс, противный, как хорёк, проворный,
В концертном фраке, длинном, как пальто,
К нам то и дело прибегал ковёрный,
Вынюхивал, собака, как да что.
Он с другом нас расспросами замучил,
Все ждал, подлец, когда же я вспылю,
Он был администрации лазутчик –
А я шпионов с детства не терплю.
Изыди, бесноватое созданье,
Не то такой устрою "променаж"!
Как никогда, я слушаю с вниманьем
Предстартовый, последний инструктаж.
Арена. Свет. Я глохну от литавр,
Ловлю мне адресованные знаки
И по кругу качу тяжелый шар.
Ко мне на спину прыгают макаки.
Ещё вчера б им не снести голов,
Но нынче я все вольности прощаю,
Беру барьер из трёх стоящих львов,
Да что там львы – слона перелетаю.
Горящий обруч – это ж трын-трава,
Здесь главное – собраться нужно с духом.
Я не со зла, скорей из озорства,
Отвешиваю пуме оплеуху.
Не спать на тумбе! Ап! Але! Апорт!
Не допускать в программе проволочек!
Какой-нибудь курилка-репортёр
Черкнёт о нас заметку в сорок строчек.
И мы в цветных афишах заживём,
Покроем все финансовые бреши.
Я, князь тайги, стал нынче королём
Загаженного кошками манежа.

6.08.2006 

Рейтинг: +5 593 просмотра
Комментарии (4)
0 # 30 апреля 2012 в 16:48 0
Эту вещь уже читала и скажу: прекрасно!!! Очень понравилось!
Надежда Шаметова # 21 июля 2013 в 11:22 0
Владимир!Хорошие стихи!Приветствую тебя здесь!С Днем Рождения!
Ивушка # 21 июля 2014 в 11:19 0
Замечательные стихи,очень понравились.
Казарььянц Маргарита # 21 июля 2014 в 23:10 0
ЭТА ВЕЛИЧЕСТВЕННАЯ ПОЭМА- ИСПОВЕДЬ , ПОСВЯЩЁННАЯ НЕ МЕНЕЕ ВЕЛИЧЕСТВЕННОМУ ЗВЕРЮ- УССУРИЙСКОМУ ТИГРУ- ПРОСТО
ГЕНИАЛЬНА! ПРОНЗИТЕЛЬНО, С БОЛЬЮ, СО СЛЕЗАМИ НА ГЛАЗАХ...
Я НЕНАВИЖУ, НЕ МОГУ ПЕРЕНЕСТИ СПОКОЙНО, КОГДА ВИЖУ ЭТИХ МОГУЧИХ И СИЛЬНЫХ ЗВЕРЕЙ, ЗАПЕРТЫХ В НЕВОЛЕ, В ГРЯЗНЫХ ВОНЮЧИХ КЛЕТКАХ..ВИДЕТЬ В ИХ ГЛАЗАХ БОЛЬ И СТРАСТНОЕ ЖЕЛАНИЕ ВЫРВАТЬСЯ НА СВОБОДУ, В СВОЮ СТИХИЮ...НО КОВАРСТВО ЛЮДЕЙ - СИЛЬНЕЕ КОВАРСТВА ЖИВОТНЫХ...
Я ЧИТАЛА И ПЛАКАЛА, ХОТЯ МЕСТАМИ РАЗМЫШЛЕНИЯ НАШЕГО ГЕРОЯ БЫЛИ НЕСКОЛЬКО С ЮМОРОМ...
СПАСИБО БОЛЬШОЕ ЗА ДОСТАВЛЕННОЕ УДОВОЛЬСТВИЕ ЧИТАТЬ ТАКИЕ ВЕЩИ, С УВАЖЕНИЕМ- МАРГО

 

Популярные стихи за месяц
137
129
114
104
102
88
87
83
78
77
76
75
Только Ты! 17 сентября 2017 (Анна Гирик)
74
72
66
65
65
65
64
63
63
62
60
МУЗА 27 августа 2017 (Константин Батурин)
59
59
58
56
53
53
35