ЭЛИТА

26 февраля 2012 - Лариса Тарасова
article30345.jpg


 

 

                        Она летела.

                        Она стремительно поднималась внутри просторного, очень светлого, закругленного туннеля, пронизанного мягкими солнечными потоками. Неуловимые лучи проникали сквозь крошечные окошки, похожие на ячейки в сотах, и наполняли бесконечное пространство, по которому она летела, радостным, прозрачным, медовым светом. А вверху, там, куда она стремилась вытянутым в струнку трепетным телом и рвущейся ввысь душой, было разлито удивительное, невиданное сияние! Оно влекло к себе, притягивало, и оттуда, из этого свечения, лился нескончаемый зов любви и счастья!   Там была цель, конец этого божественно прекрасного, прекрасного полета! Она поднималась туда с безграничным доверием, с упоением и ответной любовью, от которой звенела и пела душа!

 

 

 

                        Лететь было легко и радостно. Вокруг нее и в ней самой звучала музыка, похожая на звуки челесты, будто бы очень хрупкие, нежные, невесомые сверкающие хрусталики переговаривались под дуновением ветерка: «Цек-цик-цек-цик!» Как здесь было хорошо, как счастливо, немного странно, но странность эта и необычность были правильными, несомненными. Она знала, что ей предстоит лететь долго к тому неземному свечению. Ее совсем не беспокоило, что оно, то фантастическое сияние, неизмеримо далеко, где-то там, в неизвестной вселенской бескрайности. Но она готова была и к бесконечности пути, и к терниям. Тонкие, простые музыкальные фразы – не соната, не симфония, нет, какая-то незнакомая музыкальная форма – сливались в одно дивное звучание, и от непередаваемого счастья в горле копились светлые слезы любви и восторга.

 

 

                        Что-то мешало. Она попыталась не замечать, но оно назойливо вмешивалось в ее радость. Что-то лишнее, постороннее, оно отвлекало и не давало наслаждаться счастьем полета. «Зачем? Зачем? Не мешайте! Пожалуйста, не мешайте мне лететь к тому чудесному, к тому волшебному свету!» - Хотелось крикнуть ей. Сердце отчаянно рвалось в высоту с верой в ожидаемое!  Музыкальные хрусталики зазвучали звонче, отчетливее: «Цек-цик-цек-цик!» От любви перехватило горло. Она проглотила слезы восторга, вздохнула полной грудью и полетела дальше.

 

                        Ей так славно было в этом солнечном пространстве, в этом длительном полете, в музыке, лившейся, казалось, из кончиков пальцев и струящейся ласковым потоком вдоль тела, так необыкновенно хорошо, что она не удивилась, когда в солнечно-медовом свете вдруг возникла…. Аэлита! Совершенно такая, как ее описал Толстой: брови стрелами – вразлет, лучистые синие глаза, на голове – шапочка с двумя крылышками. Марсианка ласково глядела на женщину и, улыбаясь, спрашивала: «Как фамилия?» «Зачем? – Краем сознания мелькнуло у той, и она позвала ее шелестящим шепотом: - Аэлита! Аэлита!» Но прекрасная инопланетянка  внезапно исчезла, а женщина опять полетела по солнечному музыкальному пространству. Вновь перехватило дыхание от восторга, от ожидания чуда и неземного счастья! Аэлита то терялась в солнечных потоках, то неожиданно появлялась вновь. Ее выразительные глаза излучали сердечность и доброту. Женщина звала ее, кричала непослушным языком: «Аэлита! Подождите, пожалуйста, Аэлита!» Но она опять зачем-то спрашивает фамилию.  «Зачем,  зачем ей моя фамилия! – думала женщина, - но, раз спрашивает, надо ответить». Она с сожалением отвела взгляд от далекого сияния, сделала над собой чудовищное усилие и прошелестела: «Чайкина».

 

 

                     -  Голубушка, Ольга Ильинична, Ольга Ильинична, - кто-то настойчиво звал ее, проводя прохладной рукой по щеке, по волосам. В нос ударил острый запах, женщина вдохнула раз, другой, потом – еще и задышала. Затихли музыкальные хрусталики, исчез сияющий бесконечный туннель, а перед глазами осталась Аэлита. - Вот и вернулись, - повторяла она голосом хирурга Натальи Евгеньевны, - все хорошо, все хорошо. Вы меня слышите?

                     -  Зачем? Не хочу, - шептала Ольга Ильинична непослушными губами. Ей казалось, что она кричит.

                     -  Все хорошо, хорошо. - Крылышки шапочки смешно кивали в такт словам, -   все прекрасно, все просто замечательно, - приговаривала над ней хирург, потом кому-то в сторону ответила: - дышит самостоятельно, - и опять склонилась над женщиной, - Ольга Ильинична, не закрывайте глаза. Молодец, все хорошо…, хорошо…, хорошо….

 

 

                        Она говорила что-то еще, и еще. Голос врача то пропадал, то появлялся вновь. Ольга Ильинична закрыла глаза и отрешенно подумала, что ТАМ было лучше, там было прекрасно, там было так, как никогда, никогда не бывало здесь. Но здесь у нее были дети. Там их не было.  «Хорошо, что я вернулась, как же они без меня», - подумала она, как о чем-то решенном, и почувствовала, как ее перекладывают, с двух сторон подсунув под нее руки. Ольга Ильинична открыла глаза. Анестезиолог, большой, мягкий мужчина, похожий на плюшевого медведя, в салатного цвета штанишках, пижаме и шапочке и второй хирург, очень худой, костистый, с черными усиками, черными, быстрыми глазами, состоявший, казалось, из одних длинных ног, за что получил прозвище Журавель, - они вдвоем не больно переложили ее на каталку, дружно сказав: «О-па». Анестезиолог при этом заглянул в глаза, удовлетворенно хмыкнул и подмигнул Ольге Ильиничне: «Ура!»  Ольгу Ильиничну повезли по длинным коридорам, прокатили в лифте, опять долго везли, и она уснула, оставив в памяти образы двух молодых женщин в интересных шапочках.  «Модельер у них здесь свой, что ли? – подумала она, проваливаясь в забытье, - по шапочкам?»   

 

 

 

* * * * *

 

                               

 

                        Солнечное утро следующего дня бесстыдно вломилось в женскую палату через большие французские окна. Веселые лучики прострелили все пространство комнаты вплоть до двери, заиграли на стаканах, чашечках, вазочках, заглянули в овальное зеркало, висевшее на противоположной стене, и устроили такую бешеную вакханалию, что Ольга Ильинична попросила молоденькую санитарку Людочку задернуть шторы. Та поставила поднос с завтраком на тумбочку, закрыла длинные, до полу, шторы в розово-желтую полоску и подошла к Ольге Ильиничне.

 

 

                     -  Элита Ильинична, давайте я вам поднос на одеяло поставлю, вам так удобнее будет, - предложила она, помогая женщине повернуться на другой бок.                                

                        Ольга Ильинична удивленно вскинула брови и через силу улыбнулась.

                     -  Меня зовут Ольга Ильинична.

                     - Да? Ой, извините. А мне тетя Груша сказала отнести завтрак лежачей Элите в цветочную. Вас же вчера оперировали?

                     -  Да.

                     -  Это не вы?

                     -  Нет, не я. Спасибо, я не буду, только попью.

                     - Почему? – Девушка так откровенно этому удивилась, что удивились и веселенькие конопушки на ее лице, и рыжеватые бровки, взлетевшие высоко к темно-рыжим волосам, даже ее толстая, совершенно фламандского цвета коса тоже, казалось, удивилась и блестящей змеей шевельнулась по спине.    

                     - Не хочется. Подай мне, пожалуйста, сок, - с трудом произнесла Ольга Ильинична: шов на спине хоть и вел себя сносно, но аппетита не прибавлял. Людочка все-таки оставила поднос с завтраком  и ушла в другую палату. А Ольга Ильинична осмотрелась.

 

 

 

                        Очень светлая, высокая комната была разделена занавесями в тон шторам на два бокса и сейчас, под яркими утренними лучами она казалась веселой и радостной. Почти на каждой тумбочке стояли в вазах или в стеклянных банках цветы, в основном, розы. Ольга Ильинична, неуклюже повернувшись, легла на живот. Женщины отдыхали перед перевязками и процедурами, набираясь сил на страдание. Вскоре все разошлись, и она попробовала вздремнуть: ночь прошла тяжело, сумбурно, не спалось, так, - провалы. Перед глазами вновь возникло то волшебное, сияющее, музыкальное Нечто. Она подумала, что память того путешествия останется в ней на всю жизнь, с годами потускнеет, конечно, но останется. Сейчас же настолько ясно и отчетливо все всплывало в памяти, что она могла бы даже напеть отдельные музыкальные фразы, но не решалась, считая это не то, чтобы кощунственным, а – не правильным. Не разрешал ей этого внутренний голос. «Значит, тот удивительный, бесконечный музыкальный туннель, наполненный сиянием, любовью,  восторгом, и есть ТОТ свет? И я там побывала? Очень интересно! Но кто-то решил, что на ЭТОМ я пока нужнее. Что ж, - с честной долей сожаления подумала Ольга Ильинична, - ладно! Что ж!» И заснула.

 

 

 

                        Рак уравнивает всех: бедных и богатых, глупых и умных, образованных и не очень, старых и молодых. Как бы ни были внимательны и заботливы близкие, человек все равно остается наедине со своей болью, душевной и физической, это надо будет пережить, вынести достойно и терпеливо. В третьей палате общей онкологии лежали разные женщины, но всех их объединяло одно: сквозь крепко сжатые губы, умевшие ласково и трепетно улыбаться, они принимали с трогательной терпимостью то, что посылала им судьба.

 

 

 

                                                                  - - - - -

 

 

 

                        Через неделю Ольга Ильинична уже выходила на улицу.

                        Сентябрь стоял сухой, теплый. Буро-желтые листья тополя во внутреннем дворике подгонял слабый ветерок. В ротонде поставили синие пластмассовые креслица со столиком, они совершенно не смотрелись в круглой деревянной беседке с ромбовидными переплетами, с изящными точеными балясинами и деревянными, резными стойками. «Сюда бы плетеные из ивы, поскрипывающие», - мечтательно заметила Ольга Ильинична про себя.

                     - Вот сюдой, сюдой, туточки не задувает, - суетилась няня, выводившая Ольгу Ильиничну на прогулку, - трошки посидите, - и ушла.

 

 

                        В ротонде никого не было. Ольга Ильинична наслаждалась тишиной, уединением и тем особенным сентябрьским воздухом, запах которого вошел в нее с детства и навсегда. Она вспомнила вдруг, как бежала из школы в белом сатиновом фартучке, крылышки которого почему-то всегда закручивались внутрь. Она летела по сентябрьскому воздуху, насквозь пропитанному дымком от парковых и огородных костров, вбирая его кожей, волосами, коричневым школьным платьицем. Даже тетрадки в портфеле долго еще пахли дымком и чем-то таким необъяснимым, что заставило ее помнить этот осенний аромат всю жизнь. Здешний сентябрь пах так же трепетно, и Ольга Ильинична наслаждалась им, сидя в беседке. Он вызывал забытое желание куда-то спешить, лететь, на что-то надеяться, кому-то верить, нравиться кому-то. Но это был лишь слабый отголосок того страстного сентябрьского томления, с годами изрядно потускневшего, который преследовал ее на протяжении всей жизни. Сейчас она понимала, что надеяться не на что, верить некому, а нравиться? Ну, разве что - себе.

 

 

 

                        Сухие шишки хмеля свешивались внутрь беседки, наполняя воздух медовым головокружением. И в этой дымковой тишине, нарушаемой редким шорохом листьев, падавших на крышу ротонды, соскальзывавших вниз и залетавших в самую ее глубину, Ольга Ильинична впервые с того дня, как узнала о диагнозе и предстоящей операции, задумалась о себе. С душевной болью и тоскливым отчаянием она решала, что ей делать, как дальше жить.   

      

 

                     -  Не замерзли? Элита Ильинична? Я трошечки замешкалась, - прервала ее горькие раздумья заботливая нянечка, - посидим туточки, да и пойдем.

 

                        Ольга Ильинична смирилась с тем, что ее имя произносят иначе, ей надоело всех поправлять, ей было все равно. Хотя поначалу и приходила мысль: почему? Неужели ее чудесное музыкальное путешествие ТУДА кто-то подсмотрел или подслушал? Ведь только там являлась ей Аэлита.

 

                     -  Я и сама бы уж дошла, - предложила Ольга Ильинична.

                     -  Ну, уж не-ет, Сергей Федорович за вас с меня спросит огого. Хоть вы уже поправляетесь, заметно-заметно. – Няня присела на другое креслице, вытянула ноги и прикрыла глаза: - ох, хорошо-о-о!

 

                     -  Знаете, кто дольше выздоравливает? – Неожиданно проговорила няня, не открывая глаз.

                        Ольга Ильинична повернулась и с интересом посмотрела на нее.

                     -  А молодые, - ответила та, по-прежнему оставаясь в расслабленной позе на краешке маленького, не по росту креслица.

                     - Молодые? – Недоуменно повторила Ольга Ильинична и недоверчиво покачала головой.         

                     -  Вижу, не верите вы, а и напрасно, - няня открыла глаза и без усмешки смотрела на Ольгу Ильиничну, - их, молодых-то, этот страшный диагноз так выбивает из жизненной колеи, что, несмотря на силы физические, они падают духом. И - все. Плохо это! Ну-ка я шарф поправлю, шов студить нам никак нельзя, - добродушно ворчала она, укутывая спину Ольге Ильиничне толстым пуховым шарфом, - это ж подумать тильки! Малюсенькая родинка, а треть спины пришлось вырезать! И звучит как красиво – меланома. В вашей палате-то все Беститькины лежат. Кому одну отрезали, а кому и две, - няня значительно покивала, - одна вы – с меланомой. Но хрен редьки не слаще. Яблоки любите?

                    -  Яблоки? - Недоуменно переспросила Ольга Ильинична.

                    -  Яблоки чего-то там в себе содержат от раковых клеток, я не объясню, не сумею. Но если вы можете их кушать помногу….

                    -  Это сколько? – Перебила ее Ольга Ильинична, почувствовав, как сильно и с надеждой застучало сердце, - килограмм? В день?

                    -  Ну-у! Три-четыре килограмма надо в день.

                    -  Я смогу, - быстро произнесла Ольга Ильинична, - я люблю их, я могу их помногу, я….

                    -  Тогда о чем и говорить! Яблоки – спасение, Элита Ильинична, - проговорила няня, посылая женщине мощный заряд психотерапии.     

                     -  А кто же быстрее выздоравливает? – Тихо спросила Ольга Ильинична, - или таких не бывает?

                     -  Быстрее? А деревенские, кто меньше понимает обо всем этом: отрезали – и все, живем дальше. А еще - интеллектуалы вроде вас. Вы-то понимаете все, но у вас дух – огого! А дух у человека – великое дело! Что ему, духу, какой-то рак! Вот за счет силы духа вы и выкарабкаетесь, и жить будете дальше, поверьте мне, Элита Ильинична! Я тут много чего повидала. - Няня переставила креслица, выгребла из-под них сухие листья и унесла в огонь недалекого костерка.  

 

                        Костер догорал. Сторож ушел за водой, чтобы залить тлеющие угли. Ольга Ильинична сидела в беседке и заворожено наблюдала за тем, как по белесой золе просверкивают то там, то тут малиновые угольки. Они будто в прятки играли друг с дружкой, включая яркие огоньки погасшего пламени. Рядом лежали печеные картофелины, заботливо выбранные из костра охранником.

 

                        «Стучите, да откроется вам, где же это я слышала? – Вспоминала она, - фраза, как будто, из Библии. А я не стучала, и открылось. Впереди у меня – пять подаренных, правда, гипотетически – лет. Меньше или больше, там видно будет. Но – пять! Надо их прожить как-нибудь по-особенному, по возможности ярко и красиво. Нет, не ярко, нет-нет, не ярко, а – правильно, вот-вот, правильно! Как много и как мало! А вот интересно, они мне в среднем подарили эти пять лет или минимум? Даже если и в среднем, то сколько же я еще успею сделать! – Она улыбнулась, - а сколько новых нарядов еще куплю и успею сносить! И сентябрь, какой замечательный сентябрь! Самый любимый и самый душистый! Жить как хочется!»           

 

                        Порывом ветра в беседку намело сухих листьев. Закачались, постукивая по переплету ротонды, шишки хмеля. Сильнее запахло сентябрем. Беспокойная душа, которую на земле звали Ольгой Ильиничной, вдохнула все это в себя до всхлипа и неожиданно подумала, что на выписку она наденет любимое зеленое пончо.

 

 

 

 

 

 

                      

 

               


 

© Copyright: Лариса Тарасова, 2012

Регистрационный номер №0030345

от 26 февраля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0030345 выдан для произведения:


 

 

                        Она летела.

                        Она стремительно поднималась внутри просторного, очень светлого, закругленного туннеля, пронизанного мягкими солнечными потоками. Неуловимые лучи проникали сквозь крошечные окошки, похожие на ячейки в сотах, и наполняли бесконечное пространство, по которому она летела, радостным, прозрачным, медовым светом. А вверху, там, куда она стремилась вытянутым в струнку трепетным телом и рвущейся ввысь душой, было разлито удивительное, невиданное сияние! Оно влекло к себе, притягивало, и оттуда, из этого свечения, лился нескончаемый зов любви и счастья!   Там была цель, конец этого божественно прекрасного, прекрасного полета! Она поднималась туда с безграничным доверием, с упоением и ответной любовью, от которой звенела и пела душа!

 

 

 

                        Лететь было легко и радостно. Вокруг нее и в ней самой звучала музыка, похожая на звуки челесты, будто бы очень хрупкие, нежные, невесомые сверкающие хрусталики переговаривались под дуновением ветерка: «Цек-цик-цек-цик!» Как здесь было хорошо, как счастливо, немного странно, но странность эта и необычность были правильными, несомненными. Она знала, что ей предстоит лететь долго к тому неземному свечению. Ее совсем не беспокоило, что оно, то фантастическое сияние, неизмеримо далеко, где-то там, в неизвестной вселенской бескрайности. Но она готова была и к бесконечности пути, и к терниям. Тонкие, простые музыкальные фразы – не соната, не симфония, нет, какая-то незнакомая музыкальная форма – сливались в одно дивное звучание, и от непередаваемого счастья в горле копились светлые слезы любви и восторга.

 

 

                        Что-то мешало. Она попыталась не замечать, но оно назойливо вмешивалось в ее радость. Что-то лишнее, постороннее, оно отвлекало и не давало наслаждаться счастьем полета. «Зачем? Зачем? Не мешайте! Пожалуйста, не мешайте мне лететь к тому чудесному, к тому волшебному свету!» - Хотелось крикнуть ей. Сердце отчаянно рвалось в высоту с верой в ожидаемое!  Музыкальные хрусталики зазвучали звонче, отчетливее: «Цек-цик-цек-цик!» От любви перехватило горло. Она проглотила слезы восторга, вздохнула полной грудью и полетела дальше.

 

                        Ей так славно было в этом солнечном пространстве, в этом длительном полете, в музыке, лившейся, казалось, из кончиков пальцев и струящейся ласковым потоком вдоль тела, так необыкновенно хорошо, что она не удивилась, когда в солнечно-медовом свете вдруг возникла…. Аэлита! Совершенно такая, как ее описал Толстой: брови стрелами – вразлет, лучистые синие глаза, на голове – шапочка с двумя крылышками. Марсианка ласково глядела на женщину и, улыбаясь, спрашивала: «Как фамилия?» «Зачем? – Краем сознания мелькнуло у той, и она позвала ее шелестящим шепотом: - Аэлита! Аэлита!» Но прекрасная инопланетянка  внезапно исчезла, а женщина опять полетела по солнечному музыкальному пространству. Вновь перехватило дыхание от восторга, от ожидания чуда и неземного счастья! Аэлита то терялась в солнечных потоках, то неожиданно появлялась вновь. Ее выразительные глаза излучали сердечность и доброту. Женщина звала ее, кричала непослушным языком: «Аэлита! Подождите, пожалуйста, Аэлита!» Но она опять зачем-то спрашивает фамилию.  «Зачем,  зачем ей моя фамилия! – думала женщина, - но, раз спрашивает, надо ответить». Она с сожалением отвела взгляд от далекого сияния, сделала над собой чудовищное усилие и прошелестела: «Чайкина».

 

 

                     -  Голубушка, Ольга Ильинична, Ольга Ильинична, - кто-то настойчиво звал ее, проводя прохладной рукой по щеке, по волосам. В нос ударил острый запах, женщина вдохнула раз, другой, потом – еще и задышала. Затихли музыкальные хрусталики, исчез сияющий бесконечный туннель, а перед глазами осталась Аэлита. - Вот и вернулись, - повторяла она голосом хирурга Натальи Евгеньевны, - все хорошо, все хорошо. Вы меня слышите?

                     -  Зачем? Не хочу, - шептала Ольга Ильинична непослушными губами. Ей казалось, что она кричит.

                     -  Все хорошо, хорошо. - Крылышки шапочки смешно кивали в такт словам, -   все прекрасно, все просто замечательно, - приговаривала над ней хирург, потом кому-то в сторону ответила: - дышит самостоятельно, - и опять склонилась над женщиной, - Ольга Ильинична, не закрывайте глаза. Молодец, все хорошо…, хорошо…, хорошо….

 

 

                        Она говорила что-то еще, и еще. Голос врача то пропадал, то появлялся вновь. Ольга Ильинична закрыла глаза и отрешенно подумала, что ТАМ было лучше, там было прекрасно, там было так, как никогда, никогда не бывало здесь. Но здесь у нее были дети. Там их не было.  «Хорошо, что я вернулась, как же они без меня», - подумала она, как о чем-то решенном, и почувствовала, как ее перекладывают, с двух сторон подсунув под нее руки. Ольга Ильинична открыла глаза. Анестезиолог, большой, мягкий мужчина, похожий на плюшевого медведя, в салатного цвета штанишках, пижаме и шапочке и второй хирург, очень худой, костистый, с черными усиками, черными, быстрыми глазами, состоявший, казалось, из одних длинных ног, за что получил прозвище Журавель, - они вдвоем не больно переложили ее на каталку, дружно сказав: «О-па». Анестезиолог при этом заглянул в глаза, удовлетворенно хмыкнул и подмигнул Ольге Ильиничне: «Ура!»  Ольгу Ильиничну повезли по длинным коридорам, прокатили в лифте, опять долго везли, и она уснула, оставив в памяти образы двух молодых женщин в интересных шапочках.  «Модельер у них здесь свой, что ли? – подумала она, проваливаясь в забытье, - по шапочкам?»   

 

 

 

* * * * *

 

                               

 

                        Солнечное утро следующего дня бесстыдно вломилось в женскую палату через большие французские окна. Веселые лучики прострелили все пространство комнаты вплоть до двери, заиграли на стаканах, чашечках, вазочках, заглянули в овальное зеркало, висевшее на противоположной стене, и устроили такую бешеную вакханалию, что Ольга Ильинична попросила молоденькую санитарку Людочку задернуть шторы. Та поставила поднос с завтраком на тумбочку, закрыла длинные, до полу, шторы в розово-желтую полоску и подошла к Ольге Ильиничне.

 

 

                     -  Элита Ильинична, давайте я вам поднос на одеяло поставлю, вам так удобнее будет, - предложила она, помогая женщине повернуться на другой бок.                                

                        Ольга Ильинична удивленно вскинула брови и через силу улыбнулась.

                     -  Меня зовут Ольга Ильинична.

                     - Да? Ой, извините. А мне тетя Груша сказала отнести завтрак лежачей Элите в цветочную. Вас же вчера оперировали?

                     -  Да.

                     -  Это не вы?

                     -  Нет, не я. Спасибо, я не буду, только попью.

                     - Почему? – Девушка так откровенно этому удивилась, что удивились и веселенькие конопушки на ее лице, и рыжеватые бровки, взлетевшие высоко к темно-рыжим волосам, даже ее толстая, совершенно фламандского цвета коса тоже, казалось, удивилась и блестящей змеей шевельнулась по спине.    

                     - Не хочется. Подай мне, пожалуйста, сок, - с трудом произнесла Ольга Ильинична: шов на спине хоть и вел себя сносно, но аппетита не прибавлял. Людочка все-таки оставила поднос с завтраком  и ушла в другую палату. А Ольга Ильинична осмотрелась.

 

 

 

                        Очень светлая, высокая комната была разделена занавесями в тон шторам на два бокса и сейчас, под яркими утренними лучами она казалась веселой и радостной. Почти на каждой тумбочке стояли в вазах или в стеклянных банках цветы, в основном, розы. Ольга Ильинична, неуклюже повернувшись, легла на живот. Женщины отдыхали перед перевязками и процедурами, набираясь сил на страдание. Вскоре все разошлись, и она попробовала вздремнуть: ночь прошла тяжело, сумбурно, не спалось, так, - провалы. Перед глазами вновь возникло то волшебное, сияющее, музыкальное Нечто. Она подумала, что память того путешествия останется в ней на всю жизнь, с годами потускнеет, конечно, но останется. Сейчас же настолько ясно и отчетливо все всплывало в памяти, что она могла бы даже напеть отдельные музыкальные фразы, но не решалась, считая это не то, чтобы кощунственным, а – не правильным. Не разрешал ей этого внутренний голос. «Значит, тот удивительный, бесконечный музыкальный туннель, наполненный сиянием, любовью,  восторгом, и есть ТОТ свет? И я там побывала? Очень интересно! Но кто-то решил, что на ЭТОМ я пока нужнее. Что ж, - с честной долей сожаления подумала Ольга Ильинична, - ладно! Что ж!» И заснула.

 

 

 

                        Рак уравнивает всех: бедных и богатых, глупых и умных, образованных и не очень, старых и молодых. Как бы ни были внимательны и заботливы близкие, человек все равно остается наедине со своей болью, душевной и физической, это надо будет пережить, вынести достойно и терпеливо. В третьей палате общей онкологии лежали разные женщины, но всех их объединяло одно: сквозь крепко сжатые губы, умевшие ласково и трепетно улыбаться, они принимали с трогательной терпимостью то, что посылала им судьба.

 

 

 

                                                                  - - - - -

 

 

 

                        Через неделю Ольга Ильинична уже выходила на улицу.

                        Сентябрь стоял сухой, теплый. Буро-желтые листья тополя во внутреннем дворике подгонял слабый ветерок. В ротонде поставили синие пластмассовые креслица со столиком, они совершенно не смотрелись в круглой деревянной беседке с ромбовидными переплетами, с изящными точеными балясинами и деревянными, резными стойками. «Сюда бы плетеные из ивы, поскрипывающие», - мечтательно заметила Ольга Ильинична про себя.

                     - Вот сюдой, сюдой, туточки не задувает, - суетилась няня, выводившая Ольгу Ильиничну на прогулку, - трошки посидите, - и ушла.

 

 

                        В ротонде никого не было. Ольга Ильинична наслаждалась тишиной, уединением и тем особенным сентябрьским воздухом, запах которого вошел в нее с детства и навсегда. Она вспомнила вдруг, как бежала из школы в белом сатиновом фартучке, крылышки которого почему-то всегда закручивались внутрь. Она летела по сентябрьскому воздуху, насквозь пропитанному дымком от парковых и огородных костров, вбирая его кожей, волосами, коричневым школьным платьицем. Даже тетрадки в портфеле долго еще пахли дымком и чем-то таким необъяснимым, что заставило ее помнить этот осенний аромат всю жизнь. Здешний сентябрь пах так же трепетно, и Ольга Ильинична наслаждалась им, сидя в беседке. Он вызывал забытое желание куда-то спешить, лететь, на что-то надеяться, кому-то верить, нравиться кому-то. Но это был лишь слабый отголосок того страстного сентябрьского томления, с годами изрядно потускневшего, который преследовал ее на протяжении всей жизни. Сейчас она понимала, что надеяться не на что, верить некому, а нравиться? Ну, разве что - себе.

 

 

 

                        Сухие шишки хмеля свешивались внутрь беседки, наполняя воздух медовым головокружением. И в этой дымковой тишине, нарушаемой редким шорохом листьев, падавших на крышу ротонды, соскальзывавших вниз и залетавших в самую ее глубину, Ольга Ильинична впервые с того дня, как узнала о диагнозе и предстоящей операции, задумалась о себе. С душевной болью и тоскливым отчаянием она решала, что ей делать, как дальше жить.   

      

 

                     -  Не замерзли? Элита Ильинична? Я трошечки замешкалась, - прервала ее горькие раздумья заботливая нянечка, - посидим туточки, да и пойдем.

 

                        Ольга Ильинична смирилась с тем, что ее имя произносят иначе, ей надоело всех поправлять, ей было все равно. Хотя поначалу и приходила мысль: почему? Неужели ее чудесное музыкальное путешествие ТУДА кто-то подсмотрел или подслушал? Ведь только там являлась ей Аэлита.

 

                     -  Я и сама бы уж дошла, - предложила Ольга Ильинична.

                     -  Ну, уж не-ет, Сергей Федорович за вас с меня спросит огого. Хоть вы уже поправляетесь, заметно-заметно. – Няня присела на другое креслице, вытянула ноги и прикрыла глаза: - ох, хорошо-о-о!

 

                     -  Знаете, кто дольше выздоравливает? – Неожиданно проговорила няня, не открывая глаз.

                        Ольга Ильинична повернулась и с интересом посмотрела на нее.

                     -  А молодые, - ответила та, по-прежнему оставаясь в расслабленной позе на краешке маленького, не по росту креслица.

                     - Молодые? – Недоуменно повторила Ольга Ильинична и недоверчиво покачала головой.         

                     -  Вижу, не верите вы, а и напрасно, - няня открыла глаза и без усмешки смотрела на Ольгу Ильиничну, - их, молодых-то, этот страшный диагноз так выбивает из жизненной колеи, что, несмотря на силы физические, они падают духом. И - все. Плохо это! Ну-ка я шарф поправлю, шов студить нам никак нельзя, - добродушно ворчала она, укутывая спину Ольге Ильиничне толстым пуховым шарфом, - это ж подумать тильки! Малюсенькая родинка, а треть спины пришлось вырезать! И звучит как красиво – меланома. В вашей палате-то все Беститькины лежат. Кому одну отрезали, а кому и две, - няня значительно покивала, - одна вы – с меланомой. Но хрен редьки не слаще. Яблоки любите?

                    -  Яблоки? - Недоуменно переспросила Ольга Ильинична.

                    -  Яблоки чего-то там в себе содержат от раковых клеток, я не объясню, не сумею. Но если вы можете их кушать помногу….

                    -  Это сколько? – Перебила ее Ольга Ильинична, почувствовав, как сильно и с надеждой застучало сердце, - килограмм? В день?

                    -  Ну-у! Три-четыре килограмма надо в день.

                    -  Я смогу, - быстро произнесла Ольга Ильинична, - я люблю их, я могу их помногу, я….

                    -  Тогда о чем и говорить! Яблоки – спасение, Элита Ильинична, - проговорила няня, посылая женщине мощный заряд психотерапии.     

                     -  А кто же быстрее выздоравливает? – Тихо спросила Ольга Ильинична, - или таких не бывает?

                     -  Быстрее? А деревенские, кто меньше понимает обо всем этом: отрезали – и все, живем дальше. А еще - интеллектуалы вроде вас. Вы-то понимаете все, но у вас дух – огого! А дух у человека – великое дело! Что ему, духу, какой-то рак! Вот за счет силы духа вы и выкарабкаетесь, и жить будете дальше, поверьте мне, Элита Ильинична! Я тут много чего повидала. - Няня переставила креслица, выгребла из-под них сухие листья и унесла в огонь недалекого костерка.  

 

                        Костер догорал. Сторож ушел за водой, чтобы залить тлеющие угли. Ольга Ильинична сидела в беседке и заворожено наблюдала за тем, как по белесой золе просверкивают то там, то тут малиновые угольки. Они будто в прятки играли друг с дружкой, включая яркие огоньки погасшего пламени. Рядом лежали печеные картофелины, заботливо выбранные из костра охранником.

 

                        «Стучите, да откроется вам, где же это я слышала? – Вспоминала она, - фраза, как будто, из Библии. А я не стучала, и открылось. Впереди у меня – пять подаренных, правда, гипотетически – лет. Меньше или больше, там видно будет. Но – пять! Надо их прожить как-нибудь по-особенному, по возможности ярко и красиво. Нет, не ярко, нет-нет, не ярко, а – правильно, вот-вот, правильно! Как много и как мало! А вот интересно, они мне в среднем подарили эти пять лет или минимум? Даже если и в среднем, то сколько же я еще успею сделать! – Она улыбнулась, - а сколько новых нарядов еще куплю и успею сносить! И сентябрь, какой замечательный сентябрь! Самый любимый и самый душистый! Жить как хочется!»           

 

                        Порывом ветра в беседку намело сухих листьев. Закачались, постукивая по переплету ротонды, шишки хмеля. Сильнее запахло сентябрем. Беспокойная душа, которую на земле звали Ольгой Ильиничной, вдохнула все это в себя до всхлипа и неожиданно подумала, что на выписку она наденет любимое зеленое пончо.

 

 

 

 

 

 

                      

 

               


 

Рейтинг: +7 230 просмотров
Комментарии (10)
Татьяна Белая # 29 февраля 2012 в 20:58 +1
korzina
Лариса Тарасова # 7 марта 2012 в 19:34 +1
Тата, спасибо! Ты, по-моему, читала уже этот рассказ мой. Спасибо за красивую корзиночку! А это тебе - korob
Марина Дементьева # 7 марта 2012 в 19:17 +1
Написано очень хорошо, душевно. buket4
Лариса Тарасова # 7 марта 2012 в 19:35 +1
Здравствуйте, Марина! Рада знакомству. Этот рассказ - отрывок из романа Лакримоза, я посчитала, что он имеет право жить и самостоятельно. Спасибо за прочтение и комментарий. soln
Владимир Потапов # 10 марта 2012 в 11:35 +1
elka2 Спасибо за рассказ.
Лариса Тарасова # 10 марта 2012 в 11:45 +1
Спасибо за визит.
Владимир Дылевский # 16 марта 2012 в 17:51 +1
Лариса, Ваш красивейший, по восточному утончённый стиль -- не перестаю им восхищаться!
И концовка, она по хорошему грустная.
Лариса Тарасова # 16 марта 2012 в 18:28 +1
Да. По-хорошему густная. Так. Спасибо, Володя. Вы сегодня - на моих страницах. Я благодарна.
santa
Игорь Нуржанов # 24 мая 2012 в 16:48 0
Легко читается, с интересом, понравились образы, особенно про конопушки улыбчивые...
Лариса Тарасова # 18 февраля 2013 в 13:04 0
Благодарю.