ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → В пяти шагах от вечности

 

В пяти шагах от вечности

18 февраля 2015 - Татьяна Воронина
(балаган в жанре трагедии или трагедия в жанре балагана)


В вагоне было душно. Запах запрелых тел не могли выветрить даже сквозняки, гуляющие по коридору. На лицах пассажиров – печать усталости и отрешенности.
– Сейчас он в госпитале?
– Слава богу! Живой.
– В Чечне?
– Во Владикавказе. Это рядом. Там безопаснее. Его прооперировали. Сказали, что жизненно важные органы не задеты...
– И это самое главное... Правда... как же теперь без ног?
– Я не чаяла его живым увидеть! Разве это теперь горе?! Живой, и слава Богу! А ноженьки...? Будем крест нести до конца дней своих...
Соседка замолчала, погрузилась в раздумья, но вспомнив, что мать солдата ждет участия, утешала:
– И то, живут же. Даже слышала – женятся. И детей рожают. Всё как у людей.
– А то еще бывает, что родители, как узнают, что сын инвалидом сделался — отказываются от него, – вступила в разговор еще одна соседка с боковой полки.
– Нехристи, – подытожила соседка напротив. – Разве от родного дитя отказываются?!
– Везде и всюду, – вклинился в разговор мужичонка с рыжей клокастой бородой. – Счас материнский инстинкт ослаб. Говорят, из-за озоновой дыры...
– Фу ты, – сморщилась соседка с боковой.
– И то правда. Между прочим, отказываются от здоровых – с руками и ногами, – продолжал мужичок. – Прямо в роддомах и бросают.
– А вы мать-героиня! Терпения вам! Ох, не мёдом устлана ваша дороженька! – запричитала в голос соседка с боковой.
– Держитесь, Бог в помощь!
– Помощь оказали все: и с работы собрали денюжку, и соседи, и даже объявился какой-то новый русский, не знаемо откудаво, и тоже помог. Ведь всем в ноженьки поклониться надо: и врачам и медсестрам. Вот и еду не с пустыми руками. Обратно повезу калеку моего и тожа деньжата выручат. Без них, окаянных, никуды.
– Стало быть новый русский, хе-хе, – оскалился мужичок. – Спонсор, прямо – поле чудес!
– Будет вам, мужчина, что вы чипляетесь к новым русским. Это хорошо, что горе разделили и бедные и богатые, – сказала соседка с боковой.
– У энтих деньги куры не клюют: ничего ему не сделается, ежели поможет, – парировал бородач.
– А то еще и протезы поможет справить, – добавила соседка напротив.
– Пойду причешусь, – поднялась мать солдата.
– Это она поплакать пошла, – сказал мужичонка. – А муж у ней имеется?
– Одна сыночка растила, поднимала кровинушку. Теперь в бедноте всю жизнь и никакого просвета. Кому он инвалид нужен, акромя матери, – вздохнула соседка с боковой.
– Где место женщины, что едет к сыну-инвалиду? – спросил белобрысый в железнодорожной форме.
– Здесь, – хором ответили утешители.
– Ей плохо стало в тамбуре. Мы ее в соседний купейный вагон определили. Туда счас и врач подойдет. Я за вещичками.
– Может помочь вещи перенести? – участливо предложила соседка с боковой.
– А чё, много вещей? Это всё? Да я сам!

Подъезжали к станции. Пока поезд не остановился, никто не проронил ни слова: каждый думал о своем.
– Стоим десять минут, – зычно, на весь вагон, объявила проводница.
Все потянулись из душного вагона на перрон.
Когда мужичонка вернулся в вагон, его кустистые брови поползли вверх: на своем месте сидела мать солдата.
– А нам сказали, что вы теперя в купейном вагоне, как мать героя?!
Никакого ответа: стеклянный неподвижный взгляд усталой женщины.
Мужичок почуяв недоброе, покосился на соседок-кумушек, и тряся бородой, грозно насупился:
– Что приключилася?
– Не пощадили мать героя, всё подчистую выкрали! – ответила соседка напротив.
– Господи, как жить теперя? Нет в людях совести! – громогласно возопила соседка с боковой.
Стал подтягиваться народ с соседних мест, шушукаться.
Оказалось, все деньги несчастная женщина припрятала в чемодан. С собой, в потайном кармашке – только паспорт да немного мелочи.
– Это определенно кто-то про вашу кубышку знал, коли у вас стибрили вещички. Не иначе, как проводники в доле. Вы кому, акромя нас, про спонсоров сказывали? – взял бразды расследования в свои руки мужичок. – Кто же в наше окаянное время докладывает всякому встречному-поперечному о спонсорах?! В тряпочку помалкивать надоть, – не унимался, учил уму-разуму мужичок.
По вагону пополз слух – обчистили до ниточки женщину. Ехала за сыном-инвалидом в Чечню.
– Надо срочно вызвать милицию, – взял инициативу в свои руки мужичок.
– Не надо, – взмолилась проводница. – Уже не поможет!
– Ишь, прыткий! – придержала мужичка соседка с боковой. – Не надо нам милиции! Ей ехать к сыну надо. А здесь катавасия на неделю: протоколы всякие, очные-заочные ставки... Паспорт цел – и ладно. А хмыря этого белобрысого и след простыл.
Проводница хлопала белёсыми ресницами и трясла головой в знак одобрения.
– Это ты виновата: впустила в вагон безбилетника! – накинулся на проводницу мужичок. – Вот напущу на тебя милицию, пусть выведут тебя на чистую воду! А коль ты с ними заодно?
– С кем? – еще чаще захлопала ресницами побелевшая проводница.
– С шайкой. В поездах орудуют шайки. А проводники с ними в сговоре, – допекал мужичок.
– Железнодорожная милиция с ними тоже в сговоре, – парировала соседка с боковой. – Поэтому бесполезно искать вора. Он сошел на станции, пересел на другой поезд – и ту-ту...
– А денег-то много было? – спросила соседка напротив.
– Десять тысяч. Четыре-то возвращать надо... – одеревеневшим голосом прошептала мать солдата.
Повисла тишина, если не считать стук колес да свист ветра за окном.
– Чё делать будем?! – громко спросила соседка с боковой. – Чё, люди добрые! Не зацементировались еще ваши сердца?! Не в гипсе ли ваша душа?! А, скинемся – кто сколько может! Поможем матери героя!
– А яйцами можно? – спросила тщедушная старушка.
– Вам можно, – разрешила соседка с боковой.
– А огурчиками? – спросили из толпы.
– Что же ей за обратную дорогу с сыночком расплачиваться яйцами с огурчиками?
– Ну чего окаменела?! – набросилась на проводницу соседка с боковой. – Ты попустила это безобразие, теперь организуй сбор пожертвований! Ну! Живей! А то жених косой и хромой достанется!

Толпа рассосалась. Потянулся ручеек пожертвований: кто съестным, кто рубликом. Заправляла ручейком горе-проводница. Она мямлила благодарность за мать героя да за себя: милицию не позвали, её, проводницу неопытную, слава Богу, оградили от неприятностей. Ведь, могли замордовать, затаскать по кабинетам. А я, мол, ни при чем! Я – мать-одиночка! Как жить?!

Соседка с боковой засобиралась к выходу: поезд на малых скоростях подбирался к её станции. Неожиданно матери солдата стала плохо: она лежала, запрокинув голову, учащенно дышала, глотая воздух ртом как рыба.
– Господи, помирает! – испугалась соседка напротив.
– Надо врача вызвать!
Подбежала проводница:
– Ой, не доедет она. Я вызову скорую. Надо снимать ее с поезда.
– Да, верно. Нетранспортабельна. Не видать ей сыночка, – согласился мужичок.
– Вызывай скорую, а я выхожу на Расторгуевке, так проконтролирую, чтоб все в порядке было. Давайте ее потихонечку на выход. Выносите, выносите..., – распоряжалась соседка с боковой.

У столика притулился маргинал, зачарованно наблюдая за траекторией перемещения пивной бутылки. Белобрысый сделал очередной глоток пива, и протянул маргиналу недопитую бутыль: «На, опохмелись».
– Любовь Андреевна, к разборке полёта готов! – отрапортовал белобрысый.
– Любовь Андреевна, эта Валька совсем несносна! Долю свою требует, а выкладывается не в полную силу. Весь спектакль мы тянем на своих плечах, – пожаловалась Надежда. – Или вот Витьку взять...
– Ну что ты всем недовольна. Сама-то..., – огрызнулся белобрысый Витек.
– Мне слово дадите?
– Ой, конечно, Любовь Андреевна!
– Скажу, что сегодня наш спектакль был на грани провала...
– Это всё дотошная тетка с пятого места! Подозрительная чертовка, чуть игру не сорвала!
– Ей спасибо сказать надо. На таких и держимся! – ответила Любовь Андреевна.
– Как это?! – чуть не подскочил Витёк.
– Если бы не она... Она и ей подобные как маяки. На таких как она – подозрительных, готовых в любую минуту сказать «Не верю!» и разоблачить нас, мы и должны ориентироваться. Такие не дадут нам расслабиться, не дадут опуститься до дешевой любительской постановочки провинциального театришка. Конечно, легко работать с лапотниками. Усилий никаких. А вот убедительно сыграть для таких как эта дама с пятого места – вот наша сверхзадача. А насчет Валентины... Я поговорю с ней. Да, она неубедительна, куража никакого. У нас в труппе пока немного проводников-студийцев, но будем работать в этом направлении. Тем более – железная дорога – наша кормилица.
– Кормилица! Сколько потов сойдет, пока копеечку заработаешь! – огрызнулась Надежда.
– А кто в прошлом году шубу да сапоги справил?! Да все Лазаря поешь! – подковырнул Витек.
– Да уж, грех жаловаться! – опомнилась Надежда. – И все благодаря вам, Любовь Андреевна! Что б делали без вас?
– Любовь Андреевна, репертуар менять пора, – деловито предложил Витек.
– Я работаю над несколькими проектами. Их почистить надо, адаптировать под нынешнюю политическую конъюнктуру. Чечню объезжать хватит. Надо новые козыри разыграть.
– А что касается твоей игры, Надежда, то вот мои замечания. Ты держишься уверенно, убедительно говоришь. Что молодец, то молодец! Но вот сегодня – два прогона пьесы «Безногий солдат» – и в обоих уж больно ты активна! Сломя голову, кинулась радеть за незнакомую женщину.
– Я ж по сценарию сердобольная...
– Это да... Но нет развития характера.
– Какого развития?
– Уж больно твоя героиня прямолинейна, однопланова. Выкажи поначалу недоверие, сомнение.
– Так этого же в сценарии нет. Отсебятину что ли пороть?
– Делай как тебе велят. Любовь Андреевна знает, как надо.
– Ты сразу кинулась сочувствовать бедной женщине. А ты не торопись. Спроси, зачем сына на войну отпустила? Уж не за деньгой ли? За меня не беспокойся. Я с любого места могу импровизировать.
– Чего?
– Ответить не по сценарию. Ты должна чувствовать настроение партнера, и вообще, общее настроение. Тебя в этот раз было слишком много. Ты навязывала людям решение помочь женщине. Не надо напирать на людей. Они должны созреть. А ты должна создать предпосылки...
– Чего?
– Условия для того, чтобы люди сами пожелали поделиться.
– Уж больно мудрёно, Любовь Андреевна! И потом - жди у моря погоды! Как же, вывернут карман добровольно... У нас народ несознательный!
– Ну ладно, по домам! Сутки отсыпаемся. Через сутки играем в два состава – «Безногий солдат» и «Жертва сектантов».

Троица покинула привокзальный буфет. У дверей буфета взял под козырек молоденький милиционер:
– Здравствуй, Павлик! Как ты вырос! Возмужал! – ответила на приветствие Любовь Андреевна.
Устало помахав на прощание, артисты разбрелись кто куда: Витек впрыгнул в проходящий автобус, Надежда задержалась у торговых рядов на привокзальной площади: надо купить рассаду и побалякать с торговками о том о сём.
Любовь Андреевна пошла по центральной улице городка. Улица да и весь городок еще спали. В былые времена в это время утра улицы заполнял люд – кто на завод, кто на ткацкую фабрику, кто на птицеферму – всякому дело находилось. Теперь же городок вяло потягивался и лениво переворачивался на другой бок.
– Любовь Андреевна! – радостно заголосила женщина с почтовой сумкой наперевес.
– Катерина! Здравствуй!
– Как хорошо, что встренулись! Потолковать хочу с вами насчет дочки Нюрки... Помогите, Любовь Андреевна.
– Чем же? Что за беда?
– Беда, прям беда! В техникуме в Камышах на бухгалтера учится. Каникулы у ней намечаются. Летние. Чего делать, не знаю. Обносилась она у меня совсем. Стыдно на улицу выйти. Пристройте, дочку на лето! На чулки, на туфли денюжку заработать. Ой, как благодарны будем!
– Так не каждый может у меня работать. Работа на износ. И талант, опять же, не у каждого.
– Вы прослушайте Нюрку-то. Уважьте, Любовь Андреевна! Она прозу, басню, стихи подготовила. В школе в драмкружке участвовала. Разве б мы навязывались без этого... таланта.
– Ладно, пусть на майские праздники покажется. Я людям отдохнуть дам на майские – не каторжные. Картошку опять же сажать надо. Тогда и посмотрю на твою дочку.
– Премного благодарна, Любовь Андреевна, – поклонилась Катерина. – Тут вам открыточка из Москвы. Не забывают ученики. Скольким вы помогли в этой жизни! Да хранит вас Господь!

У самого крыльца на скамейке сидела молоденькая девушка. Завидев Любовь Андреевну, она встала и подалась навстречу:
– Любовь Андреевна, здравствуйте! Я к вам! Мне сказали, что у вас ночная смена, днем репетиции. И дома вас только с утра застать можно. Вот караулю. Мне поговорить надо!
– Деточка, я так устала... С ног валюсь.
– Ах, помогите! Прошу вас!
Любовь Андреевна усадила гостью за стол под яблоней и сама присела рядом:
– Только скоренько. Я выжата как лимон. Куры не кормлены. Да и сама не прочь червячка заморить...
– Это вам, – девушка поставила пакет на стол.
– Что это?
– Мамка пирожков напекла. Говорит, негоже обращаться с просьбой да с пустыми руками.
– Так что за просьба?
– Говорят, вы помогли поступить в театральный Васильевой, землячке нашей. Теперь она знаменитость, каждый вечер в сериалах...
– Вот, поздравляет с майскими праздниками, желает творческих побед! – торжественно похвалилась Любовь Андреевна, на минуту смахнув с лица усталость.
– Эта открытка от нее? Ух ты! Любовь Андреевна, помогите мне подготовиться в театральный. В Москву поеду. Ужас, как хочу артисткой стать. Мечтаю о сцене с детства.
– А пришла ко мне за месяц до поступления?
– А я занималась у вас в народном театре в клубе железнодорожника. Вы меня не помните? Мне десять лет было, когда клуб закрыли.
– Даже если бы не закрыли клуб, я сама ушла бы. За такую зарплату пусть министр культуры работает. Ну да ладно. Ничего тебе не обещаю. Посмотреть, послушать надо. Приходи вечером. Стихи-то подготовила?
– Конечно! Я читаю Ахматову, Пастернака, Цветаеву!
– Ишь ты?! Ну-ка, прочти что-нибудь из Ахматовой!

Когда в тоске самоубийства
Народ гостей немецких ждал,
И дух суровый византийства
От русской Церкви отлетал,
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: "Иди сюда,
Оставь свой край, глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.
Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну черный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид".
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух…

- Погоди! Куда понеслась? Не тараторь! Чай не таблица умножения… Сядь. Слушай. Знаешь поле за оврагом? Ну там, у старой школы? Так вот. Поле как поле. Мы туда ребятней бегали воздушных змеей пускать. Так вот, однажды прискакала ребятня туда – а там копают – косточки человечьи выкапывают и на земле аккуратно раскладывают. Вот мы стоим, глазеем, а бабы рядом меж собой про расстрелы в гражданскую вспоминают – то красные белых расстреливали, то белые – красных… После тех раскопов жутко было на душе – чернО… Оттого и поле в моем сознании почернело. Стала я его звать про себя «черным полем». Опосля сторонилась поля этого, изрытого да в курганах. Даже в школу ходила окольно – вот как подействовала сила воображения. Но вот однажды… в классе седьмом – как-то торопилась домой со школы и не до окольностей было. Туман застил округу так, что в двух шагах заблудиться можно… Над полем – точно молоко густое. Не знаю, что нашло на меня – остановилась я у кромки поля – замерла. Какая-то сила, неведомая мне, потянула меня в гущу тумана. Шагнула в поле. Замерла как вкопанная. На душе вязко – стою и только жадно впитываю звуки, и то свое ощущение нереальности, прикосновение к вечности. Не отдавая себе отчета – зачем мне это понадобилось – я, как творческая натура, проделала это, и не было этому никакого рационального объяснения. Я запомнила, закрепила это свое состояние на всю жизнь - отрешенность от суетности мира у кромки вечности. Ахматова – дитя той «черной» эпохи – страшной бессмысленной братоубийственной войны, частичка ее. Она тоже там, на этом «черном поле». Представь, ты стоишь на этом поле, вязкий туман поглотил тебя. А в пяти шагах от тебя – Ахматова. Ты ее не видишь, ты читаешь ее стихи, и не можешь врать – на «черном поле» нельзя врать. Ты читаешь тихо, почти беззвучно, но знаешь – ОНА слышит тебя! Заслони лицо ладонями, закрой глаза – ты – там, на этом поле. Нет ничего реального, все исчезло, растворилось, сделалось ненужным, неуместным… Начинай читать тихо, осторожно – нельзя сфальшивить, слукавить – все страшно серьезно – рядом Ахматова, в пяти шагах от вечности…


2001 г.

© Copyright: Татьяна Воронина, 2015

Регистрационный номер №0272269

от 18 февраля 2015

[Скрыть] Регистрационный номер 0272269 выдан для произведения: (балаган в жанре трагедии или трагедия в жанре балагана)


В вагоне было душно. Запах запрелых тел не могли выветрить даже сквозняки, гуляющие по коридору. На лицах пассажиров – печать усталости и отрешенности.
– Сейчас он в госпитале?
– Слава богу! Живой.
– В Чечне?
– Во Владикавказе. Это рядом. Там безопаснее. Его прооперировали. Сказали, что жизненно важные органы не задеты...
– И это самое главное... Правда... как же теперь без ног?
– Я не чаяла его живым увидеть! Разве это теперь горе?! Живой, и слава Богу! А ноженьки...? Будем крест нести до конца дней своих...
Соседка замолчала, погрузилась в раздумья, но вспомнив, что мать солдата ждет участия, утешала:
– И то, живут же. Даже слышала – женятся. И детей рожают. Всё как у людей.
– А то еще бывает, что родители, как узнают, что сын инвалидом сделался — отказываются от него, – вступила в разговор еще одна соседка с боковой полки.
– Нехристи, – подытожила соседка напротив. – Разве от родного дитя отказываются?!
– Везде и всюду, – вклинился в разговор мужичонка с рыжей клокастой бородой. – Счас материнский инстинкт ослаб. Говорят, из-за озоновой дыры...
– Фу ты, – сморщилась соседка с боковой.
– И то правда. Между прочим, отказываются от здоровых – с руками и ногами, – продолжал мужичок. – Прямо в роддомах и бросают.
– А вы мать-героиня! Терпения вам! Ох, не мёдом устлана ваша дороженька! – запричитала в голос соседка с боковой.
– Держитесь, Бог в помощь!
– Помощь оказали все: и с работы собрали денюжку, и соседи, и даже объявился какой-то новый русский, не знаемо откудаво, и тоже помог. Ведь всем в ноженьки поклониться надо: и врачам и медсестрам. Вот и еду не с пустыми руками. Обратно повезу калеку моего и тожа деньжата выручат. Без них, окаянных, никуды.
– Стало быть новый русский, хе-хе, – оскалился мужичок. – Спонсор, прямо – поле чудес!
– Будет вам, мужчина, что вы чипляетесь к новым русским. Это хорошо, что горе разделили и бедные и богатые, – сказала соседка с боковой.
– У энтих деньги куры не клюют: ничего ему не сделается, ежели поможет, – парировал бородач.
– А то еще и протезы поможет справить, – добавила соседка напротив.
– Пойду причешусь, – поднялась мать солдата.
– Это она поплакать пошла, – сказал мужичонка. – А муж у ней имеется?
– Одна сыночка растила, поднимала кровинушку. Теперь в бедноте всю жизнь и никакого просвета. Кому он инвалид нужен, акромя матери, – вздохнула соседка с боковой.
– Где место женщины, что едет к сыну-инвалиду? – спросил белобрысый в железнодорожной форме.
– Здесь, – хором ответили утешители.
– Ей плохо стало в тамбуре. Мы ее в соседний купейный вагон определили. Туда счас и врач подойдет. Я за вещичками.
– Может помочь вещи перенести? – участливо предложила соседка с боковой.
– А чё, много вещей? Это всё? Да я сам!

Подъезжали к станции. Пока поезд не остановился, никто не проронил ни слова: каждый думал о своем.
– Стоим десять минут, – зычно, на весь вагон, объявила проводница.
Все потянулись из душного вагона на перрон.
Когда мужичонка вернулся в вагон, его кустистые брови поползли вверх: на своем месте сидела мать солдата.
– А нам сказали, что вы теперя в купейном вагоне, как мать героя?!
Никакого ответа: стеклянный неподвижный взгляд усталой женщины.
Мужичок почуяв недоброе, покосился на соседок-кумушек, и тряся бородой, грозно насупился:
– Что приключилася?
– Не пощадили мать героя, всё подчистую выкрали! – ответила соседка напротив.
– Господи, как жить теперя? Нет в людях совести! – громогласно возопила соседка с боковой.
Стал подтягиваться народ с соседних мест, шушукаться.
Оказалось, все деньги несчастная женщина припрятала в чемодан. С собой, в потайном кармашке – только паспорт да немного мелочи.
– Это определенно кто-то про вашу кубышку знал, коли у вас стибрили вещички. Не иначе, как проводники в доле. Вы кому, акромя нас, про спонсоров сказывали? – взял бразды расследования в свои руки мужичок. – Кто же в наше окаянное время докладывает всякому встречному-поперечному о спонсорах?! В тряпочку помалкивать надоть, – не унимался, учил уму-разуму мужичок.
По вагону пополз слух – обчистили до ниточки женщину. Ехала за сыном-инвалидом в Чечню.
– Надо срочно вызвать милицию, – взял инициативу в свои руки мужичок.
– Не надо, – взмолилась проводница. – Уже не поможет!
– Ишь, прыткий! – придержала мужичка соседка с боковой. – Не надо нам милиции! Ей ехать к сыну надо. А здесь катавасия на неделю: протоколы всякие, очные-заочные ставки... Паспорт цел – и ладно. А хмыря этого белобрысого и след простыл.
Проводница хлопала белёсыми ресницами и трясла головой в знак одобрения.
– Это ты виновата: впустила в вагон безбилетника! – накинулся на проводницу мужичок. – Вот напущу на тебя милицию, пусть выведут тебя на чистую воду! А коль ты с ними заодно?
– С кем? – еще чаще захлопала ресницами побелевшая проводница.
– С шайкой. В поездах орудуют шайки. А проводники с ними в сговоре, – допекал мужичок.
– Железнодорожная милиция с ними тоже в сговоре, – парировала соседка с боковой. – Поэтому бесполезно искать вора. Он сошел на станции, пересел на другой поезд – и ту-ту...
– А денег-то много было? – спросила соседка напротив.
– Десять тысяч. Четыре-то возвращать надо... – одеревеневшим голосом прошептала мать солдата.
Повисла тишина, если не считать стук колес да свист ветра за окном.
– Чё делать будем?! – громко спросила соседка с боковой. – Чё, люди добрые! Не зацементировались еще ваши сердца?! Не в гипсе ли ваша душа?! А, скинемся – кто сколько может! Поможем матери героя!
– А яйцами можно? – спросила тщедушная старушка.
– Вам можно, – разрешила соседка с боковой.
– А огурчиками? – спросили из толпы.
– Что же ей за обратную дорогу с сыночком расплачиваться яйцами с огурчиками?
– Ну чего окаменела?! – набросилась на проводницу соседка с боковой. – Ты попустила это безобразие, теперь организуй сбор пожертвований! Ну! Живей! А то жених косой и хромой достанется!

Толпа рассосалась. Потянулся ручеек пожертвований: кто съестным, кто рубликом. Заправляла ручейком горе-проводница. Она мямлила благодарность за мать героя да за себя: милицию не позвали, её, проводницу неопытную, слава Богу, оградили от неприятностей. Ведь, могли замордовать, затаскать по кабинетам. А я, мол, ни при чем! Я – мать-одиночка! Как жить?!

Соседка с боковой засобиралась к выходу: поезд на малых скоростях подбирался к её станции. Неожиданно матери солдата стала плохо: она лежала, запрокинув голову, учащенно дышала, глотая воздух ртом как рыба.
– Господи, помирает! – испугалась соседка напротив.
– Надо врача вызвать!
Подбежала проводница:
– Ой, не доедет она. Я вызову скорую. Надо снимать ее с поезда.
– Да, верно. Нетранспортабельна. Не видать ей сыночка, – согласился мужичок.
– Вызывай скорую, а я выхожу на Расторгуевке, так проконтролирую, чтоб все в порядке было. Давайте ее потихонечку на выход. Выносите, выносите..., – распоряжалась соседка с боковой.

У столика притулился маргинал, зачарованно наблюдая за траекторией перемещения пивной бутылки. Белобрысый сделал очередной глоток пива, и протянул маргиналу недопитую бутыль: «На, опохмелись».
– Любовь Андреевна, к разборке полёта готов! – отрапортовал белобрысый.
– Любовь Андреевна, эта Валька совсем несносна! Долю свою требует, а выкладывается не в полную силу. Весь спектакль мы тянем на своих плечах, – пожаловалась Надежда. – Или вот Витьку взять...
– Ну что ты всем недовольна. Сама-то..., – огрызнулся белобрысый Витек.
– Мне слово дадите?
– Ой, конечно, Любовь Андреевна!
– Скажу, что сегодня наш спектакль был на грани провала...
– Это всё дотошная тетка с пятого места! Подозрительная чертовка, чуть игру не сорвала!
– Ей спасибо сказать надо. На таких и держимся! – ответила Любовь Андреевна.
– Как это?! – чуть не подскочил Витёк.
– Если бы не она... Она и ей подобные как маяки. На таких как она – подозрительных, готовых в любую минуту сказать «Не верю!» и разоблачить нас, мы и должны ориентироваться. Такие не дадут нам расслабиться, не дадут опуститься до дешевой любительской постановочки провинциального театришка. Конечно, легко работать с лапотниками. Усилий никаких. А вот убедительно сыграть для таких как эта дама с пятого места – вот наша сверхзадача. А насчет Валентины... Я поговорю с ней. Да, она неубедительна, куража никакого. У нас в труппе пока немного проводников-студийцев, но будем работать в этом направлении. Тем более – железная дорога – наша кормилица.
– Кормилица! Сколько потов сойдет, пока копеечку заработаешь! – огрызнулась Надежда.
– А кто в прошлом году шубу да сапоги справил?! Да все Лазаря поешь! – подковырнул Витек.
– Да уж, грех жаловаться! – опомнилась Надежда. – И все благодаря вам, Любовь Андреевна! Что б делали без вас?
– Любовь Андреевна, репертуар менять пора, – деловито предложил Витек.
– Я работаю над несколькими проектами. Их почистить надо, адаптировать под нынешнюю политическую конъюнктуру. Чечню объезжать хватит. Надо новые козыри разыграть.
– А что касается твоей игры, Надежда, то вот мои замечания. Ты держишься уверенно, убедительно говоришь. Что молодец, то молодец! Но вот сегодня – два прогона пьесы «Безногий солдат» – и в обоих уж больно ты активна! Сломя голову, кинулась радеть за незнакомую женщину.
– Я ж по сценарию сердобольная...
– Это да... Но нет развития характера.
– Какого развития?
– Уж больно твоя героиня прямолинейна, однопланова. Выкажи поначалу недоверие, сомнение.
– Так этого же в сценарии нет. Отсебятину что ли пороть?
– Делай как тебе велят. Любовь Андреевна знает, как надо.
– Ты сразу кинулась сочувствовать бедной женщине. А ты не торопись. Спроси, зачем сына на войну отпустила? Уж не за деньгой ли? За меня не беспокойся. Я с любого места могу импровизировать.
– Чего?
– Ответить не по сценарию. Ты должна чувствовать настроение партнера, и вообще, общее настроение. Тебя в этот раз было слишком много. Ты навязывала людям решение помочь женщине. Не надо напирать на людей. Они должны созреть. А ты должна создать предпосылки...
– Чего?
– Условия для того, чтобы люди сами пожелали поделиться.
– Уж больно мудрёно, Любовь Андреевна! И потом - жди у моря погоды! Как же, вывернут карман добровольно... У нас народ несознательный!
– Ну ладно, по домам! Сутки отсыпаемся. Через сутки играем в два состава – «Безногий солдат» и «Жертва сектантов».

Троица покинула привокзальный буфет. У дверей буфета взял под козырек молоденький милиционер:
– Здравствуй, Павлик! Как ты вырос! Возмужал! – ответила на приветствие Любовь Андреевна.
Устало помахав на прощание, артисты разбрелись кто куда: Витек впрыгнул в проходящий автобус, Надежда задержалась у торговых рядов на привокзальной площади: надо купить рассаду и побалякать с торговками о том о сём.
Любовь Андреевна пошла по центральной улице городка. Улица да и весь городок еще спали. В былые времена в это время утра улицы заполнял люд – кто на завод, кто на ткацкую фабрику, кто на птицеферму – всякому дело находилось. Теперь же городок вяло потягивался и лениво переворачивался на другой бок.
– Любовь Андреевна! – радостно заголосила женщина с почтовой сумкой наперевес.
– Катерина! Здравствуй!
– Как хорошо, что встренулись! Потолковать хочу с вами насчет дочки Нюрки... Помогите, Любовь Андреевна.
– Чем же? Что за беда?
– Беда, прям беда! В техникуме в Камышах на бухгалтера учится. Каникулы у ней намечаются. Летние. Чего делать, не знаю. Обносилась она у меня совсем. Стыдно на улицу выйти. Пристройте, дочку на лето! На чулки, на туфли денюжку заработать. Ой, как благодарны будем!
– Так не каждый может у меня работать. Работа на износ. И талант, опять же, не у каждого.
– Вы прослушайте Нюрку-то. Уважьте, Любовь Андреевна! Она прозу, басню, стихи подготовила. В школе в драмкружке участвовала. Разве б мы навязывались без этого... таланта.
– Ладно, пусть на майские праздники покажется. Я людям отдохнуть дам на майские – не каторжные. Картошку опять же сажать надо. Тогда и посмотрю на твою дочку.
– Премного благодарна, Любовь Андреевна, – поклонилась Катерина. – Тут вам открыточка из Москвы. Не забывают ученики. Скольким вы помогли в этой жизни! Да хранит вас Господь!

У самого крыльца на скамейке сидела молоденькая девушка. Завидев Любовь Андреевну, она встала и подалась навстречу:
– Любовь Андреевна, здравствуйте! Я к вам! Мне сказали, что у вас ночная смена, днем репетиции. И дома вас только с утра застать можно. Вот караулю. Мне поговорить надо!
– Деточка, я так устала... С ног валюсь.
– Ах, помогите! Прошу вас!
Любовь Андреевна усадила гостью за стол под яблоней и сама присела рядом:
– Только скоренько. Я выжата как лимон. Куры не кормлены. Да и сама не прочь червячка заморить...
– Это вам, – девушка поставила пакет на стол.
– Что это?
– Мамка пирожков напекла. Говорит, негоже обращаться с просьбой да с пустыми руками.
– Так что за просьба?
– Говорят, вы помогли поступить в театральный Васильевой, землячке нашей. Теперь она знаменитость, каждый вечер в сериалах...
– Вот, поздравляет с майскими праздниками, желает творческих побед! – торжественно похвалилась Любовь Андреевна, на минуту смахнув с лица усталость.
– Эта открытка от нее? Ух ты! Любовь Андреевна, помогите мне подготовиться в театральный. В Москву поеду. Ужас, как хочу артисткой стать. Мечтаю о сцене с детства.
– А пришла ко мне за месяц до поступления?
– А я занималась у вас в народном театре в клубе железнодорожника. Вы меня не помните? Мне десять лет было, когда клуб закрыли.
– Даже если бы не закрыли клуб, я сама ушла бы. За такую зарплату пусть министр культуры работает. Ну да ладно. Ничего тебе не обещаю. Посмотреть, послушать надо. Приходи вечером. Стихи-то подготовила?
– Конечно! Я читаю Ахматову, Пастернака, Цветаеву!
– Ишь ты?! Ну-ка, прочти что-нибудь из Ахматовой!

Когда в тоске самоубийства
Народ гостей немецких ждал,
И дух суровый византийства
От русской Церкви отлетал,
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: "Иди сюда,
Оставь свой край, глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.
Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну черный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид".
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух…

- Погоди! Куда понеслась? Не тараторь! Чай не таблица умножения… Сядь. Слушай. Знаешь поле за оврагом? Ну там, у старой школы? Так вот. Поле как поле. Мы туда ребятней бегали воздушных змеей пускать. Так вот, однажды прискакала ребятня туда – а там копают – косточки человечьи выкапывают и на земле аккуратно раскладывают. Вот мы стоим, глазеем, а бабы рядом меж собой про расстрелы в гражданскую вспоминают – то красные белых расстреливали, то белые – красных… После тех раскопов жутко было на душе – чернО… Оттого и поле в моем сознании почернело. Стала я его звать про себя «черным полем». Опосля сторонилась поля этого, изрытого да в курганах. Даже в школу ходила окольно – вот как подействовала сила воображения. Но вот однажды… в классе седьмом – как-то торопилась домой со школы и не до окольностей было. Туман застил округу так, что в двух шагах заблудиться можно… Над полем – точно молоко густое. Не знаю, что нашло на меня – остановилась я у кромки поля – замерла. Какая-то сила, неведомая мне, потянула меня в гущу тумана. Шагнула в поле. Замерла как вкопанная. На душе вязко – стою и только жадно впитываю звуки, и то свое ощущение нереальности, прикосновение к вечности. Не отдавая себе отчета – зачем мне это понадобилось – я, как творческая натура, проделала это, и не было этому никакого рационального объяснения. Я запомнила, закрепила это свое состояние на всю жизнь - отрешенность от суетности мира у кромки вечности. Ахматова – дитя той «черной» эпохи – страшной бессмысленной братоубийственной войны, частичка ее. Она тоже там, на этом «черном поле». Представь, ты стоишь на этом поле, вязкий туман поглотил тебя. А в пяти шагах от тебя – Ахматова. Ты ее не видишь, ты читаешь ее стихи, и не можешь врать – на «черном поле» нельзя врать. Ты читаешь тихо, почти беззвучно, но знаешь – ОНА слышит тебя! Заслони лицо ладонями, закрой глаза – ты – там, на этом поле. Нет ничего реального, все исчезло, растворилось, сделалось ненужным, неуместным… Начинай читать тихо, осторожно – нельзя сфальшивить, слукавить – все страшно серьезно – рядом Ахматова, в пяти шагах от вечности…
 
Рейтинг: +1 167 просмотров
Комментарии (2)
Марина Попенова # 18 февраля 2015 в 12:38 0
Очень и очень понравилось как написан рассказ! СПАСИБО!
Татьяна Воронина # 19 февраля 2015 в 21:26 0
Спасибо вам за отзыв!