ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → ПРЕВРАТНОСТИ ДУШЕВНОЙ ДОБРОТЫ

ПРЕВРАТНОСТИ ДУШЕВНОЙ ДОБРОТЫ

25 февраля 2012 - Дорохин Сергей
article29885.jpg

 (по мотивам одного письма в газету)

1.

– Зацени-ка! Сер-ргей! Юлька, тоже зацени! – он вздрал над столом левую руку, закатав рукав. В месте, где располагается застёжка часового ремешка, молоденькой кожицей сиял буквально сегодня заживший длинный шрам в виде слова «ОКСАНА». – Да, знаю: вроде бы нелегко, но надо просто пересилить, пересилить себя, одолеть свой страх. Не один день лезвиём варганил, зато как, а?

– Зачем??? – это не я воскликнул, не Юлька, это – вопрос любого сколь-либо вменяемого человека, увидевшего подобное.

– Я люблю её, люблю, понимаете, друзья!? Люблю! Я буду идеальным мужем и отцом! Я так искренне хочу сына или маленькую дочурку! Я таскал бы её на руках и водил бы в детский садик! Это такое счастье! Нет, вы не представляете, вы же бездетные! О чём тут говорить! Не о чем! Другой такой любви нет и не будет! Нигде и никогда! – уверовав в собственные фантазии, он вскочил на стул, спрыгнул, подбежал к окну, распахнул раму и уселся на подоконнике.

Он невысок, сутул, хрупок фигурой. У него тонкие губы, я бы дал им эпитет «змеиные», почему – не знаю. Его далеко посаженные глаза совершенно безлики, но если их слегка сощурить и чуть наклонить голову набок, то [как ему искренне верится] вид получается таким эффектным-эффектным! У него вертикальное и почти плоское, как кабина львовского автобуса, лицо и скошенный рельефный затылок – будто природа так торопилась поскорее насадить заготовку его будущего черепа на хребет, что в спешке ошиблась ровно на 180 градусов. Мимика и жесты его беспорядочны, как броуновское движение – он сам не знает, как его конечности поведут себя в следующую секунду. Говорит он негромко, с хрипотцой, но быстро-быстро – словно работает двигатель 412-го «Москвича» на холостых оборотах, – именно так сейчас он вещал о своей невозможной любви. Он привык повторять фразы дважды, словно сам не успевает их расслышать. А внезапно он может вскрикнуть так, что «Москвич» превращается в «Урал» с неисправным глушителем и засорённым карбюратором. Ситуационная уместность вскрика в расчёт, как правило, не берётся, как и желание окружающих быть слушателями, однако он после каждого слова, после каждого жеста оборачивается на публику, будто ждёт аплодисментов, будто думает, остальным делать больше нечего, кроме как следить за его поведением и оценивать его. И сейчас он сияет не менее ярко, чем свежепродемонстрированный шрам.

– Покурю-ка я у вас, друзья, можно? – он выхватил сигарету, зажёг её, дважды затянулся и опять затараторил «Москвичом»: – Ну, можно, я покурю? Ну, можно?

– Уже ж ведь куришь! – морщась, констатировала Юлька.

– Уборная у нас в конце коридора! – подхватил я. – Кури-ка там!

– Ну, уж ду-удки, дорогой мой друг! Оксанкины девчонки увидят! А она не должна знать, не должна!

– Не должна – так и не цыбарь! Здесь тебе не курилка! – вполголоса проговорила девушка.

– Но ведь хо-очется! – он капризно скривил рот.

– Перехочется! – перебиваю, ничуть не проникшись драматизмом его ситуации. – Я в твоём доме – не курю…

– Сер-ргей! Кури на здоровье! Никто слова не скажет! – лопотал он, а концентрация дыма в комнате делалась всё выше…

– Вот и убеди потом родителей, что я не курю… – в сторону произнесла Юлька, обречённо оглядывая свой подвешенный на плечиках шерстяной свитер.

– А не надо убеждать, – отвечаю туда же, судорожно силясь придумать хоть какой-нибудь оправдательный аргумент.

– Э! Молодёжь! Шепчетесь? Мож, мне уйти? – продолжился спектакль.

– Я о том и говорю: уборная – в конце коридора!

– Сер-ргей! Ты сейчас – как свирепый ве-е-епрь!!! – он крикнул мне, но услышала вся улица. – Брось-ка ты! Выветрится! О! Гля, гля, какая дэ-эвюшька из библы пошла! Мордашка-то до чего стр-рашна, правда, Сер-ргей? Ты бы стал целовать такую? А сзади посмотреть – такая цыпа-дрыпа, футы-нуты! Кормá-то – что надо! Правда?..

Юлька поморщилась сильнее. Страстно не желая наблюдать развитие поднятой им темы, она оглядела комнату, заметив чайник, схватила его, как утопающий – соломинку, и отправилась на кухню.

– Во-во! Правильно: угостите меня чаем! – он не замедлил прокомментировать её поступок. – Да, я – водохлёб, да-а! Такая моя амплуа!

– Ты вообще понимаешь, о чём можно болтать, а о чём можно только молчать? – проговорил я, едва закрылась дверь. – Из-за твоей врождённой, патологической дурости я вынужден краснеть перед своей девушкой!

– Дорогой мой друг! – завёлся «Урал». – О чём сейчас думаешь?

– О том, что в чужом доме гости хозяевам не хамят!

– О технике безопасности думай! – он пхнул меня кулаком в живот, но я успел напрячь пресс.

– Вот я бы стал обсуждать чью-то корму, да при Оксанке? Ты бы обрадовался?

– Не смей! Не смей повторять её имя! Я люблю её!.. О чём сейчас думаешь? Сказал же: о технике безопасности думай! – он снова пхнул меня в живот, и сонорный смех заполонил комнату. То, что в просторечии называют ржанием, в данном случае являло собой нечто среднее между гоготом и блеяньем: – Х-хэ-гэ-гэ-гэ-гэ!

– А ты не смей вносить разлад  в нашу семью! Будущую семью, понял?

– Сер-ргей! Ты что, сможешь променять друга на бабу? Сможешь? Променяешь?

– Да без всяких колебаний! Особенно – такого, кому хватает дури противопоставлять любовь и дружбу! – я повысил голос.

– Сер-ргей! Ты опять – как свирепый ве-е-епрь!!!

Назревающую потасовку предотвратила Юлька, вошедшая с кипящим чайником. Я разложил пакетики по кружкам, девушка полила в них кипяток…

– А-а-а!!! – хрипло заревел он, будто дверью ему прищемили… ну-у, понятно, что. Юлька чуть не выронила чайник.

– Чё орёшь-то, придурок! – вырвалось у меня.

– Но ведь стра-ашно же! – он как бы обиделся, но – именно  как бы.

– Бери кружку! Сахар, печенье, – натянуто вежливо обратилась к нему Юлька

– Не хочу, я передумал. Дайте просто холодной кипячёной воды, холодной. Я – водохлёб! – он ожидал реакции зрителей, но в обморок от восторга никто не упал.

– Какого ж ты чёрта тут со своей амплуёй?!. – децибелами я сам превзошёл «ураловский» двигатель.

– Расхотелось мне, Сер-ргей, расхотелось, понимаешь? Ну, расхотелось, да! Ты на меня не обижаешься? Не обижайся! – услышав из коридора какой-то звук, он распахнул дверь и выглянул. – О, о, о, какая цыпа пошла! Знаешь её, Сер-ргей? Хотел бы себе такую? У тебя с ней что-то было? Было? Скажи! Да ла-адно, скажи, не стесня-айся! Дэ-эвюшька, ты куда? Вот, ушла… – он протянул тоном Карлсона у погасшего телеэкрана. – А я палочки приобрёл на днях. Чаки, кажется, называются… Незаменимейшее орудие, незаменимейшее…

Он выудил из сумки чёрные полированные нунчаки и тотчас с остервенением принялся разрубать ими воздух. Уж он и крутил их, перебрасывая из руки в руку, потом, упиваясь собственной крутизной, стал наносить себе опоясывающие удары, но при первой попытке перехватить «орудие» через спину рука промахнулась, зато верхняя палка глухо впечаталась в затылок. Начинающий «нунчакист» рухнул на мою койку. Юлька взвизгнула. Прошла минута.

– Думаете, промазал? – очнулся гость. – А вот ду-удки! Просто удар отрабатываю! Хороший траходром у вас, друзья!

– О технике безопасности лучше б подумал! – воскликнул я, пока его язык не выдал очередную глупость.

– Злой ты, Сер-ргей! Уйду я от вас!

– Вот и славненько! Сделай милость! Тебе ж домой давно пора!

– Ты хоть знаешь, что я четыре дня дома не ночую?! – надменно изрёк он.

– А где же? Неужто на работе? Не бережёшь ты себя, не бережёшь! – Юлька произнесла с явной подковыркой.

– Ну, уж ду-удки! – он убавил тон, будто собрался признаться в совершении подвига, за который давным-давно обещана награда. – Я пятую ночь в Оксанкином подъезде провожу.

– За-ачем??? – этот вопрос опять задал бы всякий вменяемый человек.

– Не понимаете вы! Я люблю её, люблю! Представьте только: ночь, тишина, а ты знаешь, что любимая – здесь, рядом, за этой стенкой… – он с невероятной нежностью посмотрел на свой шрам. – Слышишь, как она дышит… А утром встретишь её словами «Здравствуй, любимая!»... Я ради этих двух слов… Ой, как я буду любить нашего сына! Или маленькую дочурку! Буду водить её в садик… Нет, носить, на руках носить!..

– Э, братец, для этого дыхание любимой надо не через стенку слушать, а поближе, желательно – рот в рот…

– Прекращай так говорить! Я – люблю её, слышишь: люблю!

– Так, ладно, иди уже.

– Бутерброд хоть возьми! – проговорила сердобольная Юлька.

– Ну, уж ду-удки! Только ваших бутербродов мне не хватало! – он ушёл, хлопнув дверью.

 

– Не знаю. Трудно сказать, – прозвучал мой риторический ответ на не прозвучавший Юлькин вопрос. – Не знаю, чтó меня может связывать с таким другом. Год назад, когда мы только поступили и вглядывались в лица будущих однокашников, нам очень хотелось, чтоб эти лица поскорей перестали быть чужими, сама-то помнишь? В таких ситуациях человек в друзьях неразборчив…

– В том то и дело, – вздохнула она.

– Он, в принципе, неплохой парень, простой и открытый. Когда меня в общаге не селили, я ж у него ещё жил почти месяц…

– Ну да, ну да… Только отчего же порою эта открытость через край перехлёстывает? – она подошла к окну, чтобы распахнуть его пошире.

– Не злись, звёздочка моя! – приблизившись, обнимаю девушку за плечи и поцелуем пытаюсь растворить неприятный осадок, возникший в наших душах. – Таково его амплуа на данный момент. Сама посуди: из института человека выперли, военкомат – тут как тут! Пусть насладится последними неделями свободы… Оксанку он очень кстати встретил, она хоть скрасит ему неприятный период жизни…

– Лучше бы он дело какое-нибудь встретил! – девушка отвернулась. – Только и может, что торчать целыми днями у института, Оксанку дожидается… Она уж и не рада. А нам с тобой потом ловить весь поток его рефлексий и этого, как его, экзистенциализма!

– Пойми его, он – такой! Не такой, как я, как ты, как все. Не откажу же я бывшему сокурснику в гостеприимстве, правда? Тем более, он-то мне – не отказывал!

– Серёжа, Сергей! – она глянула в глаза, разведя руки, словно собираясь вспорхнуть. – Но моя-то вина – в чём? Почему я...

– Потому что ты у меня – самая добрая звёздочка во вселенной! – воспользовавшись её беззащитностью, крепко обнимаю и долго-долго целую. Пресловутые осадки в дýшах благополучно растворились.

 

2.

Его узнаваемую фигуру я увидел в коридоре часа в три пополудни, он шагал к нашей комнате с решимостью Александра Матросова, глаза под сдвинутыми бровями метали молнии, стиснутые до побеления губы вздрагивали в такт шагам, специфическая пятнистость лица оптимизма тоже не внушала.

– А-а! Вот он ты! Дол-бан-дяй! Опять к Оксанке приставал! – «Урал» взревел на всё общежитие, вынудив многих жильцов выглянуть из комнат. – Чтоб такого больше не было, понял? Чтоб не было!

– Я только поздоровался…

– Кр-ретин! Не смей без меня с ней здороваться! Долбандяй! Отвали от неё! Она твоей не будет, понял? Я люблю её!

– И люби себе на здоровье. Орать-то зачем? Юлька отдыхает. Она приболела сегодня…

– А мне плевать! – пхнув локтем некстати прошедшую мимо первокурсницу, он подошёл к нашей комнате, намереваясь шагнул внутрь.

– Плевать – иди и плюй! Или тебе прежде нужно моё разрешение? – я встал в проходе.

– Щас двину! Слышишь – щас двину! Уйди с дороги! И чувихе своей скажи, чтоб не смела со мной разговаривать при Оксанке! Сказала мне «Пр-ривет» сегодня, а Оксанка потом на меня ТАК посмотрела! Чтоб не было больше такого! Понял, ты, долбандяй?!!

– Давай, это ты сейчас отвалишь, дружочек! – не унижая себя криком, беру его кепку и выбрасываю в коридор. Он, естественно, с показушным воплем выскакивает за нею. Я цинично захлопываю дверь изнутри. Обнимаю Юльку, целую её глаза, уловив языком солоноватый привкус. Ну, дружок, ты только нарисуйся здесь ещё!

– Прикинь, какое сильное чувство? – виновато бормочу.

– Серёжа, Сергей, зачем ты с ним так? – тихо произнесла она, не поднимая взгляда.

– Действительно: ТАК – это я зря. В следующий раз – тотчас сковородником… Уж скорей бы его забрили…

– Помирись с ним, пожалуйста. Я простила его, и ты – прости. Он реально переживает, разве не видишь? Или думаешь, это шутка? Нет, не шутка! Тебе – что, так уж нужна его Оксанка?

– Ага! Нужна! Так же, как и он – нужен тебе! – я подмигнул.

– Помирись завтра же и не напоминай ему об этом. Ему и так нелегко. Глянь, на что он идёт ради любви, как за неё борется… Ведь впереди его ждёт… Сам знаешь… Не дай бог!

– Ну да: я ж для него и есть самый опасный соперник!

В начале седьмого, когда я вышел на кухню, он сидел под нашей дверью, с кроссвордом в руках.

– Сер-ргей, дорогой мой друг! Ты лекарства Юльке купил? Купил ей лекарства-то? – завёлся 412-ый.

– Не купил. У нас старые остались.

– Кр-ретин! Что б ты без друга делал бы! Я вам кусок мёда принёс, угощайтесь!

Ничего не оставалось, как пригласить его в комнату.

– Вот, берите, дорогие мои друзья! – он вынул брикетик размером чуть больше спичечного коробка. – Медок – свой, свой, натуральный, заса-ахарился... А ветчинка – это не вам, это я Оксанке! Мы сегодня в парк пойдём вечером, – он показал такого же размера кусочек сала без прослоек. – Сегодня три недели, как мы вместе, три недели!

– А яблочек мочёных ты ей не принёс, в честь праздничка-то? А капустки квашеной? – прыснула Юлька.

– Не-ет, это я ей подарю, когда месяц будет. Сегодня вот ещё бру купил, – он показал упакованный в полиэтилен стеклянный светильник в форме перевёрнутой рюмки. – Повесим её над нашим диваном и будем проводить вечера в её свете…

– К таким вечерам светильник, как правило, не требуется, – перебиваю.

– Я просил тебя не говорить так? Пр-росил?? – взревел «Урал». – Я люблю её! А она, между прочим, намекала мне тонко на кое-что толстое! Да, намекала! Так и сказала: очень интересно узнать, каково это – быть парнем, мужчиной! Да-да, так и спросила, знаю ли я, что значит быть опорой и защитой! Ещё, говорит, у меня – привычка высказывать парадоксальные суждения.

– Ты решил, что это – комплимент?

– Сегодня уточню, что конкретно она имела в виду.

– Цветы девушке подарить – не пробовал? – осведомилась Юлька как бы между прочим. – Или вы их больше не выращиваете?

– Выращиваем, ещё как выра-ащиваем! – он возгордился. – Вы бы видели наши розы! Какие это розы!

– Привёз бы штучки три, похвалился бы…

– Ну, уж ду-удки! Все розы бабка для рынка растит, у неё всё просчитано, учтено и заложено…

– Значит, сходи на рынок да купи у своей бабки.

– Анекдот новый знаете? – когда ответить нечего, он резко меняет тему. – Во время проведения археологических раскопок студенты истфака обнаружили повешанного в норке суслика. Смешно? Не смешно! Смешно? Да, не смешно: суслика, знаешь, как жалко?! – выкрикнул он и заблеял: – Х-хэ-гэ-гэ-гэ-гэ!

– Какой острый анекдот! Просто слов нет! – выдохнула Юлька.

– Это у вас что, а? – он схватил половину коробки из-под испанского вина, приспособленную под солонку. – А ну, сознавайтесь: пили?

– В чём сознаваться? – проговорила Юлька. – В субботу так захотелось красненького…

– …что я сходил и купил, – добавляю.

– Я ведь был у вас в субботу! – уличающе отчеканил он. – Но вина ты мне – не налил, не налил!

– Вдруг бы рожица треснула? – мýки в моей совести и не думали зарождаться.

– Да и пёс с вами! Зато я завтра к деду пойду самогонку пить!

– Ну и семейка! – говорю. – Бабка тебе цветы продаёт, дед – самогон…

– Никто не продаёт! Я сказал: самогонку – пить!

– Во-во: даже самогон – купить. Нет бы дедуля угостил внучека, не-ет: всё на продажу!

– САМОГОНКУ – ПИТЬ! – крикнул он, брызжа слюной.

– Я слышу, слышу! И почём бутылка?

– Да не пить, а купить самогонку… Тьфу, мать-мать!

– Серёжа, Сергей! – взмолилась Юлька, пряча улыбку.

– Так, всё, друг, – вручаю ему его сумку. – Там Ксюшенька твоя заждалась, поди…

– Она – не Ксюшенька, она – Оксанка! Понял, долбандяй? О ней даже не мечтай! – он с гордостью показал свой шрам.

Ушёл он, как всегда, хлопнув дверью. На столе остался его кроссворд – разгадано было единственное слово из шести букв по вертикали: «Массивный круглый камень для размола зерна». В сетке виднелась корявая надпись: «КАМЕНЬ». Расположенный по горизонтали областной центр РФ, известный кружевами и маслом, стал начинаться на мягкий знак, и друг, очевидно, сломал голову, подбирая подходящий вариант.

 

3.

Юлькина простуда была жестокой: девчонка, вообще, болеет редко, но, как говорится, метко. Три ночи и ей, и мне удавалось поспать не более двух часов. Поэтому к исходу четвёртых суток, когда дело пошло на поправку, спать обоим хотелось больше, чем жить. И, согласно известному закону, именно в этот вечер за дверью раздалось истеричное блеяние.

– Х-хэ-гэ-гэ-гэ-гэ! Открывайте, открывайте! Друг пришёл!

– Нас нет! – шепчу.

– Отворяйте уже! Хвать в постели валяться! – неслось из-за двери.

– Серёжа, Сергей, так нечестно, – прошептала Юлька, и на её лице снова появилось выражение невыносимого страдания, лишь недавно это лицо покинувшее. – Открой.

– Тише, ради бога! – испытывая жесточайшую неловкость перед девушкой, приоткрываю дверь. – Она только заснула. Чего тебе?

– Пропусти! – дохнув свежим перегаром, он беспардонно отодвинул мою руку, прошёл в комнату и сел за стол. – Ты не рад меня видеть? Дай краба!

– Пожалуйста, недолго, очень уж спать хочется…

– Х-хэ-гэ-гэ-гэ-гэ-э!!!!! – взревел не «Урал», а магистральный двухсекционный тепловоз; подскочила, казалось, вся комнатная мебель. – Оксанка отшила! Сказала, я не её человек! Х-хэ-гэ! Я знал, знал! Это Назаров! Это он к ней клинья подбивал! Она и купилась на цветочки, дура! Ненавижу Назарова! Дрянь, мразь…

Мы с Юлькой, конечно, поняли, что сейчас он в окончательном неадеквате, поэтому взывать к совести и разуму нынче особенно бесполезно. Он тем временем достал из-за пазухи початую бутылку «беленькой» и незамедлительно к ней приложился.

– Скажите, друзья, что лучше: порвать рубаху на портянки или порезать кожу на ремни? Лезвиё одолжите? – он начал закатывать левый рукав.

– За-ачем??? – взвизгнула Юлька.

– Да ладно, ладно, не парьтесь! Сам знаю, надо переболеть. Х-хэ-гэ-гэ! – он глотнул ещё, потом вынул записную книжку. – Зацените вот: «До свиданья, без руки, без слова. Не грусти и не печаль бровей. В этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей…».

– Предсмертное есенинское? – говорю.

– Надо же – знаете! – усмехнулся он и продолжил срывающимся голосом: – А вот: «Я сам, всё зная наперёд, пришёл – и не стучался дважды. Я сам шагнул на тонкий лёд, я сам… Любимая! Не важно… Я приказал себе: Не тронь, и отступил неподневольно. Я сам бросал себя в огонь, горел… Любимая! Не больно… Теперь я сам себе судья, не дай мне бог тебя обидеть…

– …И никого, кроме себя, мне не дано возненавидеть!» – перебиваю. – Полину Хворову мы тоже любим почитать на досуге.

– Пош-шёл ты! – дрожь в его голосе исчезла бесследно. – А это чьё: «Мы все подохнем в правильное время. Не рано и не поздно час пробьёт. Пока же мы несём гнилое бремя. Распад во имя возрождения идёт».[1]

– Понимаешь, дружок: смерть – очень лёгкая штука, но с тяжёлыми последствиями. Не надо её дразнить.

– Не парьтесь, друзья! – глотнув ещё, он закусил щепоткой соли. – Ктó она такая, чтоб я из-за неё умирал! Доска – два соскá! На цветочки повелась, дешёвка! Пусть Назаров с ней упражняется! Это ж он – мужчина, опора и защита… Вот пусть и опирается! На мой век ещё хватит бл…

– Тебе нужны только бл…? Порядочные девушки тебя не интересуют?

– Точно, ничего уже нельзя сделать? – спросила присевшая в уголке кровати Юлька.

– Все мосты я сжёг одним махом. Вчера утром я видел, как они вместе от неё выходили… Я ведь всю ночь сидел под её дверью! – водка начала оказывать воздействие. – Звал, повторял имя, повторял, что люблю…

– И смысл? О таких вещах говорить не надо! Вообще, поменьше надо говорить. И не в подъезде ночевать, а в общей постели! – опять перебиваю.

– Окса-анка! – он сделал пару глотков. – Зачем была эта встреча? Зачем были эти три недели счастья, которые ты подарила и забрала обратно, не дав даже осознать? Это жестоко!

– Поплакать ты, надеюсь, не забыл?

– Серёжа, Сергей… – прошептала Юлька, готовая сама разрыдаться.

– Я ведь так любил тебя! Думал, у нас будет сынишка или маленькая дочка… Ой, как бы я любил её! Я носил бы её на руках и водил бы в садик… Я ж тебя ни разу не обманул, ни разу не изменил… А сейчас Назаров с тобой счастлив…

– Ага! – встрел я, пока он принимал очередную дозу. – А она-то, прикинь, как счастлива: три недели твоих постоянных расстиланий – не всякая выдержит!

– Серёжа, Сергей! – Юлька произнесла в голос, причём довольно твёрдо, даже резко. Но он не слышал ни её, ни меня.

– Ю-уленька, скажи: чтó, ну чтó я делал не так?.. Жутко представить, как они там сейчас, вдвоём, на диване, в свете моей бры… – он действительно пустил слезу.

– А ты представь, как бабуля цветочки поливает… Или как дед бражку затирает…

– Серёжа, Сергей! Тут не язвить надо, тут надо выход искать! – она произнесла твёрдо, однако, ладонями по лицу провела.

– Не надо, Юлечка, спасибо! – наслаждаясь своей «амплуёй» вечного мученика, утирать слезу он и не собирался, наоборот – развернул стул так, чтоб всем её было видно. – Такова моя планида – пойти послужить, когда никто не ждёт… Так даже лучше. Не знаете, чьи это слова: «Уйти в армию и верить, что девушка дождётся – всё равно, что оставить на улице бутылку водки и верить, что её никто не возьмёт»? Бог её простит. А я – отпускаю с миром…

– То-то спасибо тебе! – говорю. – То-то сна она не знала без твоего отпущения!

– Серёжа! Сергей! – девушка произнесла ещё жёстче.

– Ты не пробовал подобное лечить подобным? Оксанка отшила? С Анькой познакомься или со Светкой…

– Ну, уж дудки, дорогой мой друг! Аньками и Светками уже все уши прожужжали! Не до них мне сейчас, не до них.

– Ты прав: не годится. Слушай, ты с Назаровым поговори! Подкарауль его в подъезде… Он-то решит, ты ему морду бить станешь, готов будет к этому, а ты – бац! – и заговори вкрадчиво, как ты умеешь: «Ну зачем тебе Оксанка, ну зачем, ну зачем она тебе? – я сам завёл 412-й. – Отдай мне её, Назаров, ну отдай, ну пожалуйста! Я ведь её так люблю, так мечтаю, чтоб у меня был сынишка или маленькая дочурка! Я бы так её любил, носил бы на руках в ясельки и сопельки утирал…». Назаров – в шоке, а ты держи инициативу, продолжай натиск: «Ты, Назаров, такой мужественный, такой надёжный, ты себе ещё найдёшь, а у меня такой любви не будет никогда! Верни Оксанку, Назаров!». Такой слёзно-слюнтявой атаки ни один Назаров не выдержит!

Меня разбирал задор. Гость взасос целовался с бутылкой и, похоже, мало что понимал. Юлька делалась всё мрачнее, но я не хотел прекращать монолог.

– Если так поступать по пять раз на дню в течение месяца, ему это осточертеет, и он сам притащит тебе твою Оксанку. Ну, конечно, раз девятнадцать за это время придётся получить по морде, но раны, как известно, украшают! И женщины любят страдальцев. И вообще, тебе это будет приятно…

– Сер-ргей, дорогой мой друг! – поймав желаемое состояние вестибулярного аппарата, он успокоился и убрал под стол опустошённую стеклотару. – Спасибо тебе за приют. Пойду. Отдыхай. Женись, любись и процветай!

– Куда же ты пойдёшь сейчас??? – воскликнула Юлька.

– Ничего, не пропаду. Ладно, совет вам да любовь, дорогие мои друзья. Пока-пока!..

– Серёжа, Сергей, ты циничен! Ты жесток со своим другом! – тихо произнесла Юлька после хлопка двери.

– Зато ты у меня – самое нежное существо на свете, – шепчу ей на ушко. – Отдыхай, спи: тебе сил набраться надо.

– Если его сейчас загребут?..

– Вот и хорошо: проспится в цивильных условиях, а не в канаве под кустом…

– А если он вены вскроет? Видел, как он смотрел на свой шрам? Мне до сих пор не по себе от того взгляда…

– Не бойся, звёздочка: этот – не вскроет! – приближаюсь к ней, чтоб поцеловать…

– Зачем ты так с ним? – она отвернулась к окну. – Ему ведь тяжело! Жалеешь частичку доброты для друга?

– Чтоб он тут вообще раскис? Ему не доброта нужна, а злая ирония, да побольше! Разве не так?

– Ты, вообще, способен сострадать, или только язвишь?

– Юленька, раненным в живот пить не дают, хотя те и просят, и мучаются! И врач, значит, не способен к состраданию? При истерике по головке не гладят, а бьют по лицу, наотмашь! Он, вообще, кто? Взрослый малый или соплячка пятнадцатилетняя?

 

4.

– Серёжа, Сергей! Скажи, как ты мог? Как ты мог так поступить с другом? Ты хоть чуточку понимаешь, когда твои шутки уместны, а когда – нет? Чего ты хотел? Слышал, что Назаров на весь институт рассвистел, как его уже неделю достаёт какой-то сумасшедший, просит поговорить с Оксанкой, деньги предлагает? Как ты мог выставить друга на посмешище? О чём ты думал, когда учил его этому? Тебе смешно, а ему – больно, реально больно! Ты знаешь, что вчера он попал в больницу с сотрясением мозга? У Назарова кулаки ведь ещё те! Понимаешь, что это твоя вина во всём, это ж ты его надоумил? И после этого можешь спокойно жить? Я – не могу. Ему и так от жизни досталось, его столько раз и бросали, и предавали! Ты в армии не служил, не знаешь, каково это – жить, осознавая, что никто тебя не ждёт, никто письма не напишет! Эгоист ты, Серёжа! Тебя только собственное счастье волнует. Раз ты так с другом поступил, значит, и со мной так же сможешь! А стал бы ты вырезать имя любимой на руке? А жить в её подъезде решился бы? Знаю, знаю, ты скажешь: «Зачем?» да «Почему?»... А он – не задаёт себе вопросов, не ищет выгоды, он целиком живёт своей любовью, только ею одной и дышит. Я не могу спокойно смотреть, как этот человек мучается! Будто сижу у постели близкого, слышу одно лишь слово: «Больно…», а помочь ничем не могу – нет таких лекарств, не придумали! В общем, ты понимаешь, что я сейчас скажу, да? Да, я остаюсь с ним! Ему сейчас го-ораздо хуже, чем тебе. Хочешь – прости меня, не хочешь – мне всё равно: я – решила, и менять решения не буду. А ты… Ты – такой хороший, такой нежный, такой заботливый, такой надёжный!.. Ты же себе и другую найдёшь без проблем! Не мне тебя учить…



[1] Ни в коей мере не хочу приписывать себе авторство процитированного четверостишия!

© Copyright: Дорохин Сергей, 2012

Регистрационный номер №0029885

от 25 февраля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0029885 выдан для произведения:

 (по мотивам одного письма в газету)

1.

– Зацени-ка! Сер-ргей! Юлька, тоже зацени! – он вздрал над столом левую руку, закатав рукав. В месте, где располагается застёжка часового ремешка, молоденькой кожицей сиял буквально сегодня заживший длинный шрам в виде слова «ОКСАНА». – Да, знаю: вроде бы нелегко, но надо просто пересилить, пересилить себя, одолеть свой страх. Не один день лезвиём варганил, зато как, а?

– Зачем??? – это не я воскликнул, не Юлька, это – вопрос любого сколь-либо вменяемого человека, увидевшего подобное.

– Я люблю её, люблю, понимаете, друзья!? Люблю! Я буду идеальным мужем и отцом! Я так искренне хочу сына или маленькую дочурку! Я таскал бы её на руках и водил бы в детский садик! Это такое счастье! Нет, вы не представляете, вы же бездетные! О чём тут говорить! Не о чем! Другой такой любви нет и не будет! Нигде и никогда! – уверовав в собственные фантазии, он вскочил на стул, спрыгнул, подбежал к окну, распахнул раму и уселся на подоконнике.

Он невысок, сутул, хрупок фигурой. У него тонкие губы, я бы дал им эпитет «змеиные», почему – не знаю. Его далеко посаженные глаза совершенно безлики, но если их слегка сощурить и чуть наклонить голову набок, то [как ему искренне верится] вид получается таким эффектным-эффектным! У него вертикальное и почти плоское, как кабина львовского автобуса, лицо и скошенный рельефный затылок – будто природа так торопилась поскорее насадить заготовку его будущего черепа на хребет, что в спешке ошиблась ровно на 180 градусов. Мимика и жесты его беспорядочны, как броуновское движение – он сам не знает, как его конечности поведут себя в следующую секунду. Говорит он негромко, с хрипотцой, но быстро-быстро – словно работает двигатель 412-го «Москвича» на холостых оборотах, – именно так сейчас он вещал о своей невозможной любви. Он привык повторять фразы дважды, словно сам не успевает их расслышать. А внезапно он может вскрикнуть так, что «Москвич» превращается в «Урал» с неисправным глушителем и засорённым карбюратором. Ситуационная уместность вскрика в расчёт, как правило, не берётся, как и желание окружающих быть слушателями, однако он после каждого слова, после каждого жеста оборачивается на публику, будто ждёт аплодисментов, будто думает, остальным делать больше нечего, кроме как следить за его поведением и оценивать его. И сейчас он сияет не менее ярко, чем свежепродемонстрированный шрам.

– Покурю-ка я у вас, друзья, можно? – он выхватил сигарету, зажёг её, дважды затянулся и опять затараторил «Москвичом»: – Ну, можно, я покурю? Ну, можно?

– Уже ж ведь куришь! – морщась, констатировала Юлька.

– Уборная у нас в конце коридора! – подхватил я. – Кури-ка там!

– Ну, уж ду-удки, дорогой мой друг! Оксанкины девчонки увидят! А она не должна знать, не должна!

– Не должна – так и не цыбарь! Здесь тебе не курилка! – вполголоса проговорила девушка.

– Но ведь хо-очется! – он капризно скривил рот.

– Перехочется! – перебиваю, ничуть не проникшись драматизмом его ситуации. – Я в твоём доме – не курю…

– Сер-ргей! Кури на здоровье! Никто слова не скажет! – лопотал он, а концентрация дыма в комнате делалась всё выше…

– Вот и убеди потом родителей, что я не курю… – в сторону произнесла Юлька, обречённо оглядывая свой подвешенный на плечиках шерстяной свитер.

– А не надо убеждать, – отвечаю туда же, судорожно силясь придумать хоть какой-нибудь оправдательный аргумент.

– Э! Молодёжь! Шепчетесь? Мож, мне уйти? – продолжился спектакль.

– Я о том и говорю: уборная – в конце коридора!

– Сер-ргей! Ты сейчас – как свирепый ве-е-епрь!!! – он крикнул мне, но услышала вся улица. – Брось-ка ты! Выветрится! О! Гля, гля, какая дэ-эвюшька из библы пошла! Мордашка-то до чего стр-рашна, правда, Сер-ргей? Ты бы стал целовать такую? А сзади посмотреть – такая цыпа-дрыпа, футы-нуты! Кормá-то – что надо! Правда?..

Юлька поморщилась сильнее. Страстно не желая наблюдать развитие поднятой им темы, она оглядела комнату, заметив чайник, схватила его, как утопающий – соломинку, и отправилась на кухню.

– Во-во! Правильно: угостите меня чаем! – он не замедлил прокомментировать её поступок. – Да, я – водохлёб, да-а! Такая моя амплуа!

– Ты вообще понимаешь, о чём можно болтать, а о чём можно только молчать? – проговорил я, едва закрылась дверь. – Из-за твоей врождённой, патологической дурости я вынужден краснеть перед своей девушкой!

– Дорогой мой друг! – завёлся «Урал». – О чём сейчас думаешь?

– О том, что в чужом доме гости хозяевам не хамят!

– О технике безопасности думай! – он пхнул меня кулаком в живот, но я успел напрячь пресс.

– Вот я бы стал обсуждать чью-то корму, да при Оксанке? Ты бы обрадовался?

– Не смей! Не смей повторять её имя! Я люблю её!.. О чём сейчас думаешь? Сказал же: о технике безопасности думай! – он снова пхнул меня в живот, и сонорный смех заполонил комнату. То, что в просторечии называют ржанием, в данном случае являло собой нечто среднее между гоготом и блеяньем: – Х-хэ-гэ-гэ-гэ-гэ!

– А ты не смей вносить разлад  в нашу семью! Будущую семью, понял?

– Сер-ргей! Ты что, сможешь променять друга на бабу? Сможешь? Променяешь?

– Да без всяких колебаний! Особенно – такого, кому хватает дури противопоставлять любовь и дружбу! – я повысил голос.

– Сер-ргей! Ты опять – как свирепый ве-е-епрь!!!

Назревающую потасовку предотвратила Юлька, вошедшая с кипящим чайником. Я разложил пакетики по кружкам, девушка полила в них кипяток…

– А-а-а!!! – хрипло заревел он, будто дверью ему прищемили… ну-у, понятно, что. Юлька чуть не выронила чайник.

– Чё орёшь-то, придурок! – вырвалось у меня.

– Но ведь стра-ашно же! – он как бы обиделся, но – именно  как бы.

– Бери кружку! Сахар, печенье, – натянуто вежливо обратилась к нему Юлька

– Не хочу, я передумал. Дайте просто холодной кипячёной воды, холодной. Я – водохлёб! – он ожидал реакции зрителей, но в обморок от восторга никто не упал.

– Какого ж ты чёрта тут со своей амплуёй?!. – децибелами я сам превзошёл «ураловский» двигатель.

– Расхотелось мне, Сер-ргей, расхотелось, понимаешь? Ну, расхотелось, да! Ты на меня не обижаешься? Не обижайся! – услышав из коридора какой-то звук, он распахнул дверь и выглянул. – О, о, о, какая цыпа пошла! Знаешь её, Сер-ргей? Хотел бы себе такую? У тебя с ней что-то было? Было? Скажи! Да ла-адно, скажи, не стесня-айся! Дэ-эвюшька, ты куда? Вот, ушла… – он протянул тоном Карлсона у погасшего телеэкрана. – А я палочки приобрёл на днях. Чаки, кажется, называются… Незаменимейшее орудие, незаменимейшее…

Он выудил из сумки чёрные полированные нунчаки и тотчас с остервенением принялся разрубать ими воздух. Уж он и крутил их, перебрасывая из руки в руку, потом, упиваясь собственной крутизной, стал наносить себе опоясывающие удары, но при первой попытке перехватить «орудие» через спину рука промахнулась, зато верхняя палка глухо впечаталась в затылок. Начинающий «нунчакист» рухнул на мою койку. Юлька взвизгнула. Прошла минута.

– Думаете, промазал? – очнулся гость. – А вот ду-удки! Просто удар отрабатываю! Хороший траходром у вас, друзья!

– О технике безопасности лучше б подумал! – воскликнул я, пока его язык не выдал очередную глупость.

– Злой ты, Сер-ргей! Уйду я от вас!

– Вот и славненько! Сделай милость! Тебе ж домой давно пора!

– Ты хоть знаешь, что я четыре дня дома не ночую?! – надменно изрёк он.

– А где же? Неужто на работе? Не бережёшь ты себя, не бережёшь! – Юлька произнесла с явной подковыркой.

– Ну, уж ду-удки! – он убавил тон, будто собрался признаться в совершении подвига, за который давным-давно обещана награда. – Я пятую ночь в Оксанкином подъезде провожу.

– За-ачем??? – этот вопрос опять задал бы всякий вменяемый человек.

– Не понимаете вы! Я люблю её, люблю! Представьте только: ночь, тишина, а ты знаешь, что любимая – здесь, рядом, за этой стенкой… – он с невероятной нежностью посмотрел на свой шрам. – Слышишь, как она дышит… А утром встретишь её словами «Здравствуй, любимая!»... Я ради этих двух слов… Ой, как я буду любить нашего сына! Или маленькую дочурку! Буду водить её в садик… Нет, носить, на руках носить!..

– Э, братец, для этого дыхание любимой надо не через стенку слушать, а поближе, желательно – рот в рот…

– Прекращай так говорить! Я – люблю её, слышишь: люблю!

– Так, ладно, иди уже.

– Бутерброд хоть возьми! – проговорила сердобольная Юлька.

– Ну, уж ду-удки! Только ваших бутербродов мне не хватало! – он ушёл, хлопнув дверью.

 

– Не знаю. Трудно сказать, – прозвучал мой риторический ответ на не прозвучавший Юлькин вопрос. – Не знаю, чтó меня может связывать с таким другом. Год назад, когда мы только поступили и вглядывались в лица будущих однокашников, нам очень хотелось, чтоб эти лица поскорей перестали быть чужими, сама-то помнишь? В таких ситуациях человек в друзьях неразборчив…

– В том то и дело, – вздохнула она.

– Он, в принципе, неплохой парень, простой и открытый. Когда меня в общаге не селили, я ж у него ещё жил почти месяц…

– Ну да, ну да… Только отчего же порою эта открытость через край перехлёстывает? – она подошла к окну, чтобы распахнуть его пошире.

– Не злись, звёздочка моя! – приблизившись, обнимаю девушку за плечи и поцелуем пытаюсь растворить неприятный осадок, возникший в наших душах. – Таково его амплуа на данный момент. Сама посуди: из института человека выперли, военкомат – тут как тут! Пусть насладится последними неделями свободы… Оксанку он очень кстати встретил, она хоть скрасит ему неприятный период жизни…

– Лучше бы он дело какое-нибудь встретил! – девушка отвернулась. – Только и может, что торчать целыми днями у института, Оксанку дожидается… Она уж и не рада. А нам с тобой потом ловить весь поток его рефлексий и этого, как его, экзистенциализма!

– Пойми его, он – такой! Не такой, как я, как ты, как все. Не откажу же я бывшему сокурснику в гостеприимстве, правда? Тем более, он-то мне – не отказывал!

– Серёжа, Сергей! – она глянула в глаза, разведя руки, словно собираясь вспорхнуть. – Но моя-то вина – в чём? Почему я...

– Потому что ты у меня – самая добрая звёздочка во вселенной! – воспользовавшись её беззащитностью, крепко обнимаю и долго-долго целую. Пресловутые осадки в дýшах благополучно растворились.

 

2.

Его узнаваемую фигуру я увидел в коридоре часа в три пополудни, он шагал к нашей комнате с решимостью Александра Матросова, глаза под сдвинутыми бровями метали молнии, стиснутые до побеления губы вздрагивали в такт шагам, специфическая пятнистость лица оптимизма тоже не внушала.

– А-а! Вот он ты! Дол-бан-дяй! Опять к Оксанке приставал! – «Урал» взревел на всё общежитие, вынудив многих жильцов выглянуть из комнат. – Чтоб такого больше не было, понял? Чтоб не было!

– Я только поздоровался…

– Кр-ретин! Не смей без меня с ней здороваться! Долбандяй! Отвали от неё! Она твоей не будет, понял? Я люблю её!

– И люби себе на здоровье. Орать-то зачем? Юлька отдыхает. Она приболела сегодня…

– А мне плевать! – пхнув локтем некстати прошедшую мимо первокурсницу, он подошёл к нашей комнате, намереваясь шагнул внутрь.

– Плевать – иди и плюй! Или тебе прежде нужно моё разрешение? – я встал в проходе.

– Щас двину! Слышишь – щас двину! Уйди с дороги! И чувихе своей скажи, чтоб не смела со мной разговаривать при Оксанке! Сказала мне «Пр-ривет» сегодня, а Оксанка потом на меня ТАК посмотрела! Чтоб не было больше такого! Понял, ты, долбандяй?!!

– Давай, это ты сейчас отвалишь, дружочек! – не унижая себя криком, беру его кепку и выбрасываю в коридор. Он, естественно, с показушным воплем выскакивает за нею. Я цинично захлопываю дверь изнутри. Обнимаю Юльку, целую её глаза, уловив языком солоноватый привкус. Ну, дружок, ты только нарисуйся здесь ещё!

– Прикинь, какое сильное чувство? – виновато бормочу.

– Серёжа, Сергей, зачем ты с ним так? – тихо произнесла она, не поднимая взгляда.

– Действительно: ТАК – это я зря. В следующий раз – тотчас сковородником… Уж скорей бы его забрили…

– Помирись с ним, пожалуйста. Я простила его, и ты – прости. Он реально переживает, разве не видишь? Или думаешь, это шутка? Нет, не шутка! Тебе – что, так уж нужна его Оксанка?

– Ага! Нужна! Так же, как и он – нужен тебе! – я подмигнул.

– Помирись завтра же и не напоминай ему об этом. Ему и так нелегко. Глянь, на что он идёт ради любви, как за неё борется… Ведь впереди его ждёт… Сам знаешь… Не дай бог!

– Ну да: я ж для него и есть самый опасный соперник!

В начале седьмого, когда я вышел на кухню, он сидел под нашей дверью, с кроссвордом в руках.

– Сер-ргей, дорогой мой друг! Ты лекарства Юльке купил? Купил ей лекарства-то? – завёлся 412-ый.

– Не купил. У нас старые остались.

– Кр-ретин! Что б ты без друга делал бы! Я вам кусок мёда принёс, угощайтесь!

Ничего не оставалось, как пригласить его в комнату.

– Вот, берите, дорогие мои друзья! – он вынул брикетик размером чуть больше спичечного коробка. – Медок – свой, свой, натуральный, заса-ахарился... А ветчинка – это не вам, это я Оксанке! Мы сегодня в парк пойдём вечером, – он показал такого же размера кусочек сала без прослоек. – Сегодня три недели, как мы вместе, три недели!

– А яблочек мочёных ты ей не принёс, в честь праздничка-то? А капустки квашеной? – прыснула Юлька.

– Не-ет, это я ей подарю, когда месяц будет. Сегодня вот ещё бру купил, – он показал упакованный в полиэтилен стеклянный светильник в форме перевёрнутой рюмки. – Повесим её над нашим диваном и будем проводить вечера в её свете…

– К таким вечерам светильник, как правило, не требуется, – перебиваю.

– Я просил тебя не говорить так? Пр-росил?? – взревел «Урал». – Я люблю её! А она, между прочим, намекала мне тонко на кое-что толстое! Да, намекала! Так и сказала: очень интересно узнать, каково это – быть парнем, мужчиной! Да-да, так и спросила, знаю ли я, что значит быть опорой и защитой! Ещё, говорит, у меня – привычка высказывать парадоксальные суждения.

– Ты решил, что это – комплимент?

– Сегодня уточню, что конкретно она имела в виду.

– Цветы девушке подарить – не пробовал? – осведомилась Юлька как бы между прочим. – Или вы их больше не выращиваете?

– Выращиваем, ещё как выра-ащиваем! – он возгордился. – Вы бы видели наши розы! Какие это розы!

– Привёз бы штучки три, похвалился бы…

– Ну, уж ду-удки! Все розы бабка для рынка растит, у неё всё просчитано, учтено и заложено…

– Значит, сходи на рынок да купи у своей бабки.

– Анекдот новый знаете? – когда ответить нечего, он резко меняет тему. – Во время проведения археологических раскопок студенты истфака обнаружили повешанного в норке суслика. Смешно? Не смешно! Смешно? Да, не смешно: суслика, знаешь, как жалко?! – выкрикнул он и заблеял: – Х-хэ-гэ-гэ-гэ-гэ!

– Какой острый анекдот! Просто слов нет! – выдохнула Юлька.

– Это у вас что, а? – он схватил половину коробки из-под испанского вина, приспособленную под солонку. – А ну, сознавайтесь: пили?

– В чём сознаваться? – проговорила Юлька. – В субботу так захотелось красненького…

– …что я сходил и купил, – добавляю.

– Я ведь был у вас в субботу! – уличающе отчеканил он. – Но вина ты мне – не налил, не налил!

– Вдруг бы рожица треснула? – мýки в моей совести и не думали зарождаться.

– Да и пёс с вами! Зато я завтра к деду пойду самогонку пить!

– Ну и семейка! – говорю. – Бабка тебе цветы продаёт, дед – самогон…

– Никто не продаёт! Я сказал: самогонку – пить!

– Во-во: даже самогон – купить. Нет бы дедуля угостил внучека, не-ет: всё на продажу!

– САМОГОНКУ – ПИТЬ! – крикнул он, брызжа слюной.

– Я слышу, слышу! И почём бутылка?

– Да не пить, а купить самогонку… Тьфу, мать-мать!

– Серёжа, Сергей! – взмолилась Юлька, пряча улыбку.

– Так, всё, друг, – вручаю ему его сумку. – Там Ксюшенька твоя заждалась, поди…

– Она – не Ксюшенька, она – Оксанка! Понял, долбандяй? О ней даже не мечтай! – он с гордостью показал свой шрам.

Ушёл он, как всегда, хлопнув дверью. На столе остался его кроссворд – разгадано было единственное слово из шести букв по вертикали: «Массивный круглый камень для размола зерна». В сетке виднелась корявая надпись: «КАМЕНЬ». Расположенный по горизонтали областной центр РФ, известный кружевами и маслом, стал начинаться на мягкий знак, и друг, очевидно, сломал голову, подбирая подходящий вариант.

 

3.

Юлькина простуда была жестокой: девчонка, вообще, болеет редко, но, как говорится, метко. Три ночи и ей, и мне удавалось поспать не более двух часов. Поэтому к исходу четвёртых суток, когда дело пошло на поправку, спать обоим хотелось больше, чем жить. И, согласно известному закону, именно в этот вечер за дверью раздалось истеричное блеяние.

– Х-хэ-гэ-гэ-гэ-гэ! Открывайте, открывайте! Друг пришёл!

– Нас нет! – шепчу.

– Отворяйте уже! Хвать в постели валяться! – неслось из-за двери.

– Серёжа, Сергей, так нечестно, – прошептала Юлька, и на её лице снова появилось выражение невыносимого страдания, лишь недавно это лицо покинувшее. – Открой.

– Тише, ради бога! – испытывая жесточайшую неловкость перед девушкой, приоткрываю дверь. – Она только заснула. Чего тебе?

– Пропусти! – дохнув свежим перегаром, он беспардонно отодвинул мою руку, прошёл в комнату и сел за стол. – Ты не рад меня видеть? Дай краба!

– Пожалуйста, недолго, очень уж спать хочется…

– Х-хэ-гэ-гэ-гэ-гэ-э!!!!! – взревел не «Урал», а магистральный двухсекционный тепловоз; подскочила, казалось, вся комнатная мебель. – Оксанка отшила! Сказала, я не её человек! Х-хэ-гэ! Я знал, знал! Это Назаров! Это он к ней клинья подбивал! Она и купилась на цветочки, дура! Ненавижу Назарова! Дрянь, мразь…

Мы с Юлькой, конечно, поняли, что сейчас он в окончательном неадеквате, поэтому взывать к совести и разуму нынче особенно бесполезно. Он тем временем достал из-за пазухи початую бутылку «беленькой» и незамедлительно к ней приложился.

– Скажите, друзья, что лучше: порвать рубаху на портянки или порезать кожу на ремни? Лезвиё одолжите? – он начал закатывать левый рукав.

– За-ачем??? – взвизгнула Юлька.

– Да ладно, ладно, не парьтесь! Сам знаю, надо переболеть. Х-хэ-гэ-гэ! – он глотнул ещё, потом вынул записную книжку. – Зацените вот: «До свиданья, без руки, без слова. Не грусти и не печаль бровей. В этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей…».

– Предсмертное есенинское? – говорю.

– Надо же – знаете! – усмехнулся он и продолжил срывающимся голосом: – А вот: «Я сам, всё зная наперёд, пришёл – и не стучался дважды. Я сам шагнул на тонкий лёд, я сам… Любимая! Не важно… Я приказал себе: Не тронь, и отступил неподневольно. Я сам бросал себя в огонь, горел… Любимая! Не больно… Теперь я сам себе судья, не дай мне бог тебя обидеть…

– …И никого, кроме себя, мне не дано возненавидеть!» – перебиваю. – Полину Хворову мы тоже любим почитать на досуге.

– Пош-шёл ты! – дрожь в его голосе исчезла бесследно. – А это чьё: «Мы все подохнем в правильное время. Не рано и не поздно час пробьёт. Пока же мы несём гнилое бремя. Распад во имя возрождения идёт».[1]

– Понимаешь, дружок: смерть – очень лёгкая штука, но с тяжёлыми последствиями. Не надо её дразнить.

– Не парьтесь, друзья! – глотнув ещё, он закусил щепоткой соли. – Ктó она такая, чтоб я из-за неё умирал! Доска – два соскá! На цветочки повелась, дешёвка! Пусть Назаров с ней упражняется! Это ж он – мужчина, опора и защита… Вот пусть и опирается! На мой век ещё хватит бл…

– Тебе нужны только бл…? Порядочные девушки тебя не интересуют?

– Точно, ничего уже нельзя сделать? – спросила присевшая в уголке кровати Юлька.

– Все мосты я сжёг одним махом. Вчера утром я видел, как они вместе от неё выходили… Я ведь всю ночь сидел под её дверью! – водка начала оказывать воздействие. – Звал, повторял имя, повторял, что люблю…

– И смысл? О таких вещах говорить не надо! Вообще, поменьше надо говорить. И не в подъезде ночевать, а в общей постели! – опять перебиваю.

– Окса-анка! – он сделал пару глотков. – Зачем была эта встреча? Зачем были эти три недели счастья, которые ты подарила и забрала обратно, не дав даже осознать? Это жестоко!

– Поплакать ты, надеюсь, не забыл?

– Серёжа, Сергей… – прошептала Юлька, готовая сама разрыдаться.

– Я ведь так любил тебя! Думал, у нас будет сынишка или маленькая дочка… Ой, как бы я любил её! Я носил бы её на руках и водил бы в садик… Я ж тебя ни разу не обманул, ни разу не изменил… А сейчас Назаров с тобой счастлив…

– Ага! – встрел я, пока он принимал очередную дозу. – А она-то, прикинь, как счастлива: три недели твоих постоянных расстиланий – не всякая выдержит!

– Серёжа, Сергей! – Юлька произнесла в голос, причём довольно твёрдо, даже резко. Но он не слышал ни её, ни меня.

– Ю-уленька, скажи: чтó, ну чтó я делал не так?.. Жутко представить, как они там сейчас, вдвоём, на диване, в свете моей бры… – он действительно пустил слезу.

– А ты представь, как бабуля цветочки поливает… Или как дед бражку затирает…

– Серёжа, Сергей! Тут не язвить надо, тут надо выход искать! – она произнесла твёрдо, однако, ладонями по лицу провела.

– Не надо, Юлечка, спасибо! – наслаждаясь своей «амплуёй» вечного мученика, утирать слезу он и не собирался, наоборот – развернул стул так, чтоб всем её было видно. – Такова моя планида – пойти послужить, когда никто не ждёт… Так даже лучше. Не знаете, чьи это слова: «Уйти в армию и верить, что девушка дождётся – всё равно, что оставить на улице бутылку водки и верить, что её никто не возьмёт»? Бог её простит. А я – отпускаю с миром…

– То-то спасибо тебе! – говорю. – То-то сна она не знала без твоего отпущения!

– Серёжа! Сергей! – девушка произнесла ещё жёстче.

– Ты не пробовал подобное лечить подобным? Оксанка отшила? С Анькой познакомься или со Светкой…

– Ну, уж дудки, дорогой мой друг! Аньками и Светками уже все уши прожужжали! Не до них мне сейчас, не до них.

– Ты прав: не годится. Слушай, ты с Назаровым поговори! Подкарауль его в подъезде… Он-то решит, ты ему морду бить станешь, готов будет к этому, а ты – бац! – и заговори вкрадчиво, как ты умеешь: «Ну зачем тебе Оксанка, ну зачем, ну зачем она тебе? – я сам завёл 412-й. – Отдай мне её, Назаров, ну отдай, ну пожалуйста! Я ведь её так люблю, так мечтаю, чтоб у меня был сынишка или маленькая дочурка! Я бы так её любил, носил бы на руках в ясельки и сопельки утирал…». Назаров – в шоке, а ты держи инициативу, продолжай натиск: «Ты, Назаров, такой мужественный, такой надёжный, ты себе ещё найдёшь, а у меня такой любви не будет никогда! Верни Оксанку, Назаров!». Такой слёзно-слюнтявой атаки ни один Назаров не выдержит!

Меня разбирал задор. Гость взасос целовался с бутылкой и, похоже, мало что понимал. Юлька делалась всё мрачнее, но я не хотел прекращать монолог.

– Если так поступать по пять раз на дню в течение месяца, ему это осточертеет, и он сам притащит тебе твою Оксанку. Ну, конечно, раз девятнадцать за это время придётся получить по морде, но раны, как известно, украшают! И женщины любят страдальцев. И вообще, тебе это будет приятно…

– Сер-ргей, дорогой мой друг! – поймав желаемое состояние вестибулярного аппарата, он успокоился и убрал под стол опустошённую стеклотару. – Спасибо тебе за приют. Пойду. Отдыхай. Женись, любись и процветай!

– Куда же ты пойдёшь сейчас??? – воскликнула Юлька.

– Ничего, не пропаду. Ладно, совет вам да любовь, дорогие мои друзья. Пока-пока!..

– Серёжа, Сергей, ты циничен! Ты жесток со своим другом! – тихо произнесла Юлька после хлопка двери.

– Зато ты у меня – самое нежное существо на свете, – шепчу ей на ушко. – Отдыхай, спи: тебе сил набраться надо.

– Если его сейчас загребут?..

– Вот и хорошо: проспится в цивильных условиях, а не в канаве под кустом…

– А если он вены вскроет? Видел, как он смотрел на свой шрам? Мне до сих пор не по себе от того взгляда…

– Не бойся, звёздочка: этот – не вскроет! – приближаюсь к ней, чтоб поцеловать…

– Зачем ты так с ним? – она отвернулась к окну. – Ему ведь тяжело! Жалеешь частичку доброты для друга?

– Чтоб он тут вообще раскис? Ему не доброта нужна, а злая ирония, да побольше! Разве не так?

– Ты, вообще, способен сострадать, или только язвишь?

– Юленька, раненным в живот пить не дают, хотя те и просят, и мучаются! И врач, значит, не способен к состраданию? При истерике по головке не гладят, а бьют по лицу, наотмашь! Он, вообще, кто? Взрослый малый или соплячка пятнадцатилетняя?

 

4.

– Серёжа, Сергей! Скажи, как ты мог? Как ты мог так поступить с другом? Ты хоть чуточку понимаешь, когда твои шутки уместны, а когда – нет? Чего ты хотел? Слышал, что Назаров на весь институт рассвистел, как его уже неделю достаёт какой-то сумасшедший, просит поговорить с Оксанкой, деньги предлагает? Как ты мог выставить друга на посмешище? О чём ты думал, когда учил его этому? Тебе смешно, а ему – больно, реально больно! Ты знаешь, что вчера он попал в больницу с сотрясением мозга? У Назарова кулаки ведь ещё те! Понимаешь, что это твоя вина во всём, это ж ты его надоумил? И после этого можешь спокойно жить? Я – не могу. Ему и так от жизни досталось, его столько раз и бросали, и предавали! Ты в армии не служил, не знаешь, каково это – жить, осознавая, что никто тебя не ждёт, никто письма не напишет! Эгоист ты, Серёжа! Тебя только собственное счастье волнует. Раз ты так с другом поступил, значит, и со мной так же сможешь! А стал бы ты вырезать имя любимой на руке? А жить в её подъезде решился бы? Знаю, знаю, ты скажешь: «Зачем?» да «Почему?»... А он – не задаёт себе вопросов, не ищет выгоды, он целиком живёт своей любовью, только ею одной и дышит. Я не могу спокойно смотреть, как этот человек мучается! Будто сижу у постели близкого, слышу одно лишь слово: «Больно…», а помочь ничем не могу – нет таких лекарств, не придумали! В общем, ты понимаешь, что я сейчас скажу, да? Да, я остаюсь с ним! Ему сейчас го-ораздо хуже, чем тебе. Хочешь – прости меня, не хочешь – мне всё равно: я – решила, и менять решения не буду. А ты… Ты – такой хороший, такой нежный, такой заботливый, такой надёжный!.. Ты же себе и другую найдёшь без проблем! Не мне тебя учить…



[1] Ни в коей мере не хочу приписывать себе авторство процитированного четверостишия!

Рейтинг: +2 280 просмотров
Комментарии (1)
Надежда Шаметова # 27 сентября 2012 в 20:41 0
elka
 

 

Популярная проза за месяц
130
94
86
80
76
​Я И ТЫ 7 декабря 2017 (Эльвира Ищенко)
76
76
72
68
66
64
64
63
63
62
Перчатка 19 ноября 2017 (Виктор Лидин)
58
56
Сказка 11 декабря 2017 (Нина Колганова)
55
55
54
53
53
52
51
51
49
47
43
Синички 20 ноября 2017 (Тая Кузмина)
40
36