ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → ПОЭТ БОЛЕЕТ СТИХАМИ

ПОЭТ БОЛЕЕТ СТИХАМИ

7 сентября 2014 - ALEX JONES


 

( Потерю русскости я оплакивал стихами – С.Л.)

 

Рассказ

 

Объявленная в Москве перестройка наконец-то докатилась и до Якутии. Зам. директора по хозяйственной части одного из институтов Степан Лапин - пожилой брюнет с азиатской внешностью, сидел в своём кабинете и писал письмо родной сестре в Австралию. Он жаловался ей, что стало труднее жить в бытовом и профессиональном плане, много неожиданных изменений и трудностей, а самое главное,  никто не знает, что будет в ближайшем время. Молодые демократы постоянно критикуют на собраниях руководство и наровят занять их кресла, включая и его собственное. Рушатся установившийся за многие годы застоя порядок в делах, личные отношения и вся иерархия ценностей эпохи развитого социализма. Он - Степан Лапин болезнено всё это переживает и никак не может себя перестроить на новый лад.

Через два месяца  пришёл ответ от сестры из Австралии в толстом, плотном, заклееном скотчем пакете с несколькими марками и штампами. В нём Степан обнаружил длинное письмо сестры, а также её официальное приглашение эмигрировать в Австралию с анкетами для заполнения. Сестра писала, что хочет помочь ему и его семье начать новую жизнь в стабильной и благополучной Австралии и, если он согласен, то надо заполнить все приложенные к письму анкеты и сдать их в Посольство Австралии в Москве.

Вечерами дома он долго обсуждал с женой и 18-летним сыном все "за” и "против” эмиграции в Австралию. Было много неясного и даже опасного в этом судьбоносном решении и жена с сыном боялись и колебались. Степан пытался их убедить такими словами – "Не в пустое же поле, в конце-концов, мы поедем, а к родной сестре. Она живет там давно и хорошо и обещает во всём нам помогать, включая, материально. Сынок, ты будешь учиться дальше, изучать английский язык и у тебя всё будет нормально, а мы с мамой скоро будем получать там пенсию. Сестра вон пишет, что на неё можно неплохо жить. А здесь всё так трудно, опасно и неопределённо. Я вот-вот работы могу лишиться. Что тогда будем делать?”

- Также сестра написала, - продолжал Степан – что по закону она будет нашим спонсором в течение 2 лет и будет отвечать за наше благополучие, снабжая нас всем необходимым для жизни, пока мы сами не встанем на ноги.

Жена и сын наконец-то согласились и Степан, заполнив все анкеты, отвёз их в Москву в Посольство Австралии. Через 6 месяцев оттуда пришло письмо-разрешение на эмиграцию, а сестра прислала 3 авиабилета Москва- Сидней через Сингапур. Ещё 3 месяца ушло на оформление советских загранпаспортов и потом они тихо улетели из Якутии в Австралию без слёз и проводов, как многие тогдашние эмигранты.

После трудного и долгого, суточного перелёта они приземлились в аэропорту Сиднея. Было тепло и солнечно. После холодной и пасмурной Якутии они почувствовали себя в субтропическом раю. Кругом росли пальмы и другие экзотические деревья. По-летнему одетая, яркая толпа радостно встречала всех гостей и в ней Степан обратил внимание на пожилую, полную женщину с листом картона в руке, на котором было написано по-русски – Степан Лапин. Степан рванулся к женщине, а она, заметив его движение - к нему и они, обнявшись, со слезами стали что-то говорить, с трудом понимая друг другу в шуме толпы. Так они впервые в жизни встретились здесь, в Австралии, хотя были родными братом и сестрой. Так уж случилось, что Степан родился, когда его старшая сестра Оля уже жила в Китае, в русском городе Харбине. Затем она эмигрировала в 1956 году в Австралию и иногда писала своим родным в СССР. Там она вышла замуж за австралийца и родила трех детей. Теперь из родственников в СССР у неё в живых остался только брат Степан, которого она сейчас обнимает и целует, никак не веря, что они наконец-то встретились.

- Я сделаю всё, чтобы тебе, Стёпа, и твоей семье было здесь хорошо. Ну, поехали домой – пригласила она всех и пошла на автостоянку. Они сели в большой внедорожник Тойота и сестра сама повела автомашину по улицам Сиднея, коротко рассказывая о местах, по которым они проезжали. Семья Лапина была, как во сне, после этого перелёта и от мелькавших за окном экзотических картинок жизни Сиднея, так отличных от якутских, снежно-холодных и однообразных пейзажей большую часть года.

Скоро они оказались в зелёном пригороде с одно-, двухэтажными домами и остановились перед большим кирпичным домом со стриженным газоном и кустами роз.

- Ну вот мы и дома – радостно сказала сестра Оля и вышла из машины. Навстречу ей бежала небольшая собака, приветливо махая хвостом, а из дома вышел высокий бородатый мужчина в майке и шортах.

- Познакомьтесь - это мой муж Джон - сказала Оля Лапиным и, обратившись к мужу по-английски, представила ему Лапиных – брата Степана, его жену Лену и сына Виктора. Он молча пожал всем руки и, показав на дом, сказал: "Welcome

Все вошли в дом и сели на диваны в большой гостиной. Степан с любопытством смотрелся по сторонам – справа стоял громадный стол со стульями, дальше хорошо оборудованная кухня, отделённая от столовой невысоким барьером, слева - застеклённый перегородка с выходом на веранду и к бассейну в саду с высокими пальмами и цветущими деревьями и кустарниками. Кругом царил покой и порядок, а через открытую перегородку слышалось пенье птиц.

- Вам будет здесь хорошо, - сказала сестра Оля - наши дети уже взрослые и с нами не живут. Вы займёте их комнаты на втором этаже. Чувствуйте себя как дома. Пойду приготовлю что-нибудь покушать и вам надо отдохнуть с дороги. Поговорим потом – у нас будет много времени. Она встала и пошла на кухню. Её муж Джон молча смотрел на гостей, которые ещё не освоились в новой обстановке. Он совсем не говорил по-русски, хотя Оля поначалу пыталась учить его и детей русскому языку, но они не проявляли никакого желания и ей пришлось прекратить эти уроки.

Скоро Оля пригласила всех за стол, накрытый, как скатерть самобранка, большим количеством овощей и фруктов. Гости из Якутии не видели такого изобилия продуктов после обычных пельменей, колбасы и т.д.

- Ешьте, дорогие мои, и нажимайте на овощи и фрукты – они полезны и здесь круглый год, - сказала Оля – не знаю, чем вы там питались, кроме мяса, но советую поменять диету на фруктово-овощную. 

Новая жизнь началась. Через некоторое время все Лаптевы поступили на курсы английского языка, обязательные для всех эмигрантов, чтобы понимать, что происходит вокруг и уметь говорить по-английском на бытовом уровне.

Они жили, как в санатории, на всём готовом, помогая Оле и Джону только по хозяйству. Английский язык давался трудно, особенно пожилым Степану и Лене, так как метод его преподавания здесь сильно отличался от советской школы и требовал запоминая простых словестных штампов и ситуаций, а память их часто подводила. Тем не менее, они уже могли понимать простые вопросы, но были скованы в общении и не уверены в себе из-за природной скромности. Вокруг было много интересно и непонятного и только Оля могла им что-то объяснить, но она целый день была занята семейными делами. У Степана появился информационный голод и ностальгия по всему родному, русскому. Он понял, что английский язык ему не удастся освоить и он заскучал по родным местам, людям, с которыми работал и дружил. Известно, что этот переходный период акклиматизации и адаптации к новым условиям жизни проходили все эмигранты: одни – легко, другие – труднее, но в конце – концов как-то преодолевали этот психологический барьер. У Степана эти события  вызвали необычные изменения в психике и поведении.

Сначала совершенно неожиданно и скоропостижно скончалась от инфаркта сестра Оля – их спонсор и опора во всём. Для всех это был шок, а для Степана даже больше – трагедия! Его семья лишилась единственного спонсора почти за год до того, как они по закону могли рассчитывать на поддержку государства и социальные пособия.

Потом Джон сказал, что собирается продать дом, в котором они жили, чтобы помочь взрослым детям, но для них- Лаптевых он снимет недорогую квартиру и даст денег, пока Степан не найдёт работу. И Степан стал искать любую работу.

Но что он мог найти без специальности и знания английского? Его приняли на заводик по производству резиновых изделий и поставили на конвейер.

С непривычки ему было трудно простоять на ногах 8 часов, сортируя изделия, а тут ещё произошло непонятное. От монотонной работы ему в голову полезли стихи – рифмованные зарисовки и лирика. Чтобы их не забыть он с разрешения покидал конвейер и в туалете записывал их на рулонную бумагу. Его частые отлучки надоели его боссу и его уволили с этой работы. Но стихи не давали ему покоя и дома - они просто лезли ему в голову и он только успевал их записывать. Иногда их было более десятка в день. Степан был в восторге от этого явления, думая, что этот дар был ниспослан ему сверху. Жена и сын относились к стихам Степана без восторга, так как были заняты своими проблемами. Сын поступил в колледж, но ему не нравилась учёба и у него не было друзей. Он часто говорил, что хочет вернуться назад домой, в Россию. Жена Лена переживала за сына и сама чувствовала себя в Австралии неуютно из-за нехватки денег, низкого социального статуса и отсутствия собеседников, с кем можно было бы просто поболтать и поделиться трудностями. Среди русско-говорящих австралийцев они не могли найти друзей, хотя посещали церкви и русские сообщества. Русско-говорящая община в Австралии была очень разнородна и разобщена по ряду исторических и культурных причин. Лаптевых тут называли советскими, как прибывших из СССР, и относились к ним как к побежденным в Холодной войне. Да и происходящие события начавшегося бандитского капитализма в России не давали повода для уважения среди соотечественников ранней эмиграции из Европы или Китая. А у Степана появились... 

Навязчивые сны

Сны о России – боль и радость!

Сны о Москве мне – торжество!

И в душу глубоко закралось

Тех сновидений торжество.

И здесь, в Австралии далёкой

Ночами часто снится мне,

Что я над Яузой высоко

Лечу на диком скакуне.

Мне снится, что в России тихо,

Воров и нищих – нет их здесь,

И даже старикам не лихо,

И демократы, будто, есть.

Проснувшись, с явью не расстался.

Мечту с тоской не примерю.

Как я наивно заблуждался!

Чего там нет... – во сне смотрю

(С.Л. -1998 Сидней)

Это одно из ранних стихотворений Степана. Он ещё не понимал, что под влиянием внешних негативных раздражителей, некоторого дисбаланса в духовном состоянии в его подсознании открылся новый канал для самовыражения и самоутверждения вместе с депрессией и психопатией.

Ему хотелось получить поддержку от кого-то, поверить, что он – поэт.

На одном из литературных вечеров он написал записку одному выступавшему поэту и попросил о встрече. Через несколько дней они встретились на квартире у поэта и Степан подал ему толстую папку со стихами и со следующими словами –"Пожайлуста, почитайте мои стихи. Если что-то не так, то правьте, как считаете нужным”. Поэт ухмыльнулся, прочитал несколько стихов и сказал – "Вы знаете, здесь надо много править, но если я это начну менять, то ваши стихи станут уже нашими совместными и моё имя должно быть рядом с вашим”.

Степан опешил. Поэт заметил его замешательство и продолжал – "Так что любезный друг, поработайте сами, подшлифуйте свои стихи сами и не забывайте, что лучше – меньше, да лучше. Мой вам совет – пишите и не останавливайтесь – это ваше лекарство сейчас”.

Позднее такой же совет ему дал лечащий врач и Степан продолжал записывать стихи , не возвращаясь к написанному и не думая об их качестве, так как он просто не умел и не хотел работать над стихом. Так у него накопилось несколько сотен стихов и он решил издать за свой счёт первый сборник.

В предисловии к сборнику было написано, что "стихи – это способ выживания. Что поэзия в старости становится естественной и единственной формой выживания, когда она оборачивается воздухом, всеохватным окружающим миром и способом связи с ним, когда она заменяет собой и друзей, и любимую, и детей, и внуков, и работу – всё и всех... Автор оказался в плену рифм, подвластен им, ими околдован, заворожен, одурманен”...
Как хороший организатор, Степан провёл в Русском клубе презентацию свой первой книги. Он сидел за столом в президиуме и, улыбая, слушал, приложив ладонь к уху, как выступавшие читали его стихи. Он испытывал большое удовлетворение и радость в зтот момент.
Хотя первая книга не принесла Степану ни денег, ни славы в русско-говорящем сообществе Австралии, он чувствовал себя непризнаным поэтом и продолжал на свою пенсию издавать свои стихи небольшим тиражом. Появились вторая, третья, четвертая ... книги - скромно оформленные, сброшурованные фотокопии. Он отослал их в Россию и его приняли в Союз писателей России, как народного самородка, для которого поэзия - это не звук, а беграничная любовь. Степан воспринял это как признание и стал сравнивать себя с Пушкиным, отмечая, что уже написал значительно больше стихов, чем известный поэт, но только пока не нашёл своего издателя Сытина. Он мечтал об идании своего сборника поэзии в 20 томах.

Но жизнь не баловала Степана. Сначала в Россию уехал его сын Виктор, который так и не нашёл себя в Австралии, Потом серьёзно заболела жена Лена и он определил её в дом для престарелых. Конечно, он не понимал, что был сам как-то виноват в их судьбе – со своим этим поэтическим безумством, отрешённостью от реальных событий и развившейся манией величия, от которой он страдал сам и его близкие. Он был просто болен своими стихами, а отсутсвие здоровой критики, превратили его в своеобразный шар, раздувшийся, поднявшийся вверх и паривший в направлении случайного попутного ветра. Он переживал и за сына, и за жену, но большую часть времени проводил один в неуютном, захламлённом старыми, ненужными вещами, государственном доме на участке в 4 сотки, заросшем сорняками и высокой травой.

ВСЁ ОСТАЛОСЬ

Вещи здесь твои остались,

Грустно на меня глядят.

Не на век с тобой расстались,

возвращаться к ним велят.

Думы здесь витать остались,

Наши чувства бередят.

На три стороны распались,

но смириться не хотят.

Так судьба нас разбросала-

Я в Австралии живу.

Ты в Сибири прописалась,

Сын в Москве влачит судьбу.

Здесь твоя осталась кошка,

Скучно смотрит на меня...

Ждёт тебя... глядит в окошко,

Свою преданность храня.

Слёзы горькие остались

Здесь, в Австралиии со мной,

Боли снять с души пытались,

Мукой выжженой, больной...

 

Он давно посадил перед домом берёзку и ёлку, как символы России, но они плохо росли в субтропиках и были едва видны среди буйной травы и сорников. За участком Степан не ухаживал, траву и сорняки не косил, но своим редким русским гостям непременно показывал со слезами на глазах эти берёзку и ёлочку в зарослях бурьяна. Он считал, что потерял русскость и теперь своими стихами её оплакивает. Он не мог точно сказать, что понимает под этим поэтичесим словом – русскость, кроме русской языковой и культурной среды. Как ушла из него – русского человека – эта самая русскость? Как он мог её потерять? Вероятно, это что-то старческое, когда с возрастом человек заново осмысливает свою жизнь, уделяя больше внимания приятным, ярким моментам своей жизни. Для больного и глухого Степана это было его детство в китайской Манжурии, когда они в середине прошлого века жили большой русской общиной по старым российским традиция недалеко от границы с СССР, где была иная, безбожная, современная жизнь, чуждая им – старообрядцам. В его сознании глубоко залегли древнерусские традиции и обычаи, связанные с праздничными застольями и гуляниями с плясками, танцами и хороводами, с пением задорных и озорных частушек, грустных и былинных песен и романсов.

Вот это и была русскость для Степана.

- "А что стало теперь! – задавал он себе вопрос и отвечал эмоционально – Мы превратились с новыми нормами жизни в примитивных и зазнавшихся плебеев, тешащих пустословием и бахвальством своё самолюбие и амбиции. Наши предки понимали, что в конце-концом с собой ничего не возьмёшь, кроме больной и истерзанной души...О, Господи! Боже! Вразуми нас несмышлённых и сирых на путь истинный, не дай нам утерять то, что имели предки наши – русскость и связанные с ней понятия жизни, а не серое, примитивное и мерзкое прозябание”.           

Тут мысли Степана куда-то провалились – какое-то время он был в забытьи, но вдруг встрепенулся и перекрестился... Аминь!     

© Copyright: ALEX JONES, 2014

Регистрационный номер №0237565

от 7 сентября 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0237565 выдан для произведения:


 

( Потерю русскости я оплакивал стихами – С.Л.)

 

Рассказ

 

Объявленная в Москве перестройка наконец-то докатилась и до Якутии. Зам. директора по хозяйственной части одного из институтов Степан Лапин - пожилой брюнет с азиатской внешностью, сидел в своём кабинете и писал письмо родной сестре в Австралию. Он жаловался ей, что стало труднее жить в бытовом и профессиональном плане, много неожиданных изменений и трудностей, а самое главное,  никто не знает, что будет в ближайшем время. Молодые демократы постоянно критикуют на собраниях руководство и наровят занять их кресла, включая и его собственное. Рушатся установившийся за многие годы застоя порядок в делах, личные отношения и вся иерархия ценностей эпохи развитого социализма. Он - Степан Лапин болезнено всё это переживает и никак не может себя перестроить на новый лад.

Через два месяца  пришёл ответ от сестры из Австралии в толстом, плотном, заклееном скотчем пакете с несколькими марками и штампами. В нём Степан обнаружил длинное письмо сестры, а также её официальное приглашение эмигрировать в Австралию с анкетами для заполнения. Сестра писала, что хочет помочь ему и его семье начать новую жизнь в стабильной и благополучной Австралии и, если он согласен, то надо заполнить все приложенные к письму анкеты и сдать их в Посольство Австралии в Москве.

Вечерами дома он долго обсуждал с женой и 18-летним сыном все "за” и "против” эмиграции в Австралию. Было много неясного и даже опасного в этом судьбоносном решении и жена с сыном боялись и колебались. Степан пытался их убедить такими словами – "Не в пустое же поле, в конце-концов, мы поедем, а к родной сестре. Она живет там давно и хорошо и обещает во всём нам помогать, включая, материально. Сынок, ты будешь учиться дальше, изучать английский язык и у тебя всё будет нормально, а мы с мамой скоро будем получать там пенсию. Сестра вон пишет, что на неё можно неплохо жить. А здесь всё так трудно, опасно и неопределённо. Я вот-вот работы могу лишиться. Что тогда будем делать?”

- Также сестра написала, - продолжал Степан – что по закону она будет нашим спонсором в течение 2 лет и будет отвечать за наше благополучие, снабжая нас всем необходимым для жизни, пока мы сами не встанем на ноги.

Жена и сын наконец-то согласились и Степан, заполнив все анкеты, отвёз их в Москву в Посольство Австралии. Через 6 месяцев оттуда пришло письмо-разрешение на эмиграцию, а сестра прислала 3 авиабилета Москва- Сидней через Сингапур. Ещё 3 месяца ушло на оформление советских загранпаспортов и потом они тихо улетели из Якутии в Австралию без слёз и проводов, как многие тогдашние эмигранты.

После трудного и долгого, суточного перелёта они приземлились в аэропорту Сиднея. Было тепло и солнечно. После холодной и пасмурной Якутии они почувствовали себя в субтропическом раю. Кругом росли пальмы и другие экзотические деревья. По-летнему одетая, яркая толпа радостно встречала всех гостей и в ней Степан обратил внимание на пожилую, полную женщину с листом картона в руке, на котором было написано по-русски – Степан Лапин. Степан рванулся к женщине, а она, заметив его движение - к нему и они, обнявшись, со слезами стали что-то говорить, с трудом понимая друг другу в шуме толпы. Так они впервые в жизни встретились здесь, в Австралии, хотя были родными братом и сестрой. Так уж случилось, что Степан родился, когда его старшая сестра Оля уже жила в Китае, в русском городе Харбине. Затем она эмигрировала в 1956 году в Австралию и иногда писала своим родным в СССР. Там она вышла замуж за австралийца и родила трех детей. Теперь из родственников в СССР у неё в живых остался только брат Степан, которого она сейчас обнимает и целует, никак не веря, что они наконец-то встретились.

- Я сделаю всё, чтобы тебе, Стёпа, и твоей семье было здесь хорошо. Ну, поехали домой – пригласила она всех и пошла на автостоянку. Они сели в большой внедорожник Тойота и сестра сама повела автомашину по улицам Сиднея, коротко рассказывая о местах, по которым они проезжали. Семья Лапина была, как во сне, после этого перелёта и от мелькавших за окном экзотических картинок жизни Сиднея, так отличных от якутских, снежно-холодных и однообразных пейзажей большую часть года.

Скоро они оказались в зелёном пригороде с одно-, двухэтажными домами и остановились перед большим кирпичным домом со стриженным газоном и кустами роз.

- Ну вот мы и дома – радостно сказала сестра Оля и вышла из машины. Навстречу ей бежала небольшая собака, приветливо махая хвостом, а из дома вышел высокий бородатый мужчина в майке и шортах.

- Познакомьтесь - это мой муж Джон - сказала Оля Лапиным и, обратившись к мужу по-английски, представила ему Лапиных – брата Степана, его жену Лену и сына Виктора. Он молча пожал всем руки и, показав на дом, сказал: "Welcome

Все вошли в дом и сели на диваны в большой гостиной. Степан с любопытством смотрелся по сторонам – справа стоял громадный стол со стульями, дальше хорошо оборудованная кухня, отделённая от столовой невысоким барьером, слева - застеклённый перегородка с выходом на веранду и к бассейну в саду с высокими пальмами и цветущими деревьями и кустарниками. Кругом царил покой и порядок, а через открытую перегородку слышалось пенье птиц.

- Вам будет здесь хорошо, - сказала сестра Оля - наши дети уже взрослые и с нами не живут. Вы займёте их комнаты на втором этаже. Чувствуйте себя как дома. Пойду приготовлю что-нибудь покушать и вам надо отдохнуть с дороги. Поговорим потом – у нас будет много времени. Она встала и пошла на кухню. Её муж Джон молча смотрел на гостей, которые ещё не освоились в новой обстановке. Он совсем не говорил по-русски, хотя Оля поначалу пыталась учить его и детей русскому языку, но они не проявляли никакого желания и ей пришлось прекратить эти уроки.

Скоро Оля пригласила всех за стол, накрытый, как скатерть самобранка, большим количеством овощей и фруктов. Гости из Якутии не видели такого изобилия продуктов после обычных пельменей, колбасы и т.д.

- Ешьте, дорогие мои, и нажимайте на овощи и фрукты – они полезны и здесь круглый год, - сказала Оля – не знаю, чем вы там питались, кроме мяса, но советую поменять диету на фруктово-овощную. 

Новая жизнь началась. Через некоторое время все Лаптевы поступили на курсы английского языка, обязательные для всех эмигрантов, чтобы понимать, что происходит вокруг и уметь говорить по-английском на бытовом уровне.

Они жили, как в санатории, на всём готовом, помогая Оле и Джону только по хозяйству. Английский язык давался трудно, особенно пожилым Степану и Лене, так как метод его преподавания здесь сильно отличался от советской школы и требовал запоминая простых словестных штампов и ситуаций, а память их часто подводила. Тем не менее, они уже могли понимать простые вопросы, но были скованы в общении и не уверены в себе из-за природной скромности. Вокруг было много интересно и непонятного и только Оля могла им что-то объяснить, но она целый день была занята семейными делами. У Степана появился информационный голод и ностальгия по всему родному, русскому. Он понял, что английский язык ему не удастся освоить и он заскучал по родным местам, людям, с которыми работал и дружил. Известно, что этот переходный период акклиматизации и адаптации к новым условиям жизни проходили все эмигранты: одни – легко, другие – труднее, но в конце – концов как-то преодолевали этот психологический барьер. У Степана эти события  вызвали необычные изменения в психике и поведении.

Сначала совершенно неожиданно и скоропостижно скончалась от инфаркта сестра Оля – их спонсор и опора во всём. Для всех это был шок, а для Степана даже больше – трагедия! Его семья лишилась единственного спонсора почти за год до того, как они по закону могли рассчитывать на поддержку государства и социальные пособия.

Потом Джон сказал, что собирается продать дом, в котором они жили, чтобы помочь взрослым детям, но для них- Лаптевых он снимет недорогую квартиру и даст денег, пока Степан не найдёт работу. И Степан стал искать любую работу.

Но что он мог найти без специальности и знания английского? Его приняли на заводик по производству резиновых изделий и поставили на конвейер.

С непривычки ему было трудно простоять на ногах 8 часов, сортируя изделия, а тут ещё произошло непонятное. От монотонной работы ему в голову полезли стихи – рифмованные зарисовки и лирика. Чтобы их не забыть он с разрешения покидал конвейер и в туалете записывал их на рулонную бумагу. Его частые отлучки надоели его боссу и его уволили с этой работы. Но стихи не давали ему покоя и дома - они просто лезли ему в голову и он только успевал их записывать. Иногда их было более десятка в день. Степан был в восторге от этого явления, думая, что этот дар был ниспослан ему сверху. Жена и сын относились к стихам Степана без восторга, так как были заняты своими проблемами. Сын поступил в колледж, но ему не нравилась учёба и у него не было друзей. Он часто говорил, что хочет вернуться назад домой, в Россию. Жена Лена переживала за сына и сама чувствовала себя в Австралии неуютно из-за нехватки денег, низкого социального статуса и отсутствия собеседников, с кем можно было бы просто поболтать и поделиться трудностями. Среди русско-говорящих австралийцев они не могли найти друзей, хотя посещали церкви и русские сообщества. Русско-говорящая община в Австралии была очень разнородна и разобщена по ряду исторических и культурных причин. Лаптевых тут называли советскими, как прибывших из СССР, и относились к ним как к побежденным в Холодной войне. Да и происходящие события начавшегося бандитского капитализма в России не давали повода для уважения среди соотечественников ранней эмиграции из Европы или Китая. А у Степана появились... 

Навязчивые сны

Сны о России – боль и радость!

Сны о Москве мне – торжество!

И в душу глубоко закралось

Тех сновидений торжество.

И здесь, в Австралии далёкой

Ночами часто снится мне,

Что я над Яузой высоко

Лечу на диком скакуне.

Мне снится, что в России тихо,

Воров и нищих – нет их здесь,

И даже старикам не лихо,

И демократы, будто, есть.

Проснувшись, с явью не расстался.

Мечту с тоской не примерю.

Как я наивно заблуждался!

Чего там нет... – во сне смотрю

(С.Л. -1998 Сидней)

Это одно из ранних стихотворений Степана. Он ещё не понимал, что под влиянием внешних негативных раздражителей, некоторого дисбаланса в духовном состоянии в его подсознании открылся новый канал для самовыражения и самоутверждения вместе с депрессией и психопатией.

Ему хотелось получить поддержку от кого-то, поверить, что он – поэт.

На одном из литературных вечеров он написал записку одному выступавшему поэту и попросил о встрече. Через несколько дней они встретились на квартире у поэта и Степан подал ему толстую папку со стихами и со следующими словами –"Пожайлуста, почитайте мои стихи. Если что-то не так, то правьте, как считаете нужным”. Поэт ухмыльнулся, прочитал несколько стихов и сказал – "Вы знаете, здесь надо много править, но если я это начну менять, то ваши стихи станут уже нашими совместными и моё имя должно быть рядом с вашим”.

Степан опешил. Поэт заметил его замешательство и продолжал – "Так что любезный друг, поработайте сами, подшлифуйте свои стихи сами и не забывайте, что лучше – меньше, да лучше. Мой вам совет – пишите и не останавливайтесь – это ваше лекарство сейчас”.

Позднее такой же совет ему дал лечащий врач и Степан продолжал записывать стихи , не возвращаясь к написанному и не думая об их качестве, так как он просто не умел и не хотел работать над стихом. Так у него накопилось несколько сотен стихов и он решил издать за свой счёт первый сборник.

В предисловии к сборнику было написано, что "стихи – это способ выживания. Что поэзия в старости становится естественной и единственной формой выживания, когда она оборачивается воздухом, всеохватным окружающим миром и способом связи с ним, когда она заменяет собой и друзей, и любимую, и детей, и внуков, и работу – всё и всех... Автор оказался в плену рифм, подвластен им, ими околдован, заворожен, одурманен”...
Как хороший организатор, Степан провёл в Русском клубе презентацию свой первой книги. Он сидел за столом в президиуме и, улыбая, слушал, приложив ладонь к уху, как выступавшие читали его стихи. Он испытывал большое удовлетворение и радость в зтот момент.
Хотя первая книга не принесла Степану ни денег, ни славы в русско-говорящем сообществе Австралии, он чувствовал себя непризнаным поэтом и продолжал на свою пенсию издавать свои стихи небольшим тиражом. Появились вторая, третья, четвертая ... книги - скромно оформленные, сброшурованные фотокопии. Он отослал их в Россию и его приняли в Союз писателей России, как народного самородка, для которого поэзия - это не звук, а беграничная любовь. Степан воспринял это как признание и стал сравнивать себя с Пушкиным, отмечая, что уже написал значительно больше стихов, чем известный поэт, но только пока не нашёл своего издателя Сытина. Он мечтал об идании своего сборника поэзии в 20 томах.

Но жизнь не баловала Степана. Сначала в Россию уехал его сын Виктор, который так и не нашёл себя в Австралии, Потом серьёзно заболела жена Лена и он определил её в дом для престарелых. Конечно, он не понимал, что был сам как-то виноват в их судьбе – со своим этим поэтическим безумством, отрешённостью от реальных событий и развившейся манией величия, от которой он страдал сам и его близкие. Он был просто болен своими стихами, а отсутсвие здоровой критики, превратили его в своеобразный шар, раздувшийся, поднявшийся вверх и паривший в направлении случайного попутного ветра. Он переживал и за сына, и за жену, но большую часть времени проводил один в неуютном, захламлённом старыми, ненужными вещами, государственном доме на участке в 4 сотки, заросшем сорняками и высокой травой.

ВСЁ ОСТАЛОСЬ

Вещи здесь твои остались,

Грустно на меня глядят.

Не на век с тобой расстались,

возвращаться к ним велят.

Думы здесь витать остались,

Наши чувства бередят.

На три стороны распались,

но смириться не хотят.

Так судьба нас разбросала-

Я в Австралии живу.

Ты в Сибири прописалась,

Сын в Москве влачит судьбу.

Здесь твоя осталась кошка,

Скучно смотрит на меня...

Ждёт тебя... глядит в окошко,

Свою преданность храня.

Слёзы горькие остались

Здесь, в Австралиии со мной,

Боли снять с души пытались,

Мукой выжженой, больной...

 

Он давно посадил перед домом берёзку и ёлку, как символы России, но они плохо росли в субтропиках и были едва видны среди буйной травы и сорников. За участком Степан не ухаживал, траву и сорняки не косил, но своим редким русским гостям непременно показывал со слезами на глазах эти берёзку и ёлочку в зарослях бурьяна. Он считал, что потерял русскость и теперь своими стихами её оплакивает. Он не мог точно сказать, что понимает под этим поэтичесим словом – русскость, кроме русской языковой и культурной среды. Как ушла из него – русского человека – эта самая русскость? Как он мог её потерять? Вероятно, это что-то старческое, когда с возрастом человек заново осмысливает свою жизнь, уделяя больше внимания приятным, ярким моментам своей жизни. Для больного и глухого Степана это было его детство в китайской Манжурии, когда они в середине прошлого века жили большой русской общиной по старым российским традиция недалеко от границы с СССР, где была иная, безбожная, современная жизнь, чуждая им – старообрядцам. В его сознании глубоко залегли древнерусские традиции и обычаи, связанные с праздничными застольями и гуляниями с плясками, танцами и хороводами, с пением задорных и озорных частушек, грустных и былинных песен и романсов.

Вот это и была русскость для Степана.

- "А что стало теперь! – задавал он себе вопрос и отвечал эмоционально – Мы превратились с новыми нормами жизни в примитивных и зазнавшихся плебеев, тешащих пустословием и бахвальством своё самолюбие и амбиции. Наши предки понимали, что в конце-концом с собой ничего не возьмёшь, кроме больной и истерзанной души...О, Господи! Боже! Вразуми нас несмышлённых и сирых на путь истинный, не дай нам утерять то, что имели предки наши – русскость и связанные с ней понятия жизни, а не серое, примитивное и мерзкое прозябание”.           

Тут мысли Степана куда-то провалились – какое-то время он был в забытьи, но вдруг встрепенулся и перекрестился... Аминь!     

Рейтинг: 0 199 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
113
105
104
88
85
84
84
82
80
79
78
76
75
73
73
68
68
66
65
Кукла колдуна 9 июля 2017 (Demen Keaper)
61
59
58
57
57
57
55
53
52
49
43