ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → После Шторма (2006)

 

После Шторма (2006)

15 июня 2014 - шурик ханин
article221273.jpg
 
…мы прощаемся с этим веселым ушастым дедом, стоим на обочине и смотрим, как  старенькие «жигули» пропадают вдали за поворотом. Перешагиваем, натянутый между столбиков, трос  и идем вниз по петляющей среди кустов бетонке к турбазе «Эврика». Обходим турбазу стороной, поднимаемся на макушку холма, осматриваемся и бредем вдаль  с холма на холм, находим овражек, спускаемся к морю, ставим на полянке палатки. Олег повязывает на голову бандану,  Хома открывает бутылку массандровского хереса. Сидим на туристических ковриках и не спеша пьем херес. За кустами, под обрывом грохочет море.  Допив херес, мы с Хомой бросаем Олежку в лагере и бредем по пустынному каменистому пляжу в сторону «Эврики». Пугаем сидящих на камнях чаек. Море штормит. Пасмурно. Поднимаемся на набережную, проходим мимо волноломов, мимо  здания базы отдыха. На  первом этаже - кафешка, возле подпертой  булыжником двери - три столика под полосатыми зонтиками. Снимаю с плеч пустой рюкзак и сажусь за столик. Хома приносит пиво. Пьем из бутылок. Сквозь грохот прибоя и чаячьи вопли я слышу, как кто-то играет на гитаре простенькую мелодию в миноре. Допив пиво, уходим. Поднимаемся по грунтовой дороге в горку. Там стоят вагончики, в которых обычно живут работяги, лежат штабелями доски и бетонные плиты. Кругом ни души. Парусит на ветру рваная пленка, прибитая к стенке вагона. Спустившись на другую сторону, мы попадаем в странное место. Аккуратные белые домики в три этажа с красными балкончиками и крышами  расставлены зигзагом и образуют пару искривленных улочек.  Я не решаюсь войти в этот поселок, а Хома шагает под горку и заходит довольно далеко по крайней  улочке. Он останавливается посреди безлюдного и словно бы игрушечного красно-белого мира и смотрит по сторонам. Потом быстрым шагом возвращается.
- Там всё какое-то ненастоящее, - рассказывает мне Хома, - я словно на открытку попал… 
Мы обходим эти домики стороной, бредем по набережной вдоль вереницы зонтиков и пустующих скамеек. Внизу на пляже я к своему удивлению вижу живых людей. Я вижу стройную женщину средних лет, лежащую в шезлонге в очках и платье. Одной рукой она придерживает на груди раскрытую книгу в мягкой обложке, другая рука, вернее пальцы другой руки касаются края широкого стакана, стоящего на камнях рядом с шезлонгом.  Еще в отдалении я вижу толстого родителя и двух его ребятишек. Родитель бредет куда-то, нахохлившись и поплотнее запахнувшись в куртку, а детишки, взявшись за руки, хаотично бегают по голышам вокруг. И женщина, и этот толстый родитель с детишками смотрятся на пустынном пляже как-то потерянно, словно сироты,  оставшиеся на Земле после того, как все человечество погибло в пожаре Третьей Мировой. Картину не спасает даже  упавший на пляж солнечный луч. Женщина на шезлонге садится и, прикрыв глаза рукой, смотрит на небо, а мы с Хомой шагаем себе дальше.   На море лежит скупой холодный блеск. С набережной можно разглядеть краешек Аю-Даг горы, ту самую медвежья морду, которая лакает воду. Видна россыпь белых домиков, предположительно это Алушта. Изгибы береговой линии, очертания утесов и скал. А ближе к нам, совсем рядом, за соседним  мыском к обрывистому берегу лепятся какие-то халупы, сарайчики, эллинги, избушки на курьих ножках, обросшие лесенками, подпорками, балкончиками и антеннами.  В глазах рябит от множества деталей. Всё это поселение висит над морским прибоем и напоминает мне какой-то киношный Вьетнам.
 - Ух, ты, - говорю, - красотища какая!
- Да, край мира, - кивает Хома.
И мы уходим восвояси.
 
 
Темно-синий вечер. Ужинаем рисом с тушенкой. Попиваем коньяк. Беседуем. Затрагиваем следующие темы:  изобретения Николы Тесла, Оружие возмездия Третьего Рейха, телевизионный сериал «Секретные материалы», Джулия Андерсен и ее участие в конкурсе по скоростному минету в Канаде, бабы, как они есть. Допиваем коньяк и расползаемся спать по палаткам.
 
 
Море на самом деле холодное. Пока моешь котелок, стоя по щиколотку в воде, ноги  начинает сводить.
 
 
Сегодня Хома остался в лагере, а мы с Олегом идем  за продуктами в поселок. Заходим в кафе, пьем пиво под зонтиком. На набережной ни души. Пару раз из облаков изволит выглянуть солнце. В номерах турбазы кто-то играет несложную мелодию на гитаре.  Звук гитары сносит в сторону  ветер.
- Прикольно играет, - говорю, – в настроение.
- Кто играет? – спрашивает Олежка. – На чем?
- На гитаре…
Олег прислушивается, я тоже. Громыхает прибой, кричат чайки. Гитары не слышно.
Купив две бутылки водки, возвращаемся в лагерь.
 
 
На обед Хома варит суп из тушенки, и мы выпиваем пару рюмашек под горячее. После обеда – тихий час. Проспавшись, лезем на холмы. Сидим на склоне и смотрим на серое море. По берегу моря стоят т-образные железобетонные опоры, на опорах лежат ржавые трубы. Эти трубы тянутся куда-то по берегу в обе стороны, насколько хватает глаз. Рассказываю, как  ездил однажды на море в октябре, только не в Крым, а под Анапу. Мы стояли лагерем в каких-то кустах, не бесприютном и скучном берегу. Публика там собралась занятная. Одна шумливая бабища, похожая на эстрадную певицу Пугачеву, зек Серега у которого шрамы от дробовика на спине и салон тату в Питере, еще какой-то гитарист из церкви Свидетелей Иеговы и девочка лет тридцати пяти из Воркуты. Звали эту девочку Лена. Работала она в булочной в этой самой Воркуте. А них там все по серьезному -  и день оленевода, и полярная ночь. В эту полярную ночь Лена ходила по дискотекам и, бывало, встречала там своего взрослого сына. Летом, когда у нее случался отпуск, Лена ездила на Черное море, потому что очень любила валяться на пляже и загорать. А у директора булочной не было отпуска, и он не мог поехать на море, поэтому директор завидовал Лене черной завистью и только и думал, как бы ей кинуть подлянку. И, вот, мы сидим в кустах под Анапой вместе с Пугачевой, свидетелем Иеговы, и зеком Серегой, который подбивает к Лене клинья, а  дни стоят хмурые, разве что дождь не льет, и у Лены портится настроение, потому что она любит солнце.  Я взял с собой кассетный магнитофон и, как-то раз, мы  с Серегой  слушали Тома Уэйтса и пили водку. Я подарил Сереге кассету с песнями  Уэйтса, а он подогнал мне ганжи. Я забил косяк и  пошел на пляж. Там на камнях в свитере и куртке валялась Ленка и смотрела на низкое хмурое небо. Ну, я её накурил, и  мы с Леной поняли, что уже давно, с самого первого дня, прониклись друг к другу симпатией...
- Ты к чему это все рассказываешь? - перебивает меня Хома.
- Не знаю, - говорю я, немного смутившись, -  так, что-то вспомнилось… Мы, кстати, потом  созванивались. Лена уехала из Воркуты и живет сейчас в Феодосии.
- И работает там продавщицей в булочной, - заканчивает мою историю Хома. – В общем,  мне все понятно.
Тем временем вечереет. Мы спускаемся в лагерь.
 
 
Просыпаюсь ночью лежа на коврике, на нашей полянке. Хома  жжет мусор в кустах. Его силуэт очерчен красным светом костра. Очень красиво. Пахнет горелым пластиком. Напившись воды, лезу спать в палатку.
 
 
Если идти вдоль ржавого трубопровода, в сторону от турбазы «Эврика», то возле маленького безымянного мыса можно увидеть рассыпанные по берегу бетонные чушки. Такие четырехлапые раскоряки.
- Наверное, их тут навалили, чтобы берег не размывало, - замечает Хома.
Возле этих четырехпалых чушек, в брызгах прибоя стоит высокий и толстый Олежка с банданой на голове и от души, в голос кроет море матюгами. Мы сидим с Хомой в сторонке на камешке и пьем водку.
- Пожалуй, завтра надо идти в Сотеру, - говорит Хома, задумчиво глядя на Олега.
- Да, что-то мы здесь засиделись.
- С утра пораньше соберем вещички и пойдем себе вдаль по берегу. Посмотрим, как люди живут. 
Олежка между тем беснуется среди бетонных чушек и кроет стихию матом. Решительно ничего не происходит.
 
 
Вечером за ужином, за чаркой доброго вина ведем неторопливые беседы. Говорим о музыке: Пинк Флойд, Ник Кейв, Кайли Миноуг, Жанна Агузарова и опять-таки бабы.
 
 
Просыпаюсь в оранжевой от солнечных лучей палатке. Лежу пару минут, щуря от света глаза. Потом расстегиваю клапан, откидываю полог и на четвереньках выползаю на нашу полянку. Сквозь кусты хлещет солнце. Взяв зубную щетку и полотенце, иду на берег. Там, возле сверкающей кромки прибоя сидит на корточках Хома и моет посуду. Над морем, в ясном небе стоит одинокое  облако похожее не то на башню, не то на головастика. Захожу по колено в воду – ужас, как холодно!
- Что-то мне не хочется сегодня купаться…
Умывшись и почистив зубы бреду на берег.
- Пошли будить барсука! - зовет меня Хома.
Он стоит в белой футболке и шортах, опершись ногой о большой  валун. В его руке ослепительно сверкают на солнце наши миски из нержавейки.
 
 
Позавтракав, сложив палатки и навьючив на себя рюкзаки, мы бодро шагаем под сенью ржавых труб по берегу моря.
- Интересно, для чего эти трубы? – спрашиваю я Хому.
- По трубам пускают воду, - отвечает Хома. – Отсюда туда и оттуда сюда, то есть обратно.
- Кгхм, - говорит Олег.
- Когда вся вода переливается на другую сторону, люди, которые эту воду запустили в трубу, думают, а куда она делась? и запускают еще воды.  А на  той стороне воды и так полным-полно. И там люди не знают, что с этой водой делать.  Ну, куда нам столько воды? жалуются они и пускают воду по трубе обратно…
Мы идем по потрескавшееся бетонной набережной, на нашем пути стоят гнутые каркасы торговых  палаток и навесов, справа по парапету тянется проржавевший поручень, внизу  лежит каменистый пляж, пальцы волнорезов  плещутся в сверкающем холодном море. Нас окружает мерзость запустения. Видим толстого туземца, сидящего под зонтиком в окружении ящиков с персиками и другими фруктами.
- Как торговля? – спрашивает его Олежка, уставший немного от этой бесконечной истории с трубами.
- Ась? – вздрагивает, пробуждаясь от дремы туземец.
- Три персика, дядя, продай нам, пожалуйста!
И мы идем дальше по пустынной набережной, жуя персики на ходу. Впереди над морем поднимается поросшая лесом гора. В лесу торчит застывшая навеки тарелка телескопа. За нашими спинами в ясном небе стоит утрешнее облако диковинной формы. Грохочет прибой, истошно орут чайки.
 
 
- Интересно, - бормочет себе под нос Хома и останавливается возле грифельной доски.
На доске мелом от руки  перечислены погодные характеристики окружающей нас действительности. Такие как: влажность, атмосферное давление, сила и направление ветра, температура воздуха и температура воды в море.
-  Плюс 9 по Цельсию, - читает вслух Хома. – Ну, вот, наконец-то, забрезжил свет истины. А все я никак понять не мог, то ли море взаправду холодное, то ли это я на солнце перегрелся.
Идем дальше и видим брешь в стене, каменную лестницу, и мощеную мраморной плиткой дорожку. Эта дорожка ведет прямиком к белому домику с островерхой крышей. Дверь домика гостеприимно распахнута, за дверью поблескивает зеркало над барной стойкой, и стоят неровным строем разнокалиберные бутылки.
 - А, ну-ка, - говорит Олежка и размашисто шагая, устремляется к харчевне.
Заходим. Возле стойки, подперев голову рукой, застыл юноша в брючках, белой рубашке и галстуке-бабочке. Он смотрит пустыми глазами, как мы стаскиваем с себя здоровущие рюкзаки, ставим их возле стены и садимся за столик. Потом юноша включается и приносит меню.
- Нам три борща и коньяка грамм двести, - заказывает Олежка.
- И еще витаминный салатик, - говорит Хома. –  А  борща долго ждать?
- Не долго. Я его только в микроволновке разогрею, - говорит официант.
Он уходит и вскоре возвращается с подносом. На подносе графинчик с коньяком, рюмки и блюдце с лимонными дольками.
- Послушай-ка, любезнейший, - обращается к нему Хома. – А что это на пляже ни души? И море у вас такое холодное?
- Так, на прошлой неделе шторм был, – объясняет нам этот молодой человек. - А вы, мужики, недавно приехали?
- Ну, да, на днях.
- А нас тут хорошо потрепало, - рассказывает официант. – Град был такой, что шифер на крышах побило! Ларьки на набережной ветром переворачивало! А теплую воду отогнало куда-то  дальше по берегу. Четыре дня ливень фигачил, люди, которые жили в палатках на берегу, поснимались и уехали, кто куда…
- Спасибо, любезнейший, - говорит Хома и  мановением руки отпускает официанта. – Что ж,  теперь мне все совершенно понятно.
Чтобы не сидеть без дела, разливаю по рюмкам коньяк.
- Ну,  - говорит Олежка, поднимая рюмку, - за жизнь после шторма!
 
 
Отобедав, бредем дальше в солнечной пустоте, вдоль невыразительного одинакового берега. Идти не тяжело, просто скучно. Добредаем до очередной потрескавшейся бетонной набережной.  Идем мимо волнорезов под истошные вопли чаек, мимо невысокой стены сплошь изукрашенной наскальной живописью и граффити.
 - Оздоровительно-спортивный лагерь «МЭИ», - вслух читает Олежка выгоревшую длинную надпись на щите, над стеной.
- А я учился в Энергетическом, - говорю.
- Да, ну? - удивляется Хома.
- Зуб даю. Было это сто лет назад, и в другой жизни. Я мог запросто стать инженером-кабельщиком, только, вот, не сложилось. Отчислили  со второго курса.
- А что так?
- Повстречался с рок-н-роллом.
- Бывает… - тянет Хома, широко известный в узких кругах альтернативный рок-музыкант, певец и композитор.
 
 
Сотера. Пансионат «Алые паруса». Оздоровительно-учебный центр Московского Авиационного института. Проходим мимо…  Я замечаю стоящий на отшибе магазинчик, из тех, которые вызывают у меня инстинктивное доверие. Из магазинчика выходят двое небрежно одетых джентльмена с ящиком пива. Ходко идут по берегу, а мы идем следом.  Спускаемся с набережной, шагаем по тропинке среди валунов. На берегу, на плоской террасе стоит невысокий кривой дубок. Мужики с ящиком пива сворачивают в жидкие обглоданные кусты и пропадают. Проходя мимо, мы видим замусоренную поляну и стоящую под сенью дуба древнюю брезентовую палатку. Возле палатки на бревне сидит третий джентльмен в рубашке, с голыми волосатыми ногами и с озлобленным выражением на лице.
- Ну, вот, тоже раздолбаи вроде нас,  - высказывается Хома. – Искатели приключений и романтики.
Мы проходим мимо оставленных стоянок, мимо  порванных в клочья тентов, мимо сложенных из плоских камней столов, мимо жутковатого вида навесов, мимо сгнивших шалашей, забытых шмоток, брошенной столовой утвари и  бутылок, мимо мусорных  куч и засохшего говна. Печальное зрелище.
Отойдя подальше от стоянки троглодитов, забираемся на гору. Ставим палатки на симпатичной поляне с видом на Сотеру. Сидим на склоне горы, пьем чай и смотрим на вечернее акварельное море, отороченное затененной береговой линией. Наше замечательное утреннее облако плывет в розовом небе и выглядит  всё так же величественно и непостижимо.
- Похоже на башню, - задумчиво говорит Хома.
- Нет. Это инопланетный корабль-матка, - возражает Олег.
- Пока разговор не перекинулся на баб, схожу-ка я, пожалуй, за водкой.
- Ну, сходи, милый, сходи…
Спускаюсь с холма, иду к поселку. Быстро смеркается. Когда подхожу к заветному магазину, кругом уже стоит ночь. Толкаю дверь. Захожу. Вижу просторное скудно освещенное помещение. За прилавком в тенях копошится толстый  мужик в тельняшке с небритой рожей. Окидываю взглядом полки.
- Бутылку водки, пожалуйста, и пакет томатного сока.
Расплачиваюсь.
- А авоськи у тебя нет никакой?
-  Чего? – переспрашивает хозяин.
- Ну, - говорю, - сумки, пакета какого-нибудь?
- Сумки… Пакета… - бормочет мужик в тельняшке.
Лезет под прилавок. Долго там возится. Достает пластиковую сумку, из сумки вытряхивает на пол заскорузлые пляжные сандалии. Высыпает песок и мелкие камешки.
- Ну, ладно, не надо - говорю, - я так донесу.
И распихав по карманам  старой камуфляжной куртки свои немудреные покупки, я выхожу из магазина в жирную крымскую ночь.
 
                                                              
                                                                                                             Декабрь 2011
 

© Copyright: шурик ханин, 2014

Регистрационный номер №0221273

от 15 июня 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0221273 выдан для произведения:

…и вот, мы прощаемся с этим веселым ушастым дедом, стоим на обочине и смотрим, как его старенькие «жигули» пропадают вдали за поворотом. Перешагиваем, натянутый между столбиков, торс  и идем вниз по петляющей среди кустов бетонке к турбазе «Эврика». Обходим турбазу стороной, поднимаемся на макушку холма, осматриваемся и бредем вдаль  с холма на холм, находим овражек, спускаемся к морю, ставим на полянке палатки. Олег повязывает бандану, Хома открывает бутылку дорого  массандровского хереса. Не спеша пьем херес. За кустами, под обрывом грохочет море. Допив херес, мы с Хомой бросаем Олежку в лагере и бредем по пустынному каменистому пляжу. Пугаем сидящих на пляже чаек. Море штормит. Пасмурно. Поднимаемся на набережную, идем мимо волноломов, мимо  здания базы отдыха. На  первом этаже - кафешка, возле подпертой  булыжником двери - три столика под полосатыми зонтиками. Снимаю с плеч пустой рюкзак и сажусь за столик. Хома приносит пиво. Пьем из бутылок. Сквозь грохот прибоя и чаячьи вопли я слышу, как кто-то играет на гитаре. Простенькая мелодия в миноре. Допив пиво, уходим. Поднимаемся по грунтовой дороге в гору. Там стоят вагончики, в которых обычно живут работяги, лежат штабелями доски и бетонные плиты. Кругом ни души. Парусит на ветру рваная пленка, прибитая к стенке вагона. Спустившись на другую сторону, мы попадаем в странное поселение. Аккуратные белые домики в три этажа с балконами и красными крышами  расставлены зигзагом и образуют пару искривленных как бы улочек.  Я останавливаюсь, не решаясь войти в этот поселок, а Хома прёт вперед и заходит достаточно далеко по крайней  улочке, останавливается там и стоит сильно уменьшенной перспективой, посреди пустынного красно-белого мира, словно на открытке. Возвращается.

- Что-то мне  жутковато стало, - делится со мной Хома.

Обходим эти домики стороной, бредем по набережной вдоль вереницы зонтиков и пустующих скамеек под ними. Внизу на пляже я к своему удивлению вижу живых людей. Я вижу стройную женщину средних лет, лежащую в шезлонге в очках и платье. Одной рукой она придерживает на груди раскрытую книгу в мягкой обложке; другая рука, вернее пальцы другой руки касается края широкого стакана, стоящего на камнях рядом с шезлонгом.  Еще в отдалении я вижу толстого родителя и двух его ребятишек. Родитель бредет куда-то вдаль нахохлившись и поплотнее запахнувшись в куртку, а детишки, взявшись за руки, хаотично бегают по голышам вблизи. И женщина и этот толстый родитель с детишками смотрятся на пустынном пляже, как-то потерянно, словно сироты, оставшиеся на Земле после того, как все человечество погибло в пожаре Третьей Мировой. Картину не спасает даже  упавший на пляж солнечный луч. Женщина на шезлонге садится и, прикрыв глаза рукой, смотрит на море. А мы с Хомой бредем себе дальше. В конце набережной у парапета стоит непременный удильщик со спиннингом.  Он неподвижен, нарисован небрежно, так сказать, на скорую руку, без мелких деталей и мы с Хомой не обращаем на него внимания. Стоим, опершись о парапет, и смотрим вдаль.  На море лежит скупой холодный блеск. С нашего места можно разглядеть краешек Аю-Даг горы, ту самую медвежья морду, которая лакает воду. Видна россыпь белых городских домиков, предположительно Алушта. Изгибы береговой линии, очертания утесов и скал. И ближе к нам, совсем рядом, за соседним невзрачным мыском я вижу, как над морем нависают, лепятся к берегу какие-то халупы, сарайчики, эллинги, избушки на курьих ножках, обросшие лесенками, бесконечными подпорками, балкончиками, антеннами и балками с блоками.  В глазах рябит от множества деталей. Всё это хозяйство висит на обрывистом берегу над морским прибоем и напоминает какой-то киношный Вьетнам.

 - Ух, ты, - говорю, - красотища какая!

- Край мира, - комментирует Хома.

И мы уходим восвояси.

 

 

Темно-синий вечер. Набрав среди кустов сухих веток, Хома разводит небольшой костер. Ужинаем рисом с тушенкой. Попиваем коньяк. Беседуем. Затрагиваем следующие темы:  изобретения Николы Тесла, Оружие возмездия Третьего Рейха, телевизионный сериал «Секретные материалы», Джулия Андерсен и ее участие в конкурсе по скоростному минету в Канаде, бабы, как они есть. Допиваем коньяк, расползаемся спать по палаткам.

 

Море холодное, на самом деле холодное. Пока моешь котелок, стоя по щиколотку в воде, ноги реально начинает сводить.

 

 

Сегодня Хома остается в лагере, а мы с Олегом идем в то кафе на территории турбазы. Пьем пиво под зонтиком. На набережной ни души. Пару раз из облаков изволит выглянуть солнце. Кто-то, наверное, наверху, в номерах играет на гитаре несложную мелодию.  Звук гитары сносит ветер.

- Прикольно играет, - говорю. – В настроение.

- Кто играет? – спрашивает Олег. – На чем?

- На гитаре…

Олег прислушивается, я тоже. Громыхает прибой, кричат чайки. Гитары не слышно.

Купив две бутылки водки, возвращаемся в лагерь.

 

 

На обед Хома варит суп из тушенки, и мы выпиваем пару рюмашек под горячее. После обеда – тихий час. Проспавшись, лезем на холмы. Сидим на склоне и смотрим на серое море. По берегу моря стоят т-образные железобетонные опоры, на опорах лежат ржавые трубы. Эти трубы тянутся куда-то по берегу в обе стороны, насколько хватает глаз. Рассказываю, как  поехал однажды в октябре на море, только не в Крым, а под Анапу. Мы стояли лагерем в каких-то кустах, среди таких вот невыразительных холмов, как стоим сейчас. Публика собралась занятная. Одна шумливая бабища, похожая на эстрадную певицу Пугачеву, зек Серега у которого шрамы от дробовика на спине и салон тату в Питере, какой-то гитарист из церкви Свидетелей Иеговы и девочка лет тридцати пяти из Воркуты. Звали эту девочку Лена. Работала она в булочной в этой самой Воркуте. А них там все по-настоящему и День оленевода и полярная ночь. В эту полярную ночь Лена ходила по дискотекам и, бывает, встречала там своего взрослого сына. Летом, когда у нее случался отпуск, Лена ездила на Черное море, потому что очень любила валяться на пляже и загорать. А у директора булочной не было отпуска, и он не мог поехать на море, поэтому директор завидовал Лене черной завистью и только и думал, как бы ей кинуть подлянку… И вот мы сидим в кустах под Анапой вместе с Пугачевой, свидетелем Иеговы, и зеком Серегой, который подбивает к Лене клинья, а  дни стоят хмурые, разве что дождь не льет и у Лены портится настроение, потому что она любит солнце…  Я взял с собой кассетный магнитофон, и как-то раз мы  с Серегой  слушали Тома Вейтса и пили: он водку, а я красное сухое. Я подарил Сереге эту кассету, а он подогнал мне много беспонтовой травы. Я пошел на пляж. Там на камнях в свитере и куртке валялась Ленка и смотрела на низколетящие облака. Я её накурил, и пускай трава была беспонтовая Лену все равно зацепило. И, короче, мы с Леной понимаем, что уже давно, с самого первого дня, прониклись друг к другу симпатией...

- Ты к чему это все рассказываешь? - перебивает меня Хома.

- Не знаю, - говорю я, немного смутившись, -  так, что-то вспомнилось… Мы, кстати, потом  созванивались. Лена уехала из Воркуты и живет сейчас в Феодосии.

- И работает там продавщицей в булочной, - заканчивает мою историю Хома. – В общем и целом мне все понятно.

Тем временем вечереет. Мы спускаемся в лагерь.

 

 

Просыпаюсь ночью лежа на коврике, на нашей полянке. Хома  жжет мусор в кустах. Его силуэт очерчен красным светом костра. Очень красиво. Пахнет горелым пластиком. Напившись воды, лезу спать в палатку.

 

 

Если идти вдоль ржавого трубопровода, в сторону от турбазы «Эврика», то возле маленького безымянного мыса можно увидеть рассыпанные по берегу бетонные чушки. Такие четырехлапые раскоряки.

- Наверное, их тут навалили, чтобы берег не размывало, - замечает Хома.

Возле этих четырехпалых чушек в пене неумолчного прибоя стоит высокий и толстый Олежка с банданой на голове и от души, в голос ругается матом на море. Мы сидим с Хомой в сторонке на камешке и пьем водку.

- Пожалуй, завтра надо валить, - говорит Хома, задумчиво глядя на Олега.

- Да, что-то мы засиделись…

- С утра пораньше соберем вещички и пойдем себе вдоль по берегу. Посмотрим, как люди живут. 

Олежка между тем беснуется среди бетонных чушек и кроет стихию матом. Решительно ничего не происходит.

 

 

Вечером за ужином, за чаркой доброго вина ведем неторопливые беседы. Говорим о музыке: Пинк Флойд, Ник Кейв, Кайли Миноуг, Жанна Агузарова и опять-таки бабы.

 

 

Просыпаюсь в оранжевой от солнечных лучей палатке. Лежу пару минут, щуря от света глаза. Потом расстегиваю клапан, откидываю полог и на четвереньках выползаю на нашу полянку. Сквозь кусты хлещет солнце. Взяв зубную щетку и полотенце, иду на берег. Там, возле слепящей кромки прибоя сидит на корточках Хома и моет посуду. Над морем, в ясном небе стоит одинокое  облако похожее не то на башню, не то на головастика. Захожу по колено в воду – ужас как холодно!

- Что-то мне не хочется сегодня купаться…

Умывшись и почистив зубы бреду на берег.

- Пошли будить барсука! - зовет меня Хома.

Он стоит в белой футболке и кепочке, опершись ногой о большой  валун. В его руке сверкают на солнце наши миски из нержавейки.

 

 

Позавтракав, сложив палатки и навьючив на себя рюкзаки, мы бодро плетемся под сенью ржавых труб вдоль сверкающей кромки прибоя.

- Интересно, для чего эти трубы? – интересуется Олежка.

- По трубам пускают воду, - отвечает Хома. – Отсюда туда и оттуда сюда, то есть обратно.

- Кгхм, - говорит Олег.

- Когда вся вода переливается на ту сторону, люди, которые ее, эту воду пустили, думают, а куда она делась, эта вода? и запускают еще воды. А с другой стороны - там воды и так полным полно и они, эти люди на той стороне, думают, ну, куда нам столько воды? и пускают воду обратно…

Хому понесло, он бредит достаточно долго, чтобы меня напугать.

 

 

Мы идем по потрескавшееся бетонной набережной, на нашем пути стоят гнутые каркасы торговых  палаток и навесов, справа по парапету тянется проржавевший поручень, внизу  лежит каменистый пляж, пальцы волнорезов  плещутся в сверкающем холодном море. Нас окружает мерзость запустения. Видим толстого туземца, сидящего под зонтиком в окружении ящиков с персиками и другими фруктами.

- Как торговля? – спрашивает его Хома.

- Ась? – вздрагивает, пробуждаясь от дремы туземец.

- Бабась! Три персика, дядя, продай нам, пожалуйста!

И мы идем дальше по пустынной набережной, жуя персики на ходу. Впереди над морем поднимается поросшая лесом гора. В лесу торчит застывшая навеки тарелка телескопа. За нашими спинами в ясном небе стоит утрешнее облако диковинной формы. Грохочет прибой, истошно орут чайки.

 

 

- Интересно, - бормочет себе под нос Хома и останавливается возле грифельной доски.

На доске от руки, мелом  перечислены погодные данные окружающей нас действительности. Такие как влажность, атмосферное давление, сила и направление ветра, температура воздуха, температура воды в море…

-  Плюс 9 по Цельсию, - читает вслух Хома. – Ну вот, наконец-то, забрезжил свет истины. А то я никак понять не мог, то ли море взаправду холодное, то ли я на солнце перегрелся…

Идем дальше и видим брешь в стене и каменную лестницу, и мощеную мраморной плиткой дорожку. Эта дорожка ведет прямиком к белому домику с островерхой крышей. Дверь домика гостеприимно распахнута и за дверью в  полуденном сумраке поблескивает серебром зеркало над барной стойкой, и стоят неровным строем разнокалиберные бутылки.

 - А ну-ка, - говорит Олежка и размашисто шагая, устремляется к харчевне.

Заходим. Возле стойки, подперев голову руками, застыл юноша в брючках, белой рубашке и галстуке-бабочке. Он смотрит на нас пустыми глазами, смотрит, как мы стаскиваем с себя здоровущие рюкзаки, как ставим их возле стены и садимся за столик. Потом юноша включается и приносит меню.

- Три борща и коньяк, - говорит Олежка.

- И еще витаминный салатик, - говорит Хома. –  А  борща долго ждать?

- Не долго. Я его только в микроволновке разогрею, - говорит официант.

 

 

Он уходит и возвращается с подносом. На подносе графинчик с коньяком, рюмки и блюдце с лимонными дольками.

- Послушай-ка, любезнейший, - обращается к нему Хома. – А что это на пляже нет ни души? И море у вас такое холодное?

- Так шторм же был, – объясняет нам этот молодой человек. - А вы, мужики, недавно приехали?

- Ну да, на днях.

- А нас тут хорошо потрепало, - рассказывает официант. – Град был такой, что шифер на крышах побило, а ветром ларьки на набережной переворачивало! И теплую воду отогнало куда-то  дальше по берегу. Четыре дня ливень хуячил, вот люди все  поснимались и уехали…

- Спасибо, любезнейший, - говорит Хома и  мановением руки отпускает официанта. – Что ж, мне теперь все решительно понятно…

Олежка разливает коньяк, поправляет пальцем очки.

- Ну-с,  - Олежка поднимает рюмку, - за жизнь после шторма!

 

 

Отобедав, бредем дальше в солнечной пустоте, вдоль невыразительного одинакового берега. Идти не тяжело, просто скучно. Добредаем до очередной потрескавшейся бетонной набережной.  Идем мимо волнорезов под истошные вопли чаек, мимо невысокой стены сплошь изукрашенной наскальной живописью и граффити.

 - Оздоровительно-спортивный лагерь «МЭИ», - вслух читает Олежка выгоревшую длинную надпись на щите, над стеной.

- А я учился в Энергетическом, - говорю.

- Да ну? - удивляется Хома.

- Зуб даю. Было это сто лет назад, и в другой жизни. Я мог стать инженером-кабельщиком, только вот не сложилось. Выперли со второго курса.

- А что так?

- Повстречался с рок-н-роллом.

- Бывает…

Хома знает, о чем говорит. Он сам не хило лабает на гитаре и  уже успел развалить не одну подающую надежды команду.

 

Сотера. Пансионат «Алые паруса». Оздоровительно-учебный центр Московского Авиационного института. Проходим мимо… Я примечаю стоящий на отшибе магазинчик, из тех, которые вызывают у меня инстинктивное доверие. Из магазинчика выходят два небрежно одетых джентльмена с ящиком пива. Ходко идут по берегу, мы идем следом.  Спускаемся с набережной, шагаем по тропинке среди валунов. На берегу, на плоской террасе стоит невысокий кривой дубок. Мужики с ящиком пива сворачивают в жидкие обглоданные кусты и пропадают. Проходя мимо, мы видим замусоренную поляну и стоящую возле дуба древнюю брезентовую палатку. Возле палатки на бревне сидит третий джентльмен в рубашке, с голыми волосатыми ногами и с озлобленным выражением на лице.

- Ну вот, тоже охуярки вроде нас, - высказывается Хома. – Искатели приключений и романтики.

Проходим мимо оставленных стоянок, мимо  порванных в клочья тентов, мимо сложенных из плоских камней столов, мимо жутковатого вида навесов, мимо сгнивших шалашей, мимо забытых шмоток, сохнущих на веревках, мимо брошенных предметов быта, столовой утвари,  пластиковых бутылок, мимо мусорных  куч и засохшего говна. Печальное зрелище.

Отойдя подальше от стоянки троглодитов забираемся на гору. Находим плоскую площадку, ставим палатки под сенью дубков, эти дубки, похоже, растут здесь повсеместно. Хозяйственный Хома кипятит на горелке воду в котелке. Сидим на склоне горы, пьем чай и смотрим вдаль. А посмотреть есть на что. Первое  - горный массив Демерджи, второе -  вечернее море пошловатых розовых оттенков, отороченное затененной береговой линией и третье - наше замечательное облако, которое, как и с утра стоит столбом в золотистом небе и выглядит  все так же величественно и непостижимо.

- Похоже на башню, - задумчиво говорит Хома.

- Нет. Это инопланетный корабль-матка, - возражает Олег.

- Пока разговор не перекинулся на баб, схожу-ка я, пожалуй, за водкой.

- Ну, сходи, милый, сходи…

Спускаюсь с холма, иду к Сотере. Быстро смеркается. Когда подхожу к заветному магазину, кругом уже стоит ночь. Толкаю дверь. Захожу. Вижу просторное скудно освещенное помещение. За прилавком в тенях копошится толстый  мужик в тельняшке с небритой рожей. Окидываю взглядом полки.

- Бутылку водки, пожалуйста, и пакет томатного сока.

Расплачиваюсь.

- А авоськи у тебя нет никакой?

-  Чего? – переспрашивает хозяин.

- Ну, - говорю, - сумки, пакета какого-нибудь?

- Сумки… Пакета… - бормочет мужик в тельняшке.

Лезет под прилавок. Долго там возится. Достает пластиковую сумку, из сумки вытряхивает на пол заскорузлые пляжные сандалии. Высыпает песок и мелкие камешки.

- Ну, ладно, не надо - говорю, - я так донесу.

И распихав свои нехитрые покупки, по карманам  старой камуфляжной куртки, я выхожу из магазина в жирную крымскую ночь.

Рейтинг: 0 157 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!