ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → Плохое Место (2006)

 

Плохое Место (2006)

6 октября 2014 - шурик ханин
article243734.jpg
 
                У нас три бутылки коньяка на троих.  Мы  с Хомой выпили грамм по сто, когда завтракали в Солнечногорском, а потом раздавили фляжку,  когда шли обратно, через это пустынное симпатичное всхолмье. Теперь мы сидим на каменистом пляже втроем – Хома, Олежка и я, и дегустируем коньяк под дыню. Погода меняется каждые полчаса, то вдруг темнеет и принимается моросить дождик, а то дождевые тучи разлетаются в стороны, как занавески на окошке, высоко в  небе встает солнце и начинает не на шутку припекать. Съев дыню и искупавшись, мы поднимаемся на пригорок, где под невысоким  кривым дубком стоят наши палатки. Отсюда открывается вид на пляж и набережную Сотеры, за Сотерой из лесистого склона торчит тарелка локатора, за лесом поблескивают на солнце крыши домиков в Семидворье, за Семидворьем - Алушта, но ее уже не разглядеть в дымке, и, наконец, замыкает изогнутую линию побережья далекая Аюдаг-гора.
                - Гы-гы-гы, - похохатывает Хома, открывая вторую бутылку. – Мы будем хлестать коньяк!
                И мы хлещем коньяк.                Меня быстро срубает, и я проваливаюсь в беспамятство.
                Прихожу в себя в палатке. Я сильно пьян. Кое-как расстегнув молнию, я вываливаюсь из тамбура. Снаружи капает мелкий дождик, светит  оранжевое солнце, а над  нашим пригорком стоит радуга. С перепоя и после короткого пьяного сна я сильно не в себе. Я вижу мир под каким-то странным углом, но, может быть,  эта просто сила гравитации клонит меня к земле. Возле палатки стоят два моих гнутых приятеля – Хома и Олежка. Уже вечер и густой свет солнца жирными мазками раскрашивает ствол дубка и наши лица. С  веток срываются сверкающие капли, половина неба задернута фиолетовой рваным крылом, а на другой половине горит золотое сияние. Картина величественная и грозная, и мне жутко быть здесь, в этом месте. 
                Мы выпиваем еще коньяка под этим грибным дождем, и надо мной смыкается тьма. Всё, сомкнулась.
                Прихожу в себя глухой ночью. Мне приснился кошмар. Это был один из самых жутких кошмаров, которые ко мне когда-либо приходили. Из такого кошмара не просто проснуться, из него выцарапываешься и выдираешься, пока, наконец, не вываливаешься в явь, мыча и обливаясь потом,  со сведенными судорогой ногами.  Я сажусь в спальнике, нахожу фонарик в изголовье, включаю и осматриваюсь по сторонам. Жутко в палатке! У меня трясутся руки, прямо ходуном ходят. И тут я слышу протяжный истошный вопль, а потом невнятный голос Хомы, который, судя по интонации,  успокаивает Олега. Я расстегиваю молнию и выползаю. Снаружи прохладно и тихо. Чернеет ночь, внизу  под горой светятся огни Сотеры. Многоголосица в моей голове понемногу стихает. Я нахожу бутылку с минеральной водой и долго пью из горлышка. Из другой палатки выбирается Олежка. Я освещаю его лучом фонаря. У Олега волосы стоят дыбом,  лицо какое-то несимметричное, а в глаза неживые от страха. Олег садится на камень и закуривает сигаретку. На его футболке расплывается пятно пота, очки криво сидят на носу.
                - Это пиздец какой-то, - говорит хриплым голосом Олег ни к кому, собственно, не обращаясь.
                Я знаю, что сразу идти спать нельзя, иначе попадешь прямиком обратно в кошмар. Поэтому я походил немного по нашей стоянке, посмотрел  на огни поселка, на море. Я бы с радостью дождался рассвета, но ночь и не думала кончаться, и я, как бы мне этого не хотелось, заползаю обратно в палатку и долго лежу в спальнике,  держа в руке включённый фонарик.
                Второй кошмар был медленный и вязкий, в такой кошмар проваливаешься, как в трясину. И если после первого у меня не оставалось ни надежды, ни шанса на спасение, и невозможно  было даже помыслить, о том, что когда-нибудь в жизни ты снова ляжешь спать, то после второго кошмара меня банально трясло от ужаса пережитого. Потом был еще третий вялый кошмар, как тень первых двух, а после пошли дурные многослойные сны. Наконец, стало светать…
                Мы сидим на камнях возле палаток, с похмельными помятыми лицами и пьем чай.
                - Это плохое место, - говорит Олежка, затравленно  оглядываясь по сторонам. – Энергетика, наверное…               
                - Давайте после завтрака снимем палатки и уедем в Канаку, - предлагает Хома.
                И мы допили чай и уехали в Канаку.
                В Канаке было замечательно. Там был галечный пляж, спокойное море и можжевеловая роща. Я грамотно похмелился и лег спать без страха. Ночью мне приснился сон. После таких снов я обычно просыпаюсь задумчивый и тихий.
                Солнце только поднялось над морем. Мы с Хомой помыли котелки и миски и сидим на пляже. Олег дрыхнет в палатке без задних ног.
                - Мне приснился сон, - говорю я Хоме. – Как фильм или как повесть.  В двух частях. Грустный немного. Мне такие сны редко снятся. Мне вообще сны редко снятся. Я думаю это шлейф тех кошмаров, которые я видел, когда мы напились коньяка возле Сотеры…
                - Давай, рассказывай уже, - говорит Хома, зевая и потягиваясь.
                - Стояло дождливое лето. Я жил в деревне, у бабушки с дедушкой…
 
 
               
СОН, ПРИСНИВШИЙСЯ МНЕ В КАНАКЕ
                ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
                Стояло дождливое лето. Я видел с высоты птичьего полета, словно смотрел на карту, все наши деревеньки и раскисшие от дождя дороги между ними. Балки, заросшие кустами бузины, березовые посадки по периметру полей, косогоры, еловые леса и перелески. Я брел под теплой изморосью в дождевике и сапогах, я ехал куда-то на велосипеде по грязи дорог. Мне было уютно и хорошо в этом пространстве моего детства и, остановившись в поле, я глядел из-под руки, сквозь мелкую сетку дождя в белесую мутную даль. Там вдали, на краю поля легкой штриховкой были обозначены редкие деревья, а между деревьями едва различимо проступали очертания колокольни в Старом Синьково. Я садился на велосипед и ехал в свою деревню.
                Героиня моего сна была сильно похожа на голливудскую кинозвезду Анжелину Джоли. Она сидела обнаженная в жестяном корыте, стоящем  посреди большого деревенского двора с земляным полом. Аня (а я называл Анжелину попросту Аня, чтобы не сломать язык) полировала мочалкой плечико и мурлыкала что-то себе под нос. Я отворил створку ворот и вошел в серый сумрак двора, ведя в узде велосипед.
                - Вы кто? – вскрикнула Аня, прикрывшись мочалкой.
                -  Я здесь живу… - отвечал я, - простите…
                Ситуация быстро разъяснилась. Аня была моей кузиной и приехала к нам погостить. Я прислонил велосипед к стене и снял дождевик. Мы разговорились. Говорили о пустяках, о всякой ерунде. Мне было удивительно легко с Аней. И еще, я находил определенную пикантность в том, что она сидит в этом жестяном корыте голая, а я маячу неподалеку. Получалось так, что в детстве я и Аня играли  в одной песочнице, а потом много лет не виделись, и это прошлое, это наше общее детство оживало сейчас в сумраке двора. Я припоминал те  цветастые дни, мерцающие неосознанным счастьем, и видел рядом с собой маленькую девочку  Аню. Наше общение становилось все более непринужденным. Наконец Аня, сказала, что когда спускалась по Савелевской горке, поскользнулась на глине, ухватилась, чтобы не упасть, за молодую березку, росшую у обочины, и потянула плечо. Кузина  попросила меня сделать ей массаж. Я подошел и положил руки на ее обнаженные плечи.
                Аня оглянулась на меня.
                - Твои руки, - сказала она. – Они  такие легкие, осторожные и такие сильные. Я уже люблю их.
                И склонив голову к плечу, Аня поцеловала мои пальцы. Потом снова взглянула на меня.
                - Ну, иди уже, - сказала она жалобно.  - Сколько можно ждать?
                И я полез в корыто.
 
 
               
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
 
                Действие сна переносится в наш маленький подмосковный городок. Осенний вечер. Кинозал Дома Культуры «Луч». Ожидается какое-то событие – премьера фильма, концерт или пресс-конференция. Собирается публика. Мы с Аней, держась за руки,  не торопясь идем по проходу к нашим местам. На мне смокинг, на Ане черное вечернее платье. Мы любим друг друга, мы женаты, детей у нас нет. Мы секретные агенты какой-то могущественной организации.  У наших друзей похитили крошку-сына.  Похитители назначили встречу в этом кинозале. Отец мальчика должен принести  выкуп и оставить после сеанса под креслом. Речь идет не о деньгах. Это, как я понимаю, какой-то технологический секрет. Дело в том, что наш друг работает главным инженером на ЛЗОСе ( Лыткаринском Заводе Оптического Стекла). Мы с Аней занимаем наши места и разглядываем собравшуюся в зале публику. Наш друг уже пришел, он сидит несколькими рядами ниже, у него в руках тонкая черная папка. Экран загорается, свет гаснет. Треск кинопроектора. На экране мелькают какие-то полосы и кресты, потом начинается обратный отсчет. 8… 7… 6… Я вижу, как некто с ведерком попкорна в руке, пригнувшись пробирается к своему креслу…  5… 4… 3… Наш друг поднимается со своего места, пропуская человека  с попкорном. Мерцающий белый свет бьет с экрана, вычерчивая их силуэты… 2… 1…   Свет гаснет. Какая-то суета в темноте. Потом кричит женщина. В зале загорается тусклое оранжевое сияние. Я вскакиваю на ноги. Аня, выхватив из кобуры на ляжке маленький пистолетик, уже бежит по проходу вниз. Я вижу светящегося полупрозрачного слизняка размером примерно с человека на том месте, где сидел наш друг.
                Мы выбегаем из ДК «Луч» в осенние сумерки. Мы бежим вверх по улице, мимо старых  «финских» домиков. Все жильцы давно переехали в новостройки, домики стоят пустые, с заколоченными дверьми и черными провалами выбитых окон, бежим по разбитому, мерцающему синими искрами асфальту, мимо ограды  городского парка, мимо гаражей, вдоль забора металлобазы. В бетонном заборе – дверь. За дверью железнодорожные пути, будка стрелочника, пруд с камышами и притопленным плотом, а за прудом лес. Распахнув дверь, похитители исчезают за забором. Их трое, у одного в руках папка. Дверь с лязгом захлопывается.  Подбежав, я дергаю за ручку – не поддается.
                - В сторону! – кричит мне Аня и стреляет с бедра.
                Пули высекают из металла белые искры. Дверь со скрипом приотворяется. Пригнувшись, я ныряю в дверной проем. В будке стрелочника светится окошко. На черной земле лежат рельсы, облитые синим холодным блеском. На территории металлобазы, на высокой ажурной башне горит прожектор. Мы бежим по тропинке мимо заросшего камышом пруда в осенний лес. Уже ничего не исправить.  Наш друг погиб, превратился в какого-то стеклянного слизняка. Но мы можем еще вернуть документы, которые он вынес с завода.  Аня стреляет и меняет обойму. Один из похитителей валится в мертвую сухую  траву. Другой, оглянувшись  с освещенного прожектором пригорка, целит в нас какой-то штукой сильно похожей на фен для сушки волос. Из дула этой штуковины вылетает оранжевый светящийся сгусток и не очень быстро плывет по воздуху.
                - Берегись! – кричит мне Аня и прыгает в сторону.
                Я вбегаю на пригорок. Похитители уже мелькают серыми тенями среди редколесья. Один останавливается и снова целит в меня из своего футуристического оружия. В этот раз оранжевые сгустки вылетают из «фена» веером. Я не испытываю страха и не чувствую опасности. Я отхожу в сторону, пропуская первый сгусток, пригибаюсь, подныривая под второй, бегу вниз с пригорка и слышу, как кричит Аня,
                - Нет!!! Сашка, нет!
                Преследуя похитителей, я бегу по дну неглубокого овражка. Лезу вверх по склону и замечаю, что я уже не бегу, а вроде как ползу. Мое тело совершает неторопливые  волнообразные движения. Взглянув на себя, я вижу, что почти превратился в прозрачного  крупного слизняка. Я смотрю на свои руки – они светятся мягким оранжевым светом и словно слеплены из желе. Мои руки. Руки, которые она (Аня) так любила.
 
                                                                   THE  END
 
                - Гы-гы-гы, - похохатывает Хома. –  Это уже какой-то фильм получается. Ну, только совсем идиотский, гы-гы-гы…
                Подобрав с камней помытую посуду, мы лезем в можжевеловые кусты, туда, где стоят наши палатки. Будим Олега и завтракаем овсяной кашей и чаем.
 
 
                                                                                                                                           
январь 2011
 

© Copyright: шурик ханин, 2014

Регистрационный номер №0243734

от 6 октября 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0243734 выдан для произведения:

У нас было три бутылки коньяка на троих. Еще мы выпили с Хомой грамм по сто, когда завтракали в Солнечногорском, а потом еще раздавили фляжку,  когда шли обратно через это пустынное симпатичное всхолмье. И вот мы сидим на каменистом пляже, втроем – Хома, Олег и я и едим дыню с коньяком. Погода меняется каждые полчаса, то вдруг темнеет и принимается моросить дождик, а то дождевые тучи разлетаются в стороны, как занавески на окошке, высоко в  небе встает солнце и начинает припекать не на шутку. Съев дыню и искупавшись, мы лезем на пригорок, где под невысоким  кривым дубком стоят наши палатки. Отсюда открывается вид на пляж и набережную Сотеры, за Сотерой из лесистого склона торчит тарелка локатора, дальше Семидворье, за Семидворьем Алушта, но ее уже не разглядеть в дымке, и, наконец, замыкает изогнутую линию побережья далекая Медведь-гора. А вот если смотреть в сторону от моря взгляд сразу упирается в склон величественной и невозможной Демерджи-Яйла.

                - Гы-гы-гы, - похохатывает Хома, открывая другую бутылку. – Мы будем хлестать коньяк!

                И мы хлещем коньяк.                Меня быстро срубает и я проваливаюсь в беспамятство.

                Я прихожу в себя в палатке. Я сильно пьян. Кое-как расстегнув молнию, я вываливаюсь наружу. Снаружи капает мелкий дождик, светит  оранжевое солнце, а над  Демерджи стоит радуга. С перепоя и после короткого пьяного сна я в полном раздрае. Я вижу мир под каким-то странным углом, но, может быть,  эта просто гравитация клонит меня к земле. Возле палатки стоят два моих гнутых друга – Хома и Олег. Уже вечер и густой свет солнца жирными мазками раскрашивает ствол дубка и наши лица. С  веток срываются сверкающие капли, половина неба задернута фиолетовой рваным крылом, а на другой половине горит золотое сияние. Картина величественная и грозная, и мне жутко быть здесь, в этом месте. 

                Мы выпиваем еще коньяка под этим грибным дождем, и надо мной смыкается тьма. Сомкнулась.

                …прихожу в себя глухой ночью. Мне снился кошмар. Из этого кошмара я не запомнил, ни кадра, ни фабулы, совсем ничего. Могу только сказать, что это был один из самых жутких кошмаров, что ко мне когда-либо приходили. Из такого кошмара не просто проснуться, из него выцарапываешься и выдираешься изо всех сил, пока, наконец, не вываливаешься наружу, в спальник, мыча, обливаясь потом,  со сведенными судорогой ногами.  Я сел в спальнике, нащупал фонарик в изголовье, включил. Надо было срочно выбираться из палатки, здесь все стены были пропитаны этой жутью. Тут я услышал протяжный истошный вопль, а потом невнятный голос Хомы, который, судя по интонации,  успокаивал Олега. Я расстегнул молнию и выполз. Снаружи было тихо и прохладно. Чернела ночь, внизу  под горой светились огни Сотеры. Многоголосица в моей голове стала понемногу утихать. Я нашел бутылку с минеральной водой и напился. Из другой палатки выбрался Олег. Я осветил его фонарем. У Олега волосы стояли дыбом,  лицо было какое-то несимметричное, а в глазах вообще, черт знает что. Олег сел на камень и закурил. На его футболке расплывались пятна пота, очки криво сидели на носу.

                - Это какой-то пиздец, - сказал Олег ни к кому, собственно, не обращаясь.

                Я знал, что СРАЗУ идти спать нельзя, иначе попадешь прямиком обратно в кошмар. Поэтому я походил немного по нашей стоянке, посмотрел  на огни, на море. Я бы с радостью дождался рассвета, но ночь и не думала кончаться, и я, как бы мне этого не хотелось, заполз обратно в палатку и долго лежал в спальнике с включённым фонарем. В конце концов, я все же заснул.

                Второй кошмар был медленный и вязкий, в такой кошмар проваливаешься, как в трясину. И если после первого у меня не оставалось ни надежды, ни шанса на спасение, и невозможно даже было помыслить, о том, что когда-нибудь в жизни ты снова ляжешь спать, то после второго кошмара меня просто банально трясло от ужаса пережитого. Потом был еще третий вялый кошмар, как тень первых двух, а после пошли дурные многослойные сын. Наконец, рассвело.

                Мы сидели на камнях возле палаток и с похмельными помятыми лицами молча пили чай.

                - Плохое место, - сказал Олежка, затравленно оглядываясь по сторонам. – Энергетика, наверное…       

                - Снимемся и поедем в Канаку, - сказал Хома.

                И мы снялись и уехали в Канаку.

                Там было замечательно. Там был ровный пляж, спокойное море и можжевеловые кусты. Я грамотно похмелился и лег спать без страха. Ночью мне приснился сон. После таких снов я обычно просыпаюсь задумчивый и тихий.

                Солнце только поднялось над морем. Мы с Хомой помыли котелок и миски и сидели на пляже. Олег дрых в своей палатке без задних ног.

                - Мне приснился сон, - сказал я Хоме. – Как фильм или как повесть.  В двух частях. Грустный немного. Мне такие сны редко снятся. Мне вообще сны редко снятся. Я думаю это шлейф тех кошмаров, которые у нас были на Сотере…

                - Давай, рассказывай уже, - сказал Хома, зевая и потягиваясь.

                - Стояло дождливое лето, - начал я. – Я жил в нашей деревне, у бабушки с дедушкой…

 

 

               

СОН, ПРИСНИВШИЙСЯ МНЕ В КАНАКЕ

                ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

                Стояло дождливое лето. Я видел сверху, словно смотрел на карту все наши деревеньки и раскисшие дороги между ними. Балки, заросшие кустами бузины, березовые посадки по периметру полей, косогоры, еловые леса и перелески. Я брел под теплой изморосью в дождевике и сапогах, я ехал куда-то на велосипеде по грязи дорог. Мне было уютно и хорошо в этом пространстве моего детства и, остановившись в поле, я глядел из-под руки, сквозь мелкую сетку дождя в белесую мутную даль. Там вдали, на краю поля легкой штриховкой были обозначены редкие деревья, а между деревьями едва различимо проступали очертания колокольни в Старом Синьково. Я садился на велосипед и ехал в свою деревню.

                Героиня моего сна была сильно похожа на голливудскую кинозвезду Анджелину Джоли. Она сидела обнаженная в жестяном корыте, стоящем  посреди большого деревенского двора с земляным полом. Аня (а я называл Анджелину попросту Аня, чтобы не сломать язык) полировала мочалкой плечико и мурлыкала что-то себе под нос. Я отворил створку ворот и вошел в серый сумрак двора, ведя в узде велосипед.

                - Вы кто? – вскрикнула Аня, прикрывшись мочалкой.

                - Простите, - отвечал я. – Я здесь живу…

                Ситуация быстро разъяснилась. Аня была моей кузиной и приехала к нам погостить… Я прислонил велосипед к стене и снял дождевик. Мы разговорились. Говорили о пустяках, о всякой ерунде. Мне было удивительно легко с Аней. И еще, я находил определенную пикантность в том, что она сидит в этом жестяном корыте голая, а я маячу неподалеку. Получалось так, что в детстве я и Аня играли  в одной песочнице, а потом много лет не виделись, и это прошлое, это наше общее детство оживало сейчас в сумраке двора. Я припоминал те цветастые дни, мерцающие неосознанным счастьем, и видел рядом с собой маленькую девочку, мою Аню. Наше общение становилось все более непринужденным. Наконец Аня, сказала, что когда спускалась по Савелевской горке, поскользнулась на глине, ухватилась чтобы не упасть за молодую березку, росшую у обочины и потянула плечо. Аня попросила меня сделать ей массаж. Я подошел и положил руки на ее обнаженные плечи.

                Аня оглянулась на меня.

                - Твои руки, - сказала она. – Они такие легкие и осторожные и такие сильные. Я уже люблю их.

                И склонив голову к плечу, Аня поцеловала мои пальцы. Потом снова взглянула на меня.

                - Ну, иди уже, - сказала она жалобно.  - Сколько можно ждать?

                И я полез в корыто.

 

 

               

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

                Прошло несколько лет.

                Действие сна переносится в наш маленький подмосковный городок. Осенний вечер. Кинозал Дома Культуры «Луч». Ожидается какое-то событие – премьера фильма, концерт или пресс-конференция. Собирается публика. Мы с Аней, держась за руки, не торопясь идем по проходу к нашим местам. На мне смокинг, на Ане черное вечернее платье. Мы любим друг друга, мы женаты, детей у нас нет. Мы агенты спецслужб.  У наших друзей похитили крошку-сына.  Похитители назначили встречу в этом кинозале. Отец мальчика должен принести  выкуп и оставить после сеанса под креслом. Речь идет не о деньгах. Это, как я понимаю, какой-то технологический секрет. Дело в том, что наш друг работает главным инженером на ЛЗОСе ( Лыткаринском Заводе Оптического Стекла). Мы с Аней занимаем наши места и разглядываем собравшийся в зале народ. Наш друг уже пришел, он сидит несколькими рядами ниже, у него в руках тонкая черная папка. Экран загорается, свет гаснет. Треск кинопроектора. На экране мелькают какие-то полосы и кресты потом начинается обратный отсчет. 8… 7… 6… Я вижу как некто с ведерком попкорна в руке пригнувшись пробирается к своему креслу…  5… 4… 3… Наш друг поднимается со своего места, пропуская человека с попкорном. Мерцающий белый свет бьет с экрана вычерчивая их силуэты… 2… 1…   Свет гаснет. Какая-то суета в темноте. Потом кричит женщина. В зале загорается тусклое оранжевое сияние. Я вскакиваю на ноги. Аня, выхватив из кобуры на ляжке маленький пистолетик, уже бежит по проходу вниз. Я вижу светящегося полупрозрачного слизняка размером примерно с человека на том месте, где сидел наш друг.

                Мы выбегаем из ДК «Луч» в осенние сумерки. Мы бежим вверх по улице, мимо старых  «финских» домиков. Все жильцы давно переехали в новостройки, домики стоят пустые, с заколоченными дверьми и черными провалами выбитых окон, бежим по разбитому, мерцающему синими искрами асфальту, мимо ограды  городского парка, мимо гаражей, вдоль забора металлобазы. В бетонном заборе – дверь. За дверью железнодорожные пути, будка стрелочника, прудик с камышами и притопленным плотом, а за прудиком лес. Распахнув дверь, похитители исчезают за забором. Их трое, у одного в руках папка. Дверь с лязгом захлопывается.  Подбежав, я дергаю за ручку – не поддается.

                - В сторону! – кричит мне Аня и стреляет с бедра.

                Пули высекают из металла белые искры. Дверь со скрипом приотворяется. Заскакиваем. В будке стрелочника светится окошко. На черной земле лежат рельсы, облитые синим холодным блеском. На территории металлобазы, на высокой ажурной башне горит прожектор. Мы бежим по тропинке, мимо прудика, в лес. Уже ничего не исправить.  Наш друг погиб, превратился в какого-то стеклянного слизняка. Но мы можем еще вернуть документы, которые он вынес с завода… Аня стреляет и меняет обойму. Один из похитителей валится в мертвую осеннюю траву. Другой, оглянувшись  с освещенного прожектором пригорка, целит в нас какой-то штукой сильно похожей на фен для сушки волос. Из дула этой штуковины вылетает оранжевый светящийся сгусток и не очень быстро плывет по воздуху.

                - Берегись! – кричит мне Аня и прыгает в сторону.

                Пригнувшись я вбегаю на пригорок. Похитители уже мелькают серыми тенями среди редколесья. Один останавливается и снова целит в меня из своего футуристического оружия. В этот раз оранжевые сгустки вылетают из «фена» веером. Я не испытываю страха и не чувствую опасности. Я отхожу в сторону, пропуская первый сгусток, пригибаюсь, подныривая под второй, бегу вниз с пригорка и слышу, как кричит Аня,

                - Нет!!! Сашка, нет!

                Преследуя похитителей, я бегу по дну осеннего овражка. Лезу вверх по склону и замечаю, что я уже не бегу, а вроде как ползу. Мое тело совершает неторопливые  волнообразные движения. Взглянув на себя, я вижу, что почти превратился в полупрозрачного крупного слизняка. Я смотрю на свои руки – они светятся мягким оранжевым светом и словно слеплены из желе. Мои руки. Руки, которые она (Аня) так любила.

 

                                                                   THE  END

 

                - Гы-гы-гы, - похохатывает Хома. –  Это какой-то фильм получается. Правда, ну совсем идиотский, гы-гы-гы…

                Подобрав с камней вымытую посуду, мы лезем наверх в можжевеловые кусты, туда, где стоят наши палатки. Будим Олега и завтракаем овсяной кашей и чаем.

Рейтинг: 0 164 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!