ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Письмо домой

Письмо домой

14 октября 2012 - Олег Айдаров
article84299.jpg

…И снова океан, раздавленный тяжелым хмурым небом, лежит неподвижно. Бескрайняя холодная равнина. Ни птиц, ни кораблей. Все мертво. Только холодный мокрый ветер рывками утягивает свое озябшее тело в серый океан.

Небо опускается все ниже и ниже. Вот уже набрякшие тучи задевают плоть океана клочьями своих рыхлых, провисающих грив. Небо пластами стекает к туманному горизонту. Еще один пласт неба… еще один… еще… Слоями, чешуей, старой кожей тучи стягиваются с неба.

Вот уже смутно проявляется холодный эллипс заходящего солнца.

Горизонт оскаливается островерхими горами. Океан сужается до пролива.

-         Ё-ё-ёй, банда! Кто хочет ловить нарушителя?!

Казарма взрывается: скрипят двухъярусные койки, по деревянному полу стучат голые пятки, на лицах радостное возбуждение:

-         Японец? Наш?

-         Наш. Какой-то шизик: хочет плыть в Японию на надувной лодке!

Казарма трясется от хохота: до Хоккайдо – тридцать километров холодного осеннего моря.

-                Погранзаставу подняли «в ружье»! Погранцы сообщили нам! Нужно десять человек! Желающие есть?!

Желающие есть. Меня среди них нет.

Желающие получают один автомат с двумя магазинами и уходят.

Я снова смотрю в окно. Тучи оплавились в лучах закатного солнца и стекли за японские горы. Пролив поблескивает робкими солнечными зайчиками. Шероховатую гладь воды режут редкие полосы зеленого и голубого. На другой стороне пролива зеленеют подножья высоких гор с заснеженными вершинами. Мягкий розовый луч скользит по воде солнечной дорожкой.

Еще один день. Из семисот тридцати.

Выхожу из казармы. Прохладный вечерний воздух обволакивает запахами моря и травы, хвои и пучки. Все тихо. Все спокойно. Лишь мелкие прибрежные волны с легким шелестом накатываются на берег и растворяются в песке.

Наш маленький мирок затерялся в тесном полукольце сопок, что крутыми склонами уходят в воды пролива. Одна треть населения этого мирка ушла за нарушителем государственной границы СССР: какое никакое, а разнообразие, да и дома будет о чем рассказать. Оставшиеся две трети занимаются своими делами: деды и фазаны режутся в карты, курят или спят; молодежь работает на кухне, в дизельной и «стирается на полах»; чмыри выполняют особые поручения: стирают дедовские носки, олимпийки и хэбушки или вместе с молодыми драят пол.

Вынимаю из кармана маленький станок из четырех спичек связанных черной леской, швейную иголку и пакетик с пучками разноцветной лески. Выдергивая из пучков по волоску, плету цепочку. Особый дембельский шик -–уехать домой с плетеной цепочкой из семисот тридцати звеньев. Десять звеньев красного цвета, десять зеленого, десять черного, десять желтого… Японская леска бывает каких угодно цветов. Красиво, когда разного цвета, да и считать десятками удобнее.

Вчера у меня было триста шестьдесят звеньев. Сегодня еще штук двадцать сплету. Особенно не тороплюсь: до дембеля еще год. Не год, правда, а меньше – месяцев десять. Но такая уж традиция: до приказа министра обороны об увольнении из нее отслуживших и призыве в нее молодежи, я отслужил год, а после приказа – уже полтора года. Счет идет сразу на полугодия, месяцы здесь не в счет.

Эта традиция одинакова для всех: и только что призванный, и отслуживший три или четыре месяца, считаются самым молодым призывом, одинаково зовутся «духами», и на вопрос: «Сколько отслужил, сынок?», обязаны бодро отчеканить: «Только что с корабля, б… буду!». На материке «духи» отвечают: «Только что с поезда, б… буду!».

Самых старых традиция тоже касается: двадцать пятого сентября, то есть за день до приказа, дед еще дед, и отслужил он полтора года, а двадцать шестого, после церемонии «празднования Приказа Министра Обороны», дед становится дембелем, и за плечами у него, соответственно, уже два года.

Подняв голову, замечаю на песчаном отливе нашу «группу захвата». Вылинявшие от частых стирок и жаркого солнца хэбушки с черными погонами почти сливаются с желтизной пляжа. Запыленные сапоги вязнут в сухом песке. Один из «захватчиков» нагибается и что-то поднимает. Остальные медленно окружают его. Что-то нашел.

Волны часто выносят на наш берег обрывки японских тралов из цветной лески, очень прочные капроновые рыбацкие сети со стеклянными поплавками и фосфорными приманками для глубоководных рыб или для ночного лова, авторучки, одноразовые зажигалки, серебристые и золотистые кепки с эмблемами фирм и прочие «подарки Японии».

Найти и выслать домой японский «кепон» или пластиковый бочонок-термос из-под пива «Саппоро» - верх удачи.

Офицеры за такие находки наказывают, но не очень строго: конфискуют в свою пользу, и все. Сам ротный любит перед строем прикурить «беломорину» от японской пьезозажигалки.

Однажды на нашу «точку» приехал командир полка и полчаса «дрочил» толпу за «преклонение перед капитализмом»: «Японцы выбрасывают, а советские солдаты подбирают… Позор, товарищи мудаки!». Потом нас отправили работать на сопку, где расположена огневая позиция. И сверху было хорошо видно, как подполковник отправился на своем уазике по отливу, как только что материвший нас верзила в офицерских погонах выходит из машины и вдвоем с сержантом-водителем набивает уазик «подарками Японии».

Два десятка сапог загрохотали по скрипучей рулежке плаца.

-         Ну что, поймали?

-         Поймали, да только не мы, а погранцы.

-         Что нашел, Никотин?

-         Зажигалку.

-         Засвети.

Обыкновенная одноразовая зажигалка из зеленой прозрачной пластмассы. Стертый кремень. Ржавый верх. В зелено колбе плещется немного сжиженного газа.

-         Заменю верх, вставлю кремень и в полку загоню, - поясняет Никотин.

Я киваю. На прошлой неделе наши пацаны такую же зажигалку где-то обменяли на гитару. Зажигалки, леска и прочая дребедень – на острове вроде валюты. Все это охотно берут и гражданские, и солдаты, и офицеры. Гражданские из лески плетут прочные и красивые сумки и продают редким туристам, солдатам нужно рисануться на гражданке, а офицеры и прапорщики продают это по своим каналам на материке.

Однажды, в полку, за квадратный метр оранжевого трала нам полный тягач загрузили белым хлебом. За минуту до вручения японского подарка, старшая по пекарне гражданская женщина из вольнонаемных с совершенно искренним сочувствием объясняла нам, что «хлеба нету, и не скоро будет».

Я понимающе киваю: десяток таких зажигалок, и Никотин едет домой в новенькой парадке с полным комплектом лакированных значков солдатской доблести: «Воин-спортсмен», «Специалист 1 класса», «Отличник Советской Армии», плюс комсомольский значок с «закруткой», как у ордена.

Толпа заваливает в казарму.

Через несколько минут на плац вылетает один из чмырей. Правая щека «морально опущенного» горит румянцем от оплеухи. В руках – чужие сапоги, сапожная щетка и тюбик с черным кремом. Чмырь со злостью что-то бурчит себе под нос. Я улавливаю лишь бедную рифму – «сиктым - Никотин». Ясно – Никотин заставил чмыря привести свои сапоги в порядок.

Захожу в казарму. В углу, на моей и соседней койках, пацаны дуются в «джокер». Прохожу к тумбочке, достаю пачку писем и иду в ленкомнату.

Сев за стол, долго разглядываю маленькую картинку на конверте: ЦУМ «Самара».

… Вот я вхожу в универмаг. Сбоку обдает волна теплого воздуха: защита магазина от зимнего морозца. Заворачиваю налево. Прохожу мимо прилавков с газировкой и тортами. А вот в закутке и кафетерий. Сейчас я возьму кофейный напиток «Утро» за одиннадцать копеек и три булочки по три копейки. Пообедав, вернусь с большой перемены в техникум, отсижу последнюю пару, а потом поеду на электричке домой. В электричке я со своими постоянными попутчиками из поселка Керамика буду играть в карты…

Я уже протягиваю буфетчице двадцать копеек, как вдруг из «картежного» угла доносится восторженный рев громилы Юрика: «Ва!!! Я рекордсмен!!! Восемьсот тридцать девять очей!!!».

Элегантная самарская буфетчица расползается в обрюзгшую базарную Зойку. Жену прапорщика из транспортного парка. Буфетчицу солдатского кафе из почти забытого мной учебного батальона. Вот Зойка уже свирепо пузырит свои зенки, чтобы злобно завизжать: «Нет сдачи!! Следующий!», но я вынимаю письмо, и Зойка испаряется.

«Здравствуй, дорогой наш внучок и сынуля!!!.. Как тебе там?.. Как вас там кормят… не болеете ли… Ты пишешь, что тебе там хорошо, но пойми… Вчера передавали о совместных японо-американских маневрах… Почему долго нет писем?.. В газетах пишут о страшных тайфунах над Хоккайдо…».

Милые мама и бабушка, хорошо еще, что в газетах пока не пишут про «ужасы дедовщины»!

Ну что я могу вам написать? О чем? О затравленном нарушителе границы? А если письмо попадет в особый отдел… О дембельской цепочке? Глупо. О том, что стволы наших орудий, хоть и повернуты в сторону Японии, но забиты песком и прочим мусором? О зажигалке Никотина? О Мамеде, что за баней стирает олимпийку Добряка? О том, что прапор своровал у нас ящик мыла, и мы вторую субботу тремся лишь мокрыми мочалками? О том, что наша единственная связь с большой землей – тягач – сломался, и мы, выкурив последние запасы папирос, курим чай и сушеные листья бамбука…

Я вырываю двойной лист из тетради по политзанятиям и, как и во всех предыдущих письмах, пишу про природу.

Пишу про яркое южное солнце, которое красит снежные вершины далеких гор в розово-фиолетовое, про роскошный субтропический лес провитый лианами, про черных бабочек размером с ладонь, про искрящиеся прозрачные волны теплого моря. И, естественно, про то, что жив и здоров, а на обеденных столах у нас стоят бачки с жареной горбушей и алюминиевые миски с красной икрой.

Про то, что кроме рыбы и икры у нас ничего, даже хлеба, нет, я не пишу. Иначе, придется писать и про сломанный тягач, который отвезет в полк это и шесть предыдущих моих писем, сразу же после ремонта.

А тягач когда-нибудь обязательно отремонтируют.

 

© Copyright: Олег Айдаров, 2012

Регистрационный номер №0084299

от 14 октября 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0084299 выдан для произведения:

…И снова океан, раздавленный тяжелым хмурым небом, лежит неподвижно. Бескрайняя холодная равнина. Ни птиц, ни кораблей. Все мертво. Только холодный мокрый ветер рывками утягивает свое озябшее тело в серый океан.

Небо опускается все ниже и ниже. Вот уже набрякшие тучи задевают плоть океана клочьями своих рыхлых, провисающих грив. Небо пластами стекает к туманному горизонту. Еще один пласт неба… еще один… еще… Слоями, чешуей, старой кожей тучи стягиваются с неба.

Вот уже смутно проявляется холодный эллипс заходящего солнца.

Горизонт оскаливается островерхими горами. Океан сужается до пролива.

-         Ё-ё-ёй, банда! Кто хочет ловить нарушителя?!

Казарма взрывается: скрипят двухъярусные койки, по деревянному полу стучат голые пятки, на лицах радостное возбуждение:

-         Японец? Наш?

-         Наш. Какой-то шизик: хочет плыть в Японию на надувной лодке!

Казарма трясется от хохота: до Хоккайдо – тридцать километров холодного осеннего моря.

-                Погранзаставу подняли «в ружье»! Погранцы сообщили нам! Нужно десять человек! Желающие есть?!

Желающие есть. Меня среди них нет.

Желающие получают один автомат с двумя магазинами и уходят.

Я снова смотрю в окно. Тучи оплавились в лучах закатного солнца и стекли за японские горы. Пролив поблескивает робкими солнечными зайчиками. Шероховатую гладь воды режут редкие полосы зеленого и голубого. На другой стороне пролива зеленеют подножья высоких гор с заснеженными вершинами. Мягкий розовый луч скользит по воде солнечной дорожкой.

Еще один день. Из семисот тридцати.

Выхожу из казармы. Прохладный вечерний воздух обволакивает запахами моря и травы, хвои и пучки. Все тихо. Все спокойно. Лишь мелкие прибрежные волны с легким шелестом накатываются на берег и растворяются в песке.

Наш маленький мирок затерялся в тесном полукольце сопок, что крутыми склонами уходят в воды пролива. Одна треть населения этого мирка ушла за нарушителем государственной границы СССР: какое никакое, а разнообразие, да и дома будет о чем рассказать. Оставшиеся две трети занимаются своими делами: деды и фазаны режутся в карты, курят или спят; молодежь работает на кухне, в дизельной и «стирается на полах»; чмыри выполняют особые поручения: стирают дедовские носки, олимпийки и хэбушки или вместе с молодыми драят пол.

Вынимаю из кармана маленький станок из четырех спичек связанных черной леской, швейную иголку и пакетик с пучками разноцветной лески. Выдергивая из пучков по волоску, плету цепочку. Особый дембельский шик -–уехать домой с плетеной цепочкой из семисот тридцати звеньев. Десять звеньев красного цвета, десять зеленого, десять черного, десять желтого… Японская леска бывает каких угодно цветов. Красиво, когда разного цвета, да и считать десятками удобнее.

Вчера у меня было триста шестьдесят звеньев. Сегодня еще штук двадцать сплету. Особенно не тороплюсь: до дембеля еще год. Не год, правда, а меньше – месяцев десять. Но такая уж традиция: до приказа министра обороны об увольнении из нее отслуживших и призыве в нее молодежи, я отслужил год, а после приказа – уже полтора года. Счет идет сразу на полугодия, месяцы здесь не в счет.

Эта традиция одинакова для всех: и только что призванный, и отслуживший три или четыре месяца, считаются самым молодым призывом, одинаково зовутся «духами», и на вопрос: «Сколько отслужил, сынок?», обязаны бодро отчеканить: «Только что с корабля, б… буду!». На материке «духи» отвечают: «Только что с поезда, б… буду!».

Самых старых традиция тоже касается: двадцать пятого сентября, то есть за день до приказа, дед еще дед, и отслужил он полтора года, а двадцать шестого, после церемонии «празднования Приказа Министра Обороны», дед становится дембелем, и за плечами  него, соответственно, уже два года.

Подняв голову, замечаю на песчаном отливе нашу «группу захвата». Вылинявшие от частых стирок и жаркого солнца хэбушки с черными погонами почти сливаются с желтизной пляжа. Запыленные сапоги вязнут в сухом песке. Один из «захватчиков» нагибается и что-то поднимает. Остальные медленно окружают его. Что-то нашел.

Волны часто выносят на наш берег обрывки японских тралов из цветной лески, очень прочные капроновые рыбацкие сети со стеклянными поплавками и фосфорными приманками для глубоководных рыб или для ночного лова, авторучки, одноразовые зажигалки, серебристые и золотистые кепки с эмблемами фирм и прочие «подарки Японии».

Найти и выслать домой японский «кепон» или пластиковый бочонок-термос из-под пива «Саппоро» - верх удачи.

Офицеры за такие находки наказывают, но не очень строго: конфискуют в свою пользу, и все. Сам ротный любит перед строем прикурить «беломорину» от японской пьезозажигалки.

Однажды на нашу «точку» приехал командир полка и полчаса «дрочил» толпу за «преклонение перед капитализмом»: «Японцы выбрасывают, а советские солдаты подбирают… Позор, товарищи мудаки!». Потом нас отправили работать на сопку, где расположена огневая позиция. И сверху было хорошо видно, как подполковник отправился на своем уазике по отливу, как только что материвший нас верзила в офицерских погонах выходит из машины и вдвоем с сержантом-водителем набивает уазик «подарками Японии».

Два десятка сапог загрохотали по скрипучей рулежке плаца.

-         Ну что, поймали?

-         Поймали, да только не мы, а погранцы.

-         Что нашел, Никотин?

-         Зажигалку.

-         Засвети.

Обыкновенная одноразовая зажигалка из зеленой прозрачной пластмассы. Стертый кремень. Ржавый верх. В зелено колбе плещется немного сжиженного газа.

-         Заменю верх, вставлю кремень и в полку загоню, - поясняет Никотин.

Я киваю. На прошлой неделе наши пацаны такую же зажигалку где-то обменяли на гитару. Зажигалки, леска и прочая дребедень – на острове вроде валюты. Все это охотно берут и гражданские, и солдаты, и офицеры. Гражданские из лески плетут прочные и красивые сумки и продают редким туристам, солдатам нужно рисануться на гражданке, а офицеры и прапорщики продают это по своим каналам на материке.

Однажды, в полку, за квадратный метр оранжевого трала нам полный тягач загрузили белым хлебом. За минуту до вручения японского подарка, старшая по пекарне гражданская женщина из вольнонаемных с совершенно искренним сочувствием объясняла нам, что «хлеба нету, и не скоро будет».

Я понимающе киваю: десяток таких зажигалок, и Никотин едет домой в новенькой парадке с полным комплектом лакированных значков солдатской доблести: «Воин-спортсмен», «Специалист 1 класса», «Отличник Советской Армии», плюс комсомольский значок с «закруткой», как у ордена.

Толпа заваливает в казарму.

Через несколько минут на плац вылетает один из чмырей. Правая щека «морально опущенного» горит румянцем от оплеухи. В руках – чужие сапоги, сапожная щетка и тюбик с черным кремом. Чмырь со злостью что-то бурчит себе под нос. Я улавливаю лишь бедную рифму – «сиктым - Никотин». Ясно – Никотин заставил чмыря привести свои сапоги в порядок.

Захожу в казарму. В углу, на моей и соседней койках, пацаны дуются в «джокер». Прохожу к тумбочке, достаю пачку писем и иду в ленкомнату.

Сев за стол, долго разглядываю маленькую картинку на конверте: ЦУМ «Самара».

… Вот я вхожу в универмаг. Сбоку обдает волна теплого воздуха: защита магазина от зимнего морозца. Заворачиваю налево. Прохожу мимо прилавков с газировкой и тортами. А вот в закутке и кафетерий. Сейчас я возьму кофейный напиток «Утро» за одиннадцать копеек и три булочки по три копейки. Пообедав, вернусь с большой перемены в техникум, отсижу последнюю пару, а потом поеду на электричке домой. В электричке я со своими постоянными попутчиками из поселка Керамика буду играть в карты…

Я уже протягиваю буфетчице двадцать копеек, как вдруг из «картежного» угла доносится восторженный рев громилы Юрика: «Ва!!! Я рекордсмен!!! Восемьсот тридцать девять очей!!!».

Элегантная самарская буфетчица расползается в обрюзгшую базарную Зойку. Жену прапорщика из транспортного парка. Буфетчицу солдатского кафе из почти забытого мной учебного батальона. Вот Зойка уже свирепо пузырит свои зенки, чтобы злобно завизжать: «Нет сдачи!! Следующий!», но я вынимаю письмо, и Зойка испаряется.

«Здравствуй, дорогой наш внучок и сынуля!!!.. Как тебе там?.. Как вас там кормят… не болеете ли… Ты пишешь, что тебе там хорошо, но пойми… Вчера передавали о совместных японо-американских маневрах… Почему долго нет писем?.. В газетах пишут о страшных тайфунах над Хоккайдо…».

Милые мама и бабушка, хорошо еще, что в газетах пока не пишут про «ужасы дедовщины»!

Ну что я могу вам написать? О чем? О затравленном нарушителе границы? А если письмо попадет в особый отдел… О дембельской цепочке? Глупо. О том, что стволы наших орудий, хоть и повернуты в сторону Японии, но забиты песком и прочим мусором? О зажигалке Никотина? О Мамеде, что за баней стирает олимпийку Добряка? О том, что прапор своровал у нас ящик мыла, и мы вторую субботу тремся лишь мокрыми мочалками? О том, что наша единственная связь с большой землей – тягач – сломался, и мы, выкурив последние запасы папирос, курим чай и сушеные листья бамбука…

Я вырываю двойной лист из тетради по политзанятиям и, как и во всех предыдущих письмах, пишу про природу.

Пишу про яркое южное солнце, которое красит снежные вершины далеких гор в розово-фиолетовое, про роскошный субтропический лес провитый лианами, про черных бабочек размером с ладонь, про искрящиеся прозрачные волны теплого моря. И, естественно, про то, что жив и здоров, а на обеденных столах у нас стоят бачки с жареной горбушей и алюминиевые миски с красной икрой.

Про то, что кроме рыбы и икры у нас ничего, даже хлеба, нет, я не пишу. Иначе, придется писать и про сломанный тягач, который отвезет в полк это и шесть предыдущих моих писем, сразу же после ремонта.

А тягач когда-нибудь обязательно отремонтируют.

Рейтинг: +2 287 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
109
105
101
88
85
84
84
80
80
79
78
76
75
73
73
68
66
66
65
Кукла колдуна 9 июля 2017 (Demen Keaper)
61
59
58
58
57
57
57
55
53
52
43