ПЕТРОВИЧ

14 июня 2012 - Лариса Тарасова
article55738.jpg

                       

                        Петрович родился рыжим.

                        При появлении на свет он получил горячий, почти огненный внешний вид при темных, похожих на пережаренные каштаны, глазах и вертикальную складку меж бровей, придававшую ему вид сосредоточенный и умный. Он не хмурил брови, нет, просто таким уродился. Даже, когда он был совсем маленьким, его называли только так: «Петрович», - вежливо и учтиво. Был он чистых немецких кровей и по паспорту читался так: Пьер Текила Бонапартиус II, то есть родила его Текила, а поспособствовал этому папа Бонапартиус II. А еще он был флегмой и сопел.    

 

                        Петрович сразу же стал идолом семьи. Он позволял делать с собой, что угодно: его брали на руки, тормошили, переворачивали, ставили на передние лапы вниз головой и таким макаром просили шагать. Его носили на шее вместо горжетки, или подмышкой - в висячем состоянии, поддерживая за передние лапы. Последнее ему нравилось особенно, потому что позволяло к тому ж еще и раскачивать туловище, задние лапы и тонкий хвост. Он и раскачивался, вися длинной, безвольной, упитанной сарделькой, и при этом сопел от удовольствия.

 

 

                        Став кумиром, Петрович не зазнался, не заважничал, как был душкой, так и остался. При гостях вел себя скромно, не навязывал свое общество, не крутился у ног, выпрашивая сахарную косточку, не лез на колени, постукивая по полу твердым хвостом, не заглядывал умильно в глаза, вызывая к себе внимание. Нет, он лежал себе тихохонько в просторной корзине и невозмутимо поглядывал по сторонам, наблюдая за порядком: этакий воспитанный пай-мальчик-такса рыжей масти с каштановыми глазами и строгим взглядом на собачью жизнь. Жил себе, жил, как говорится, не тужил, пока однажды….

  

 

                        Когда Петровичу исполнилось два года, в доме появилась Цыпа, кошка, грязная, хромая, голодная и чудовищно наглая. Цыпу отмыли, больную лапку обработали разными средствами и поместили в лубок, повязали ей на шейку специальный  ошейник от блох и, конечно, накормили всем вкусным, что нашлось в доме. Стала Цыпа сытая, чистая, пушистая. Ее серо-белая, похожая на песцовую, шерстка заблестела, черные усы воинственным торчком устремились в разные стороны, надорванное ушко спряталось в густой шерсти и не вызывало недоуменных вопросов. Она с утра до позднего вечера умывалась, чтобы казаться еще чище, еще неотразимее. А люди думали, что она гостей намывает. И оказалась Цыпа больше Петровича и в длину, и в ширину, и даже в высоту!

 

   

                        Вся налаженная, спокойная собачья жизнь Петровича странным образом изменилась. Его уже не носили, как прежде, на шее, не переворачивали, не тормошили. Его по-прежнему вкусно кормили, всегда возле его миски лежала косточка с двумя сладкими кругляшами на концах, его вовремя выводили на прогулку, но! Но теперь их обоих, и Петровича, и эту самую Цыпу постоянно измеряли! В дело шло все, что оказывалось под рукой: линейка, рулетка, портняжная сантиметровая лента, книга, мужской галстук, прутик, бумажная салфетка, туалетная бумага – все! Их измеряли тюбиком с губной помадой, карандашом, фломастером. Их измеряли в горизонтальном положении и в вертикальном, с хвостом и без хвоста, от кончиков усов и от носа. И спорили, спорили, спорили. О чем спорили? Как - о чем? О размерах! О размерах и спорили! И восхищались теперь не Петровичем, какой он душка, а – Цыпой, какая она большая!

 

 

                        К такому жизненному повороту Петрович не был готов. Он заскучал, спрятался за корзинкой и перестал сопеть. А Цыпа, эта наглая Цыпа, только того и дожидалась: она влезла в корзинку, долго шипела на него, потом разлеглась там и стала жить! Но что больше всего обидело Петровича, так это то, что никто не прогнал кошку из его корзинки, никто! Как будто, так и надо было, чтобы какая-то уличная, невоспитанная Цыпа за здорово живешь испортила всю его привычную собачью жизнь! И Петрович ушел жить под ванну. Сделал он это негромко, без скандала, без лишнего шума, не дрался, не кусался, протиснулся в приоткрытую дверь ванной комнаты, забрался за ванну и затаился. Ушел! По-английски, не прощаясь.

 

 

                        Хватились Петровича только вечером.

                        По утрам-то собачку выводил на улицу Хромуша, дворник. Он поднимался на третий этаж, забирал двух собак, Петровича и Фрекен Бок, меланхоличную, полусонную девочку породы бассет-хаунд из квартиры напротив, и уводил их на собачью площадку. Через сорок минут приводил, получал из рук хозяев по двадцать рублей, совал в карман тулупа, если дело было  зимой, или в карман объемных штанов, которые он называл шкерами, и уходил домой.

 

 

                        По вечерам же собак выгуливали сами хозяева: Петровича выводил на прогулку дед Альберт Викторович, а Фрекен Бок –  баба Степа. И они вчетвером гуляли. Дед Альберт Викторович рассказывал о Древнем Египте, о саркофагах и мумиях, о способах бальзамирования, о древних цивилизациях, на что баба Степа плевалась и резко переводила разговор на сено для коровы, которая осталась без нее в деревне, на отел, на сноху-неумеху, на плохую картошку, «склизь и склизь», которая продается в городе, и другие важные вещи. Собачки, выполнив то, что им было положено, дружно укладывались неподалеку, дремали  и терпеливо дожидались, когда Альберт Викторович и баба Степа выгуляются.  

 

                         Итак, хватились Петровича лишь вечером, когда дед, добавив последний штрих к своей импозантной внешности, уже собирался открывать дверь.

  

                     -  Петрович, - позвал он, - ты где? Пойдем-ка, гульнем. Петрови-ич! А где Петрович? – Раздраженно вопросил дед, постукивая поводком о колено, - я опаздываю.

                      -  Алик, ты долго еще прохлаждаться будешь? – Громко позвала с лестничной площадки баба Степа, - а то мы пошли.       

                     -  Сейчас, сейчас, Степанида Егоровна, одну минутку, - засуетился дед. Он заглянул за шкаф, - где Петрович? Еще раз спрашиваю! 

 

 

                        Тогда-то и обнаружилось, что собака бесследно исчезла. Возле ее миски  лежала нетронутая сахарная кость, а в корзине возлежала довольная Цыпа. Она сонно посмотрела на собравшихся в прихожей домочадцев, потом поднялась на лапы и потянулась, выгнув спину.

 

                     -  А «эта» что тут делает? – Строго поинтересовался Папа и с тем же вопросом обратился к кошке: - ты что тут делаешь? А ну брысь! Брысь!

                     -  В самом деле, где же Петрович? Не съела же она его, - с подозрением взглянув на Цыпу, произнесла Мама.

                     -  Ой, мамочки! – испуганно произнесла Даша.

                     -  Дверь никто не держал открытой? Точно нет? – Папа продолжал вести расследование, - значит, он в доме. Всем искать!

 

 

                        Стали искать. Заглянули под мебель, в шкафы, проверили все сапоги, папины охотничьи унты, где в детстве любил прятаться Петрович, даже в ботинки заглянули – нет! Выдвинули ящики комода, обследовали все тайные пространства за шторами, под батареями, под музыкальным инструментом, заглянули, на всякий случай, в холодильник. Поиски оказались безуспешными. Петрович пропал. Даша плакала. Петя, от греха подальше, спрятал школьный дневник с двойкой по географии в корзину для белья. У мамы подгорела каша. Папа оделся и ушел к дворнику Хромуше. Дед Альберт Викторович ушел к бабе Степе за советом. В доме воцарилась тревожная тишина.

 

 

                      Минут через сорок вернулся хмурый Папа. Он сообщил, что Петрович на улицу не выходил. Точно. Потому что дворник весь день работал во дворе и заметил бы его. Спустя полчаса, вернулся и дед.

 

                 -  Степанида Егоровна сказала, что нечего беспокоиться, - угрюмо проговорил он.

                    Домашние посмотрели на деда с недоумением и скрытым укором.

                 -  Она сказала, что он в доме у кого-то. Когда проголодается, тогда и придет.

                 -  Да сейчас-то он где? – Нервно сжимая руки, громко спросила Мама, - где он сейчас! Скоро ночь! А Степанида Егоровна…, Степанида Егоровна…!

                 -  Давайте еще раз смотреть, - мрачно предложил Папа и открыл дверь в туалет, - здесь тоже нет никого. В ванной, в ванной проверяли?

                -  Конечно! Нет там никого! Я даже за корзиной с бельем смотрела.

                -  А в корзине?

                -  Ой, - Мама открыла дверь ванной комнаты и стала осторожно перебирать белье руками, приговаривая: - Петрович, Петруня, Петрусик! Нет его тут. Петя! Почему твой дневник в корзине лежит?

               -  Не знаю, - Петя пожал плечами, - свалился, может.

               -  Откуда? – Папа взял в руки дневник и рассеянно стал листать страницы, - откуда, спрашиваю, свалился? Ааа, все понятно, - он закрыл дневник и протянул сыну.

              -  Пап…

              -  Потом, Петр, это – потом. Давай думай, думай, ду-май!

              -  А – под ванной? – Дед приподнял шторку и забросил ее в ванну, - ну-ка, Петя, глянь.

             -  Да там экран от стены и почти до стены, он там и не пролезет.

              - Нда. Что же делать? – Дед оглядел домочадцев и неожиданно предложил: - можно у соседей поспрашивать. Хотя давно бы уже прибежали и сказали, если бы….

              -  Давайте, давайте, у соседей! – Даша утерла покрасневшие глаза и первой выскочила на лестничную площадку, - я к Светке сбегаю, она всегда с ним играет, - крикнула она уже  из подъезда.

             -  Может быть, к Зиновьевым позвонить? – Неуверенно предложила Мама.

 

 

                Зиновьевы, работники местного цирка, давно просили в свой номер Петровича: молод, умен, сообразителен, то есть обучаем. Они даже брали его с собой на арену однажды.

 

              -  Надо проверить всех, - решительно проговорил Папа, - я – наверх к Яношу. Ну, и вы идите к кому-нибудь.

 

                Мама отправилась вниз к Зиновьевым, Петя – к приятелю этажом выше, а дед позвонил в дверь напротив. Открыла баба Степа.

              -  Ну? Явился, что ли? – Спросила она и заглянула за спиной соседа на пол, - нет? Не пришел?

              -  Я же вам говорил, Степанида Егоровна, - развел руками Альберт Викторович.

              -  Да! – Махнула она рукой, отвернулась и через минуту вывела полусонную собаку, - как дети, чисто! Ищи, Фрося, ищи! (Баба Степа часто вредничала и в такое время называла Фрекен Бок Фросей, а то и – Фроськой, зависело это от степени ее недовольства снохой, внуками, соседями, миром) Ищи кавалера своего, ищи! Петрович, Петрович!

 

 

                  Собака подняла морду, сонно моргнула, подумала, глянула на деда выразительным, почти человечьим взглядом, еще моргнула и вперевалку, мягко переставляя толстые лапы с пухлыми перепялинками, направилась к двери напротив.

  

              -  Фроська! – Потянула ее за поводок баба Степа, - на улицу, гулять! Ищи, ищи! – и стала первой спускаться по ступенькам.

                 Но собака упиралась и медленно продвигалась по направлению к соседской квартире.

              - Это она по старой памяти, - махнула рукой баба Степа, - пусть посмотрит, принюхается, а потом пойдем искать. А то сидят, как камни, ни туда, ни сюда!

             -  Ну, почему «сидят», - недовольно возразил дед, - мы к соседям пошли.

             -  Ага, найдут вам соседи! Как же! Фрося, идем! – Но собака переступила порог квартиры, наклонила голову, постояла, глянула в сторону пустой корзины, еще постояла  и неожиданно резво потянула за угол в коридор. Там остановилась возле двери в ванную комнату, постояла, упираясь, и улеглась на пол.

              -  Этого еще не хватало! – Возмутилась баба Степа.

              -  Что там у вас? – Поинтересовался вернувшийся от соседей Папа, - у Яноша его нет.

              -  У Зиновьевых – тоже, - Мама с расстроенным видом вошла в прихожую и тут увидела бабу Степу, - Степанида Егоровна? Что? Что? – Она с надеждой посмотрела на соседку.

              -  Что, что, - ищем!

              -  Мы со Светкой написали объявление, - вбежала заплаканная Даша, - вот, смотрите, три штуки. Петька, идем расклеивать, - позвала она брата.

              -  Покажи-ка, - Папа взял три тетрадных листка в линейку и прочитал: «Пропал Петрович из сорок второй квартиры. Большое вознаграждение. Рыжий. С коричневым галстуком. Ласковый. Добрый. Нежный. Доверчивый. Любимый. Плачем. Даша». Ага. Даша, «плачем» убери, и идите с Петей на три подъезда расклейте.

 

 

                   Даша с Петей сказали «Ага» и, забыв убрать «плачем», побежали клеить объявления.

              -  Ну, вот, зашевелились, а то…, - раздраженно протянула баба Степа, - и мы пойдем. Фрося, гулять! Ищи, Фрося, ищи! – И она с силой потянула за поводок. Но та и с места не сдвинулась, и головой не шевельнула.             

              -  Степанида Егоровна, - нерешительно вступил дед, - Степанида Егоровна, собаке следует одну команду подавать, а вы – две.

              -  Спросить я забыла, как мне с собакой разговаривать! – Всплеснула руками соседка, - ты, Алик, уж помолчал бы! Проворонил собачку, а еще советы подает! Спасибо бы сказал, что мы помогаем. А то сидят, как камни, а Петрович, бедный, один где-то по темным улицам шкандыбает! Маленький, его прохожие пинают, машины гудят! - Она резко провела по глазам, хлюпнула носом и потянула за поводок.

                  -  Степанида Егоровна! – Возмутился Дед, - позвольте, позвольте! Я не виноват! Я весь день с газетой дома просидел, я статью правил, я не выходил и дверь не открывал.

                  -   Степанида Егоровна, спасибо вам за сочувствие, - решительно произнес Папа, - давайте все же попытаемся поискать Петровича с помощью вашей собачки.

                  -  Тогда поднимайте ее сами! Она не сдвигается с места, как прилипла.

                  -  Так она – что, сама сюда пришла?

                  -  Ну, да.

                  -  Хм. А ну-ка, - он приоткрыл дверь ванной комнаты.

  

 

Собака живо перевалилась на один бок, на другой, всунула голову в образовавшуюся щель – дверь раскрылась, и собака вошла. Там она бесцеремонно подвигала лапой у края экрана, закрывавшего низ ванны. Часть мягкого экрана вдавилась внутрь, появилось отверстие, она в то отверстие попыталась влезть, экран вышел из рамок и накрыл ее. Фрекен Бок сие обстоятельство ничуть не смутило. Она просунула большую голову с задней стороны у стены и осталась в таком положении, а из-под ванны донеслось негромкое поскуливание!

 

                    -  Ти-хо! – Папа поднял палец, прислушался и облегченно махнул рукой: - дома он, за ванну забрался. Отбой!

 

 

                         Что тут началось!

                         Мама начала плакать, за ней - и баба Степа. Прибежали Петя с Дашей. Петя на радостях раза три пообещал исправить двойку по географии на пятерку, Даша визжала, прыгала и всех целовала! Папа улыбался. Дед разводил руками: «Ну, что я вам говорил! Не открывал я дверь!» Постепенно все успокоились и стали благодарить бабу Степу. Она очень смутилась, замахала руками и быстро ушла домой, наказав привести собаку потом, когда в ней не будет надобности. «Надобность» отпала лишь на другой день, когда удалось «уговорить» Петровича выбраться на свет. А всю ночь они так и пролежали дружно в ванной комнате. Умывались домочадцы на кухне, там же и зубы чистили, чтобы шум воды не пугал Петровича. И только утром, заслышав команду «Гулять!», он показался из своего убежища. «Парочку» выдали на руки дворнику, и он увел их на собачью площадку.

 

 

                        

Послесловие.

Причину странного побега Петровича обсуждали несколько дней. Консультировались и у ветеринара, к которому возили собачку. Предположения высказывались самые разные: от вязки до заболевания. Но с вязкой у песика было все в порядке, а заболевания не обнаружили. Вот только на свое прежнее место Петрович не ложился. После прогулки на улице или по дому он забирался под банкетку в прихожей, там и спал, хотя кошку к его корзине больше не подпускали. Ему купили другую корзину, поставили ее на место старой, сменили попонку, но он все равно оставался под банкеткой. Самой догадливой оказалась баба Степа, которая предложила кошку забрать в деревню: «У меня мыши по дому табуном гуляют, пусть развлекается, а не пристает к воспитанным собачкам! Заберу ее, а вы корзинку-то на прежнее его место и поставьте. Вот увидите». Мы и увидели, что она была права. А Цыпа уехала в деревню.

  

 

От автора.

Уже скоро полгода, как Петровича нет. Этот рассказ был написан давно. Я его опубликовала в память о нем. Другого собачьего друга я уже никогда не смогу завести, - в душе живет он один.         

             

     

              

                

                     

                              

                         

                         

 

                        

                       

 

© Copyright: Лариса Тарасова, 2012

Регистрационный номер №0055738

от 14 июня 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0055738 выдан для произведения:

                       

                        Петрович родился рыжим.

                        При появлении на свет он получил горячий, почти огненный внешний вид при темных, похожих на пережаренные каштаны, глазах и вертикальную складку меж бровей, придававшую ему вид сосредоточенный и умный. Он не хмурил брови, нет, просто таким уродился. Даже, когда он был совсем маленьким, его называли только так: «Петрович», - вежливо и учтиво. Был он чистых немецких кровей и по паспорту читался так: Пьер Текила Бонапартиус II, то есть родила его Текила, а поспособствовал этому папа Бонапартиус II. А еще он был флегмой и сопел.    

 

                        Петрович сразу же стал идолом семьи. Он позволял делать с собой, что угодно: его брали на руки, тормошили, переворачивали, ставили на передние лапы вниз головой и таким макаром просили шагать. Его носили на шее вместо горжетки, или подмышкой - в висячем состоянии, поддерживая за передние лапы. Последнее ему нравилось особенно, потому что позволяло к тому ж еще и раскачивать туловище, задние лапы и тонкий хвост. Он и раскачивался, вися длинной, безвольной, упитанной сарделькой, и при этом сопел от удовольствия.

 

 

                        Став кумиром, Петрович не зазнался, не заважничал, как был душкой, так и остался. При гостях вел себя скромно, не навязывал свое общество, не крутился у ног, выпрашивая сахарную косточку, не лез на колени, постукивая по полу твердым хвостом, не заглядывал умильно в глаза, вызывая к себе внимание. Нет, он лежал себе тихохонько в просторной корзине и невозмутимо поглядывал по сторонам, наблюдая за порядком: этакий воспитанный пай-мальчик-такса рыжей масти с каштановыми глазами и строгим взглядом на собачью жизнь. Жил себе, жил, как говорится, не тужил, пока однажды….

  

 

                        Когда Петровичу исполнилось два года, в доме появилась Цыпа, кошка, грязная, хромая, голодная и чудовищно наглая. Цыпу отмыли, больную лапку обработали разными средствами и поместили в лубок, повязали ей на шейку специальный  ошейник от блох и, конечно, накормили всем вкусным, что нашлось в доме. Стала Цыпа сытая, чистая, пушистая. Ее серо-белая, похожая на песцовую, шерстка заблестела, черные усы воинственным торчком устремились в разные стороны, надорванное ушко спряталось в густой шерсти и не вызывало недоуменных вопросов. Она с утра до позднего вечера умывалась, чтобы казаться еще чище, еще неотразимее. А люди думали, что она гостей намывает. И оказалась Цыпа больше Петровича и в длину, и в ширину, и даже в высоту!

 

   

                        Вся налаженная, спокойная собачья жизнь Петровича странным образом изменилась. Его уже не носили, как прежде, на шее, не переворачивали, не тормошили. Его по-прежнему вкусно кормили, всегда возле его миски лежала косточка с двумя сладкими кругляшами на концах, его вовремя выводили на прогулку, но! Но теперь их обоих, и Петровича, и эту самую Цыпу постоянно измеряли! В дело шло все, что оказывалось под рукой: линейка, рулетка, портняжная сантиметровая лента, книга, мужской галстук, прутик, бумажная салфетка, туалетная бумага – все! Их измеряли тюбиком с губной помадой, карандашом, фломастером. Их измеряли в горизонтальном положении и в вертикальном, с хвостом и без хвоста, от кончиков усов и от носа. И спорили, спорили, спорили. О чем спорили? Как - о чем? О размерах! О размерах и спорили! И восхищались теперь не Петровичем, какой он душка, а – Цыпой, какая она большая!

 

 

                        К такому жизненному повороту Петрович не был готов. Он заскучал, спрятался за корзинкой и перестал сопеть. А Цыпа, эта наглая Цыпа, только того и дожидалась: она влезла в корзинку, долго шипела на него, потом разлеглась там и стала жить! Но что больше всего обидело Петровича, так это то, что никто не прогнал кошку из его корзинки, никто! Как будто, так и надо было, чтобы какая-то уличная, невоспитанная Цыпа за здорово живешь испортила всю его привычную собачью жизнь! И Петрович ушел жить под ванну. Сделал он это негромко, без скандала, без лишнего шума, не дрался, не кусался, протиснулся в приоткрытую дверь ванной комнаты, забрался за ванну и затаился. Ушел! По-английски, не прощаясь.

 

 

                        Хватились Петровича только вечером.

                        По утрам-то собачку выводил на улицу Хромуша, дворник. Он поднимался на третий этаж, забирал двух собак, Петровича и Фрекен Бок, меланхоличную, полусонную девочку породы бассет-хаунд из квартиры напротив, и уводил их на собачью площадку. Через сорок минут приводил, получал из рук хозяев по двадцать рублей, совал в карман тулупа, если дело было  зимой, или в карман объемных штанов, которые он называл шкерами, и уходил домой.

 

 

                        По вечерам же собак выгуливали сами хозяева: Петровича выводил на прогулку дед Альберт Викторович, а Фрекен Бок –  баба Степа. И они вчетвером гуляли. Дед Альберт Викторович рассказывал о Древнем Египте, о саркофагах и мумиях, о способах бальзамирования, о древних цивилизациях, на что баба Степа плевалась и резко переводила разговор на сено для коровы, которая осталась без нее в деревне, на отел, на сноху-неумеху, на плохую картошку, «склизь и склизь», которая продается в городе, и другие важные вещи. Собачки, выполнив то, что им было положено, дружно укладывались неподалеку, дремали  и терпеливо дожидались, когда Альберт Викторович и баба Степа выгуляются.  

 

                         Итак, хватились Петровича лишь вечером, когда дед, добавив последний штрих к своей импозантной внешности, уже собирался открывать дверь.

  

                     -  Петрович, - позвал он, - ты где? Пойдем-ка, гульнем. Петрови-ич! А где Петрович? – Раздраженно вопросил дед, постукивая поводком о колено, - я опаздываю.

                      -  Алик, ты долго еще прохлаждаться будешь? – Громко позвала с лестничной площадки баба Степа, - а то мы пошли.       

                     -  Сейчас, сейчас, Степанида Егоровна, одну минутку, - засуетился дед. Он заглянул за шкаф, - где Петрович? Еще раз спрашиваю! 

 

 

                        Тогда-то и обнаружилось, что собака бесследно исчезла. Возле ее миски  лежала нетронутая сахарная кость, а в корзине возлежала довольная Цыпа. Она сонно посмотрела на собравшихся в прихожей домочадцев, потом поднялась на лапы и потянулась, выгнув спину.

 

                     -  А «эта» что тут делает? – Строго поинтересовался Папа и с тем же вопросом обратился к кошке: - ты что тут делаешь? А ну брысь! Брысь!

                     -  В самом деле, где же Петрович? Не съела же она его, - с подозрением взглянув на Цыпу, произнесла Мама.

                     -  Ой, мамочки! – испуганно произнесла Даша.

                     -  Дверь никто не держал открытой? Точно нет? – Папа продолжал вести расследование, - значит, он в доме. Всем искать!

 

 

                        Стали искать. Заглянули под мебель, в шкафы, проверили все сапоги, папины охотничьи унты, где в детстве любил прятаться Петрович, даже в ботинки заглянули – нет! Выдвинули ящики комода, обследовали все тайные пространства за шторами, под батареями, под музыкальным инструментом, заглянули, на всякий случай, в холодильник. Поиски оказались безуспешными. Петрович пропал. Даша плакала. Петя, от греха подальше, спрятал школьный дневник с двойкой по географии в корзину для белья. У мамы подгорела каша. Папа оделся и ушел к дворнику Хромуше. Дед Альберт Викторович ушел к бабе Степе за советом. В доме воцарилась тревожная тишина.

 

 

                      Минут через сорок вернулся хмурый Папа. Он сообщил, что Петрович на улицу не выходил. Точно. Потому что дворник весь день работал во дворе и заметил бы его. Спустя полчаса, вернулся и дед.

 

                 -  Степанида Егоровна сказала, что нечего беспокоиться, - угрюмо проговорил он.

                    Домашние посмотрели на деда с недоумением и скрытым укором.

                 -  Она сказала, что он в доме у кого-то. Когда проголодается, тогда и придет.

                 -  Да сейчас-то он где? – Нервно сжимая руки, громко спросила Мама, - где он сейчас! Скоро ночь! А Степанида Егоровна…, Степанида Егоровна…!

                 -  Давайте еще раз смотреть, - мрачно предложил Папа и открыл дверь в туалет, - здесь тоже нет никого. В ванной, в ванной проверяли?

                -  Конечно! Нет там никого! Я даже за корзиной с бельем смотрела.

                -  А в корзине?

                -  Ой, - Мама открыла дверь ванной комнаты и стала осторожно перебирать белье руками, приговаривая: - Петрович, Петруня, Петрусик! Нет его тут. Петя! Почему твой дневник в корзине лежит?

               -  Не знаю, - Петя пожал плечами, - свалился, может.

               -  Откуда? – Папа взял в руки дневник и рассеянно стал листать страницы, - откуда, спрашиваю, свалился? Ааа, все понятно, - он закрыл дневник и протянул сыну.

              -  Пап…

              -  Потом, Петр, это – потом. Давай думай, думай, ду-май!

              -  А – под ванной? – Дед приподнял шторку и забросил ее в ванну, - ну-ка, Петя, глянь.

             -  Да там экран от стены и почти до стены, он там и не пролезет.

              - Нда. Что же делать? – Дед оглядел домочадцев и неожиданно предложил: - можно у соседей поспрашивать. Хотя давно бы уже прибежали и сказали, если бы….

              -  Давайте, давайте, у соседей! – Даша утерла покрасневшие глаза и первой выскочила на лестничную площадку, - я к Светке сбегаю, она всегда с ним играет, - крикнула она уже  из подъезда.

             -  Может быть, к Зиновьевым позвонить? – Неуверенно предложила Мама.

 

 

                Зиновьевы, работники местного цирка, давно просили в свой номер Петровича: молод, умен, сообразителен, то есть обучаем. Они даже брали его с собой на арену однажды.

 

              -  Надо проверить всех, - решительно проговорил Папа, - я – наверх к Яношу. Ну, и вы идите к кому-нибудь.

 

                Мама отправилась вниз к Зиновьевым, Петя – к приятелю этажом выше, а дед позвонил в дверь напротив. Открыла баба Степа.

              -  Ну? Явился, что ли? – Спросила она и заглянула за спиной соседа на пол, - нет? Не пришел?

              -  Я же вам говорил, Степанида Егоровна, - развел руками Альберт Викторович.

              -  Да! – Махнула она рукой, отвернулась и через минуту вывела полусонную собаку, - как дети, чисто! Ищи, Фрося, ищи! (Баба Степа часто вредничала и в такое время называла Фрекен Бок Фросей, а то и – Фроськой, зависело это от степени ее недовольства снохой, внуками, соседями, миром) Ищи кавалера своего, ищи! Петрович, Петрович!

 

 

                  Собака подняла морду, сонно моргнула, подумала, глянула на деда выразительным, почти человечьим взглядом, еще моргнула и вперевалку, мягко переставляя толстые лапы с пухлыми перепялинками, направилась к двери напротив.

  

              -  Фроська! – Потянула ее за поводок баба Степа, - на улицу, гулять! Ищи, ищи! – и стала первой спускаться по ступенькам.

                 Но собака упиралась и медленно продвигалась по направлению к соседской квартире.

              - Это она по старой памяти, - махнула рукой баба Степа, - пусть посмотрит, принюхается, а потом пойдем искать. А то сидят, как камни, ни туда, ни сюда!

             -  Ну, почему «сидят», - недовольно возразил дед, - мы к соседям пошли.

             -  Ага, найдут вам соседи! Как же! Фрося, идем! – Но собака переступила порог квартиры, наклонила голову, постояла, глянула в сторону пустой корзины, еще постояла  и неожиданно резво потянула за угол в коридор. Там остановилась возле двери в ванную комнату, постояла, упираясь, и улеглась на пол.

              -  Этого еще не хватало! – Возмутилась баба Степа.

              -  Что там у вас? – Поинтересовался вернувшийся от соседей Папа, - у Яноша его нет.

              -  У Зиновьевых – тоже, - Мама с расстроенным видом вошла в прихожую и тут увидела бабу Степу, - Степанида Егоровна? Что? Что? – Она с надеждой посмотрела на соседку.

              -  Что, что, - ищем!

              -  Мы со Светкой написали объявление, - вбежала заплаканная Даша, - вот, смотрите, три штуки. Петька, идем расклеивать, - позвала она брата.

              -  Покажи-ка, - Папа взял три тетрадных листка в линейку и прочитал: «Пропал Петрович из сорок второй квартиры. Большое вознаграждение. Рыжий. С коричневым галстуком. Ласковый. Добрый. Нежный. Доверчивый. Любимый. Плачем. Даша». Ага. Даша, «плачем» убери, и идите с Петей на три подъезда расклейте.

 

 

                   Даша с Петей сказали «Ага» и, забыв убрать «плачем», побежали клеить объявления.

              -  Ну, вот, зашевелились, а то…, - раздраженно протянула баба Степа, - и мы пойдем. Фрося, гулять! Ищи, Фрося, ищи! – И она с силой потянула за поводок. Но та и с места не сдвинулась, и головой не шевельнула.             

              -  Степанида Егоровна, - нерешительно вступил дед, - Степанида Егоровна, собаке следует одну команду подавать, а вы – две.

              -  Спросить я забыла, как мне с собакой разговаривать! – Всплеснула руками соседка, - ты, Алик, уж помолчал бы! Проворонил собачку, а еще советы подает! Спасибо бы сказал, что мы помогаем. А то сидят, как камни, а Петрович, бедный, один где-то по темным улицам шкандыбает! Маленький, его прохожие пинают, машины гудят! - Она резко провела по глазам, хлюпнула носом и потянула за поводок.

                  -  Степанида Егоровна! – Возмутился Дед, - позвольте, позвольте! Я не виноват! Я весь день с газетой дома просидел, я статью правил, я не выходил и дверь не открывал.

                  -   Степанида Егоровна, спасибо вам за сочувствие, - решительно произнес Папа, - давайте все же попытаемся поискать Петровича с помощью вашей собачки.

                  -  Тогда поднимайте ее сами! Она не сдвигается с места, как прилипла.

                  -  Так она – что, сама сюда пришла?

                  -  Ну, да.

                  -  Хм. А ну-ка, - он приоткрыл дверь ванной комнаты.

  

 

Собака живо перевалилась на один бок, на другой, всунула голову в образовавшуюся щель – дверь раскрылась, и собака вошла. Там она бесцеремонно подвигала лапой у края экрана, закрывавшего низ ванны. Часть мягкого экрана вдавилась внутрь, появилось отверстие, она в то отверстие попыталась влезть, экран вышел из рамок и накрыл ее. Фрекен Бок сие обстоятельство ничуть не смутило. Она просунула большую голову с задней стороны у стены и осталась в таком положении, а из-под ванны донеслось негромкое поскуливание!

 

                    -  Ти-хо! – Папа поднял палец, прислушался и облегченно махнул рукой: - дома он, за ванну забрался. Отбой!

 

 

                         Что тут началось!

                         Мама начала плакать, за ней - и баба Степа. Прибежали Петя с Дашей. Петя на радостях раза три пообещал исправить двойку по географии на пятерку, Даша визжала, прыгала и всех целовала! Папа улыбался. Дед разводил руками: «Ну, что я вам говорил! Не открывал я дверь!» Постепенно все успокоились и стали благодарить бабу Степу. Она очень смутилась, замахала руками и быстро ушла домой, наказав привести собаку потом, когда в ней не будет надобности. «Надобность» отпала лишь на другой день, когда удалось «уговорить» Петровича выбраться на свет. А всю ночь они так и пролежали дружно в ванной комнате. Умывались домочадцы на кухне, там же и зубы чистили, чтобы шум воды не пугал Петровича. И только утром, заслышав команду «Гулять!», он показался из своего убежища. «Парочку» выдали на руки дворнику, и он увел их на собачью площадку.

 

 

                        

Послесловие.

Причину странного побега Петровича обсуждали несколько дней. Консультировались и у ветеринара, к которому возили собачку. Предположения высказывались самые разные: от вязки до заболевания. Но с вязкой у песика было все в порядке, а заболевания не обнаружили. Вот только на свое прежнее место Петрович не ложился. После прогулки на улице или по дому он забирался под банкетку в прихожей, там и спал, хотя кошку к его корзине больше не подпускали. Ему купили другую корзину, поставили ее на место старой, сменили попонку, но он все равно оставался под банкеткой. Самой догадливой оказалась баба Степа, которая предложила кошку забрать в деревню: «У меня мыши по дому табуном гуляют, пусть развлекается, а не пристает к воспитанным собачкам! Заберу ее, а вы корзинку-то на прежнее его место и поставьте. Вот увидите». Мы и увидели, что она была права. А Цыпа уехала в деревню.

  

 

От автора.

Уже скоро полгода, как Петровича нет. Этот рассказ был написан давно. Я его опубликовала в память о нем. Другого собачьего друга я уже никогда не смогу завести, - в душе живет он один.         

             

     

              

                

                     

                              

                         

                         

 

                        

                       

 

Рейтинг: +10 567 просмотров
Комментарии (16)
Татьяна Белая # 14 июня 2012 в 16:27 +4
С какой любовью к своему другу написан рассказ. Таких друзей не забывают. Их никто не заменит. smileded
Лариса Тарасова # 14 июня 2012 в 18:43 +3
Спасибо, Тата. Да, никто и никогда. К ним привыкаешь, привязываешься, а после них остается пустота в сердце, дыра, рана, не заполняемая ничем. Его любил весь наш двор от детей до бабушек. Мой маленький невозмутимый дружочек Петрович....
dogflo
Владимир Дылевский # 14 июня 2012 в 18:58 +3
Лариса Тарасова # 14 июня 2012 в 19:40 +2
Спасибо, Володя. dogflo
Маргарита Тодорова # 14 июня 2012 в 21:04 +2
Да, к ним так привязываешься... И с ними уходит частичка нашего сердца и нашей жизни.
Лариса Тарасова # 14 июня 2012 в 21:12 +1
Риточка, dogflo
Татьяна Гурова # 15 июня 2012 в 04:25 +2
Лариса, мне наш Бимка до сих пор снится, а прошло уже 13 лет, как его нет. И снится всегда странно, как будто предупредить о чём хочет. kata
Лариса Тарасова # 15 июня 2012 в 05:06 +1
Да, Таня, мне тоже снится. dogflo
Кира # 15 июня 2012 в 05:14 +1
Лариса Лаврентьевна, я без лишних слов love2
Лариса Тарасова # 15 июня 2012 в 05:21 0
Спасибо, Киронька. Да. Хорошая парочка: Пушистик и Ушастик. dogflo
Владимир Кулаев # 16 июня 2012 в 08:43 +1
С благодарностью за великолепный рассказ! angel live3 elka2
Лариса Тарасова # 16 июня 2012 в 12:45 0
Спасибо, Владимир!
0 # 22 июня 2012 в 12:00 +1
Петрович просто обиделся, что он не один в семье любимчик. При наличии взрослой собаки всегда такие проблемы возникают, если еще кого берут.
Хороший рассказ!
Лариса Тарасова # 22 июня 2012 в 14:04 0
Я плохо разбираюсь в психологии собак, Татьяна. Я - больше по людям да подросткам. Но Петровича принес в дом наш сын щенком, и он рос, матерел и старился на наших глазах. Он понимал человеческий язык. С ним случались разные истории, одну из которых я и рассказала. Мне плохо без него. Правда. Он сопел, и меня это не раздражало.
dogflo
Ольга Баранова # 21 марта 2015 в 22:58 +1
С ними весело, хоть иногда и хлопотно, потому что у них тоже есть характер и особенности натуры)).
Когда они уходят - грустно, а когда уходит грусть, остается память.
Очень теплый рассказ.
Лариса Тарасова # 22 марта 2015 в 06:18 0
Спасибо, Оля. С теплом... dogflo
В нашей семье всегда к собакам было хорошее отношение.
Эти животные создают особенную атмосферу добра, заботы, умиления, теплоты.
НЕ покажусь странной, если скажу, что у них есть душа. Так многие считают.