ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Мухи В Янтаре (2008)

 

Мухи В Янтаре (2008)

30 мая 2014 - шурик ханин
article217869.jpg
 
                Гурзуф. Автобусная остановка на въезде в город.  Составив рюкзаки возле скамейки, мы стоим под козырьком и смотрим,  как по щербатому шоссе вниз к морю бежит поток дождевой воды.  Из серенькой дымки дождя к нам выходит не старая еще тетка с талией, с сумочкой в плаще и под зонтом.
                - Здравствуйте, мальчики, - говорит нам эта фея. – Жилье ищете?
                - Ищем, -  отвечает Хома. – Только нам ненадолго. Дня на три. Непогоду переждать. Мы вон, сами с палатками.
                - И чтобы душ был, - говорит Олег. - И телевизор.
                Фея задумчиво смотрит на нас сквозь серые дождевые нитки.  Потом объявляет некоторую сумму в рублях.
                - Нормально, - говорит Хома.
                - Да, чего там, - Олежка последний раз затягивается и пуляет в урну бычок. – Пойдем, посмотрим.
                Мы навьючиваем на себя рюкзаки и идем вниз по шоссе, следом за нашей феей.
 
               
                Улица Санаторная, 41. Угловой подъезд, третий этаж. Одна комната, две кровати. Двуспальную оккупируют Олежка с Хомой. Мне достается скрипучая и низкая кушетка у окна. Странность планировки в том, что сперва мы не можем найти кухню. Потом все же находим. Кухня расположена на широкой застекленной лоджии. Шкафчик с посудой, электрическая плитка, мойка, столик, табуретки.
                Я лезу под душ. Моюсь, бреюсь, причесываюсь. Надеваю чистые джинсы и футболку. Бегу в палатку за пивом.  Возвращаюсь, открываю бутылку об край стола, сажусь к окошку. Хома побритый и аккуратно причесанный в чистой белой футболке забивает в папиросину смешанную с табаком ганжу. У Хомы усталое хмурое лицо.
                - О, пивко! – говорит неунывающий Олежка, появляясь из душа.
                Его могучие телеса задрапированы в банное полотенце. Он похож на порочного римского патриция. Одним глотком осушив полбутылки Черниговского светлого, Олег садится к столу и величественно раскуривает сигаретку. От него оглушительно пахнет лосьоном после бритья.
                - Вы же, братцы, знаете, я вообще-то пиво не пью, -  говорит Олег. – Только за компанию.
                Если выглянуть из окон нашей съемной квартиры, то сперва видишь  одноэтажное административное здание из серого бетона. Из-за здания выглядывает обветшалая блочная пятиэтажка. За пятиэтажкой стоит невысокая с виду гора.  В гору лезут халупы и сараи все сплошь в кустах и заборах. Над горой по  хмурому низкому небу летят  дождевые облака, похожие на грязные бинты.
                - Это все, - говорит Хома, демонстрируя нам большой, как раз на троих, косяк. -  Ганжи больше нет. Может, лучше на вечер оставим?
                - Да, чего уж там, - отмахивает Олежка, – давай щас.
                Хома вздыхает, берет со стола зажигалку и взрывает косяк.
               
Пасмурный вечер. Сумерки. Гуляем по Гурзуфу. Маленькие тесно стоящие домики в два-три этажа. Заборы, сложенные из булыжников, за заборами - зелень и  спрятанные в зелени столики, беседки. На стенах  домов  там и сям мы видим рисунки. Нарисованное белье сушится  на нарисованных веревках, какая-то красная рыбина, блок почтовых марок, столовая утварь и т.д. Выходим на игрушечную площадь с неработающим фонтаном. Шашлычная, почта, хозяйственный магазин, кафешка, возле кафешки  пустые столики под полосатыми зонтиками.
                - Ну, не знаю, - говорит Хома, останавливаясь у фонтана и придирчиво оглядываясь по сторонам. – Вроде прикольно.
                - Совсем на Судак не похоже, - говорит Олежка. – И на Новый Свет тоже. Тут, как-то, по-европейски, что ли. Очень даже миленько.
                Спускаемся к набережной. Там все как обычно – столики с сувенирами, дорогущие кабаки и рестораны. Набережная вымощена симпатичной плиткой, и, несмотря на прошедший дождь, какая-то тетка в синим халате надраивает эти замечательные плитки шваброй. Стоим у поручней, Олежка курит. На горизонте мигают и  расплываются огни какого-то кораблика. Аю-Даг гора пропадает в сумерках, за ее крутую медвежью задницу цепляется дождевая тучка.
                - Там - дом-музей Чехова, - говорит Олежка, указывая сигареткой. – А вон та скала называется «Подзорная труба»…
                - Завтра сходим, - обещает Хома, -  все равно делать нечего.
                Гуляем по пирсу. Набережная кончается какой-то стройкой. Уходим от моря, проходим мимо баскетбольной площадки и видим грязную грунтовую дорогу. Поперёк дороги висит ржавый трос, а на тросе -  табличка с надписью: «Проезд запрещен». Начинает накрапывать дождик. Возвращаемся домой.
 
 
                Ночь, гроза. Верхний свет в нашей комнате потушен.  На тумбочке работает телевизор. В его синеватом мерцающем свете я вижу застывшее и  отстраненное лицо Хомы. Он лежит на животе, ничком на подушке и смотрит  телевизор одним глазом.  Рядом сидит Олежка, привалившись к спинке дивана. Стекляшки его очков поблескивают мертвенным телевизионным сиянием. Над изголовьем кровати репродукция картины Айвазовского (любой). Шум дождя. Частые всполохи молний  за окном.
                Местный канал «Ностальгия». В углу экрана логотип – серп и молот в красном колечке.  В этот полуночный час  по каналу транслируют музыкальные клипы начала девяностых. «Кино», «Нау», «Электроклуб» и, господи  ты, боже мой, «Аквариум»! Потом  архивный выпуск программы «Время». Так не бывает. Мы словно попали в убежище,  будто сели в машину времени.
 
                Серенькое утро. Выходим из квартиры, Хома запирает дверь. Спускаемся к акведуку, проходим мимо заброшенной стройки за жестяным забором, мимо автобусной остановки, мимо санаторского кинотеатра.  Олег читает выставленные в окнах первого этажа киноафиши.
                - Завтра «Любовь и Голуби», а на той недели «Асса».
                - На «Ассу» можно сходить, - говорю я. – Сто лет не видел.
                - Нас здесь уже не будет, - напоминает нам Хома.
                Идем по узкой затененной деревьями улочке вниз, к морю.  Мимо то и дело проскакивают скутера, неприятно треща своими моторчиками, возле кафе «Старт» никак не могут разъехаться две легковушки и ползают туда-сюда по асфальту в сизом облаке бензиновой гари. Проходим по рынку мимо торговых рядов, заходим в столовку. Я беру оладьи со сметаной и кофе, сажусь за столик возле пыльной с подтеками стеклянной стены. Завтракаем. Идем к даче Чехова. Покупаем билеты у тетеньки в зеленой будке. Заходим в музей и осматриваем экспозицию.  Стол Чехова, стул Чехова (в смысле на котором сидят). Штаны Чехова. Подтяжки Чехова. Стетоскоп Чехова. На стенах - старые фотографии в рамках… Проходим дачу насквозь, Хома толкает наугад какую-то дверь, и мы выходит в маленький чахлый садик, а пройдя через сад, попадем  на каменистый пляж. То там, то сям из моря торчат обломки скал. На плоской верхушке одного такого обломка лежит на одеяльце дама бальзаковского возраста в купальнике.
                - Ага, - говорит Хома.
                Он идет обратно, через чахлый садик, по сумрачной даче, мимо стетоскопа и пиджака, выходит на крылечко, проходит мимо тетки в зеленой будке, идет на рынок покупает немалый арбуз, заходит в магазинчик на углу, покупает там бутылку конька и стаканчики и возвращается к нам на пляж, в бухту Чехова. Разувшись, мы бредем по мелководью, лезем по камням, забираемся на скалу неподалеку от берега, раздеваемся до трусов, купаем в море арбуз, пьем коньяк и закусываем. Купаемся сами. В море приходится заползать по скользким булыжникам, того и  гляди навернешься. Из-за скалы Подзорная труба выходит белый прогулочный теплоход.
                - Если честно, мне Чехов как-то не очень, - говорит задумчиво Хома, хлопнув второй стаканчик. – У него же в каждом рассказе или истерика или какое-то моральное унижение, или вообще ни о чем. Помню, взялся  я как-то читать «Степь». Нормальная повесть, с удовольствием прочел, а в самом конце у этого паренька, у Егорушки опять-таки  случилась истерика. Даже стыдно было читать. Вот, разве что «Обломов»…
                - Послушай, Хома, - говорит Олег, внимательно разглядывая  уголек своей сигаретки. - Но это не совсем Чехов.
                Я, тем временем, разливаю коньяк по стаканам.
                - А кто тогда? – интересуется Хома. – Ну, не Достоевский же «Обломова» написал?
                - Нет, - соглашается Олежка. – Не Достоевский.
                - Может, Пушкин? – язвительно спрашивает Хома.
                И ежу понятно, что не Пушкин. Посрамленный Олег молчит.
                - Тогда больше некому, - авторитетно заявляет Хома. – Ладно, не будем, из-за этого заводится.
                Выпиваем еще коньяка. Я  смотрю, как теплоход  пропадает за скалой Дженевез.  
                - Может нам завтра махнуть куда-нибудь на таком теплоходике, - говорю.  – А то мне чего-то завидно стало.
                - Почему бы и нет, - легко соглашается Олежка. – Только куда?
                - Поплывем до Алупки, - объявляет Хома. – Сходим в Воронцовский дворец, погуляем по парку. Где-нибудь пообедаем. А вечером на тачке вернемся в Гурзуф. Утром собираем рюкзаки и  валим из этого проклятого прокуратом города. Погода вроде налаживается.  Поедем, наконец,  в Канаку. Поставим палатку в кустах можжевельника. Отдохнем по-человечески. Кто «за»? «Против»? Воздержавшиеся?
                Допиваем коньяк и идем восвояси.
 
 
                Солнечное  утро. Средней тяжести похмелье. Мы сидим на нижней палубе прогулочного кораблика. На корме мерно стучит двигатель. За бортом неторопливо покачиваясь, проплывает панорама Крымского побережья. По  местной трансляции какая-то виртуальная тетка доходчиво объясняет, что мы видим на берегу в данный момент. Динамики хрипят самым кошмарным  образом.   
                - Я бы, блядь, убил эту суку, - стонет Хома.
                Олежка, опершись локтем о бортик, безмятежно созерцает окрестности. По Олегу  не скажешь, что он выпил вчера не меньше литра.
                Наш теплоход куда-то чалится. Я вижу, как  большая толпа сходит на берег.
                - Пошли на верхнюю палубу, - предлагаю я Хоме, –  там прикольней и дизель, наверное, не так слышно.
                Когда наш кораблик снова выходит в море, мы встаем и идем наверх.  Подойдя к лестнице,  натыкаемся на решетку, и, судя по виду, ее здесь присобачили недавно, она, эта решетка выглядит свеженькой на фоне прочего ветхого интерьера.  Возле решетки стоит долговязый юный хохол в тельняшке.
                - Мы бы хотели пройти наверх, - вежливо говорит Хома. – Там, наверное, есть места.
                - Да, пожалуйста, - говорит этот юнга. – Надцать  гривен с человека.
                - Послушай-ка, дружище, - заводится было Олег.- Мы уже купили билеты!
                Но Хома обнимает его рукой за пузо и уводит обратно.  Садимся на нашу скамейку. Слушаем, как стучит дизель на корме, как сквозь хрип и свист проламывается в наше измерение напористый голос гида. Эта женщина, наверное, боится тишины. Она старается не делать пауз.
                - Совсем охуели, - жалуется Олежка. – Просто взяли, приварили к лестнице решетку и теперь тупо стригут бабло.
                - Знаю, - говорю. – Я в детстве плавал на таких теплоходах с родителями. Всегда можно было на верхнюю палубу пройти. И не было там никаких решеток…
                - Дышим глубоко, - говорит Хома. – Наслаждаемся поездкой.
                Мы глубоко  душим, мы наслаждаемся. На скамейку против нас садятся мама с дочкой. Мама высокая зрелая дама, а дочка еще совсем соплячка.
                - Ну, почему хохлушки так одеваются? – шипит мне в ухо Олег, стреляя в сторону мамаши глазами. – Нет, ты посмотри. Взрослая же тетка!
                Я смотрю. На мамаше черный джемпер, перехваченный на сомнительной талии широким кожаным ремнем. На ремне заклепки и хромированная футуристическая пряжка размером с чайное блюдце. Стрижка под мальчика-панка. Темные тени на веках, подведённые черным глаза. На ногтях черный лак. На указательном пальце массивный явно магического назначения перстень.  Браслет, кожаная фенечка и т.д.
                - Есть такое дело, - говорю. – У меня приятель, Андрюха, тоже с Украины. На рынке вместе работаем. Зимой у него был день рождения. Ну, я приехал в гости. А там его мамаша, ясное дело, уже не девочка. А наряжена точь в точь как эта. Вся в черном, как кукушка, готический макияж, фентезийный перстень, браслеты какие-то. Так это ладно. Когда Андрюха  напиздякался и стал заговариваться, мамаша ему и говорит: фильтруй базар, сынок!
                - Насладитесь видом… Обратите внимание… Полюбуйтесь на… - вещает  через хрипатые динамики неугомонная проклятущая баба.
                Головы наших соседок синхронно поворачиваются. В руках у мамы - фотоаппарат, у дочки - видеокамера. Меня мутит. Встаю и ухожу из салона. Стою на палубе у борта, дышу свежим воздухом. У неба стальной холодный оттенок. Косые волны нестерпимо сверкают на солнце. Тут только я замечаю, что нас прилично качает. Пытаюсь поблевать, перегнувшись через борт. Не выходит. Ищу туалет. Нахожу. Дверь, само собой, заперта, а ключ, наверняка, у того самого юнги, что стережет решетку на верхнюю палубу. А у меня нет никаких сил вести переговоры с этим милым юношей. Мне худо. Возвращаюсь в салон так и не проблевавшись.
                 - Я хотел бы сойти на берег в ближайшем порту, - говорю я Хоме. - Укачало меня.
                - Ну, сходи поблюй, - советует мне жестокосердечный Хома.
                Он сидит на скамейке, нахохлившись и спрятав руки в карманы коричневой ветровки. С ничего не выражающим лицом Хома смотрит на морские дали за бортом.
                - Чего-то не блюется.
                Хома пожимает плечами.
                - Тогда не блюй.
                Я ухожу на пустынную палубу, встаю на колени у борта. Волны тошноты накатывают одна за другой, но проблеваться не получается. Проходит полная мучений вечность, прежде чем мы чалимся, наконец, в Алупке. Схожу на благословенный берег. В первом же ларьке  покупаю бутылку темного пива.
                - Это еще тебе зачем? – спрашивает меня Хома.
- Если я сейчас выпью пиво, то наверняка проблююсь.
Я прохожу немного по дорожке, оглядываюсь по сторонам и  лезу в кусты подле  величественных стен Воронцовского дворца, сложенных из диабаза магматического происхождения, зелено-серой окраски. В прохладной древесной тени, укрывшись от праздных взглядов отдыхающих, я быстро выпиваю бутылку темного  пива. Густое, как масло пиво мягко обволакивает мой истерзанный напрасными спазмами желудок. Немного захмелев, я успокаиваюсь, прихожу в себя и, справив малую нужду, бодро выхожу на тропинку к своим  заскучавшим друзьям. После чего мы приступаем к осмотру достопримечательностей.
                Итак, Воронцовский дворец.  Что я могу сказать об этом выдающемся памятнике зодчества? Я вообще-то терпимо, без лишней враждебности отношусь к архитектуре.  Кратко подытожив нашу экскурсию,  могу сказать, что я совсем не против Воронцовского дворца, мне лично  этот дворец нисколько мне не мешает.
                Возле вышеупомянутого памятника зодчества разбит экзотический парк размером с небольшой лес. Поплутав по этому садику среди раскидистых  хвощей и баобабов, мы  выходим на окраину Алупки.  День уже клонится к вечеру, из-за горы (бог знает из-за какой!) на голое с металлическим отливом небо выползает клубящаяся чернильная туча с протуберанцами.  В меркнущем пепельном свете заходим в местную столовку. Я бережно несу в кармане бутылку горилки, которую купил в магазине через дорогу. Взяв себе борща и гречки с котлетами, садимся в уголке возле мутной стеклянной стены. Обедаем. Пьем горилку, разливая в стаканчики под столом.  Отобедав, выходим в неурочный сумрак. На асфальт падают первые капли дождя. Садимся в тачку к молодому модному татарину и, условившись о кошмарной,  умопомрачительной цене, едем  в Гурзуф. Ливень настигает нас в дороге. Дождевые струи хлещут по стеклу, разом наступает ночь. Мы катим себе по мокрому серпантину, в дождевой тьме. Я сижу в мягком удобном кресле, сытый и хорошо похмелившийся, и представляю в деталях, как наша машина срывается на следующем повороте с шоссе, и как по-киношному красиво валится она в дымную бездну, вращаясь в полете. Я думаю о мгновениях невесомости, о жестяном скрипе с которым мнется крыша кабины, налетев на камень или сосну, о страшном ударе, за которым наступит окончательная тьма. Нисколечко не страшно. Ливень со всей дури лупит по стеклам. Прижавшись виском к стеклу, я засыпаю.
 
Черный глянцевый вечер. Стеклянные ручьи бегут по асфальту к морю. Спрятанный в кустах акведук превратился в шуструю горную речку. Вот наш подъезд, наша съемная квартира. Заходим. Хома щелкает выключателем на стене. Желтенький электрический свет  беспощадно высвечивает хаос в комнате: неубранные кровати, разбросанное на полу шмотье, стоящие на проходе рюкзаки. На столике - грязные тарелки, сковорода и бутылка с остатками вчерашней водки. Прохожу на лоджию, разливаю водку в три рюмки, как раз хватает. Хома звонит по мобильнику нашей хозяйке.
- Здравствуйте, мы тут у вас квартиру снимаем, - говорит небрежно Хома.  -  Думали завтра съехать, но  погода опять испортилась. Мы, наверное, еще останемся дня на три.  Приходите с утра за денежками…
И мы остаемся в Гурзуфе еще на три дня.
 
 
                *                             *                             *
 
               
            Погожий денек. Ветрено. Сидим в кабаке, под полотняным, в красную полоску навесом.  На пластиковые кресла натянуты тельняшки. По краю площадки стоят невысокие столбики,  на столбиках висит толстый канат. За канатом - галечный пляж, сверкающая кромка прибоя, лежаки, шезлонги, отдыхающие. Скоренько пролистываю меню до странички с алкоголем. Цены кусачие. Нахожу самый дешевый коньяк.
                - Нам вот этого коньячка, пожалуйста, - говорю я официантке. – Грамм двести, а там посмотрим.
                Наша официантка – белокурая девчонка с длинным  лицом и серыми серьезными глазами. Она похожа на ангела. Кстати, она тоже в тельняшке, как и кресла, в которых мы расположились.
                - И еще лимончик, - говорит Олег.
                Хома смежив веки, сонно смотрит на море и в разговоре участия не принимает. Официантка уходит, официантка приходит.
                - Извините, - говорит печально наш ангел. –  Этого коньяка у нас осталось всего пятьдесят грамм. Закажите что-нибудь еще?
                Олежка хмыкает и снова берется за меню.
                - Пойдем на хуй отсюда, - я отодвигаю кресло и поднимаюсь из-за столика.
                - Да, ладно, - говорит Олежка. – Закажем  другого коньяка…
                - Заебала уже эта хитрожепость, - говорю. – Пошли, найдем другой гадюшник.
                - Подождите минутку, пожалуйста, - говорит  ангел в тельняшке и быстро уходит.
                Возвращается с подносом. На подносе графинчик с нашим  не шибко дорогим коньяком и блюдце с дольками лимона. Выпиваем, закусываем. Развалившись в кресле, Олежка медленно и величественно курит.
                - Вот, смотри, - говорю я, сплёвывая за канат лимонные косточки. – Выпьем этот коньяк, и закажем еще. И, поспорим, у них опять найдется?
                - Молодчина, – говорит мне Хома. – Ты все разрулил.
Он жестом подзывает нашу  официантку.
                - Скажите девушка, а как нам на пляж попасть?
                - Очень просто, - отвечает официанта, – видите, у лестницы стоит юнга?
                Мы смотрим. У лестницы, по которой мы спустились с  набережной, стоит, прислонив жопу к перилам, здоровенный такой амбал. Тоже, разумеется, в тельняшке.
                - У нашего юнги вы можете приобрести суточный абонемент для на прохода на пляж. По надцать гривен с человека. Без права пользования лежаками. Эта санаторский пляж, и лежаки там тоже санаторские…
                - Спасибо, девушка, - говорит Хома. – Купаться пойдем?
                - Я пас, - говорит Олежка.
                Мы с Хомой подходим к амбалу, платим денежку и идем купаться. Искупавшись, лежим на горячей гальке, обсохнув, возвращаемся за столик, допиваем коньяк и поднимаемся на набережную.
                - Вот, значит, как тут у них всё утроено, - говорит Хома. – На халяву на море не пройти.
                - Быть такого не может, - не соглашается Олег.
                Гуляем по набережной туда и обратно. И верно, на море просто так не пройти. Кругом какие-то заборчики, калитки, канатики, и юнги. Отдыхающие из пансионатов проходят на пляж по специальным  прозрачным путепроводам и нежатся на лежаках под лучами нежаркого сентябрьского солнца. Наконец, мы добредаем до технической зоны. В этом месте к морю как раз выходит русло акведука. После вчерашнего ливня вода здесь цвета какао. На стене красными высоченными буквами написано: КУПАТЬСЯ  ЗАПРЕЩЕНО. В тени этой стены на узкой косе плотно  лежат  отдыхающие, камню негде упасть. Тем временем их детишки резвятся поодаль в грязной воде. Вот он, халявный пляж. Мы его нашли.
                - Прошу, - говорит Хома, расшаркиваясь, и делает жест рукой, будто распахивает дверь.
 
               
                Но мы не сдаемся. Прикупив бутылку водки и теплую рыжую дыньку, мы проходим позади недостроенного корпуса пансионата,  мимо очистных сооружений, и дальше по грунтовой дороге, по виноградникам, мимо ржавого вагончика, где может запросто скрываться сторож, мы идем по полям, где кроме нас ни души, пока не выходим на обрывистый берег. И вот мы стоим здесь, на краю поля, среди дубков и колючих кустов и сморим на следы брошенных стоянок. Пятаки примятой сухой  травы там, где стояли палатки и черные пятна  на месте кострищ. На веревке, натянутой между дубками, мотаются на ветру позабытые мужские трусы. Там и сям белеют обрывки туалетной бумаги, а под кустами притаилось в засаде окаменевшее гавно.
                Спускаемся к морю. Берег завален булыжниками. Открывается замечательный вид на корпуса недостроенного пансионата.
                - Я, вот, что не пойму, - говорит Олежка, пристраивая задницу на каменную плиту. – Тут же летом полно народа с палатками стояло.  Они, что лучше места найти не могли? Можно  было на Меганом поехать, можно в Канаку, да куда угодно…          
                На лице Хомы проступает фирменная волчья ухмылка. В углу рта виден сколотый острый зуб.
                - А помнишь, что  нам  говорили в Канаке?
                - Что говорили? – Олежка определенно не помнит.
                - «Только никому про это место не рассказывай!» - смеется Хома.
                Мы неторопливо пьем водку и закусываем дынькой. Потом бредем обратно по полям  и виноградникам, мимо очистных сооружений, мимо недостроенного пансионата.  Мы возвращаемся в Гурзуф.
 
 
                Утро. Гурзуф. Маленькая площадь неподалеку от нашего жилища. Автобусная остановка, несколько легковушек, такси.
                - Нам бы до Алупки, - говорит Хома, опершись рукой о крышу авто.
                - А там куда? - интересуется водила.
                - На канатную дорогу. На Ай-Петри, - терпеливо объясняет Хома.
                - Сдалась вам эта канатная дорога, - говорит водила.  -  Там все канаты ржавые, сто лет не меняли, не дай бог, оборвутся. А ты видел, какая там очередь? Ждать замудохаешься. По канатке  всего четыре вагончика ходят. Лучше я вас на тачке довезу. Все расскажу, все покажу. Водопад этот, Серебряную беседку, заброшенный домик лесника. А по деньгам то же, на то же   выйдет.
                - «То же, на то же» -  это сколько? – спрашивает осторожный Хома.
                Водила объявляет цену.
                - Ой, блядь! - невольно вырывается у меня.
                - А, нормально, - говорит Олежка, отбрасывая в сторону только-только раскуренную сигарету. -  Поехали.
               
 
                Едем. Ползем вверх по узкой горной дороге. Выходим посмотреть на водопад. Бредем сквозь пасмурный лес. Скалы, на скалах мох, высоченные сосны, кроны сосен пропадают в сыром белесом тумане. А вот, собственно, и водопадик. Посмотрели. Садимся в тачку  и едем дальше.  Чтобы мы не скучали в пути, наш водила – веселый мужик и матерщинник  повествует о том, как Суворов  прошел этой самой дорогой от Бахчисарая до берега моря,  вышел под Алупкой и разбил турок на голову. Замороченный на военно-патриотическую тематику Олежка по ходу повествования то и дело натужно покашливает. Выходим взглянуть на Серебряную беседку. Там толкается чертова уйма народа. Пристраиваемся к экскурсии, чтобы культурно обогатиться, впитать, так сказать, крохи исторического знания. Превозмогая сильную головную боль, вслушиваюсь в бойкую речь экскурсовода. Эту беседку на самой верхотуре построил то ли какой-то русский царь для своего сына, то ли какой-то инженер для царя. Здесь жуть, как холодно. Очень хочется похмелиться. Садимся в тачку и едем дальше. Возле заброшенной избушки лесника решаем не останавливаться.
                - Да, хуй с ней, с этой избушкой, - выражает Хома общее мнение.
                Он еще не отогрелся и клацает зубами.
 Ползем вверх по серпантину к Ай-Петренской яйле. Чтобы немного взбодрить изнемогающих с похмелья путешественников наш водила  декламирует стихи собственного сочинения. Не длинные, в две-три строчки. Привожу здесь образчик этого самобытного, давайте не будем бояться высоких слов, творчества:
                Горы скрылись в листопаде,
                Из кустов печально смотрят бляди.
                У Хомы случается истерика, он хохочет до слез, до икоты, мне  становиться даже страшно за него. Водила же приободряется, восприняв это как  дань уважения своему таланту.    
           Проезжаем заброшенное кафе с заколоченными окнами и побитыми балясинами, колонну крытых армейских грузовиков, стоящих на обочине по уши в грязи, а когда серпантин закладывает последнюю крутую петлю, вдалеке на каменистой равнине мы видим россыпь белых циклопических шаров радиолокационной станции. Еще четверть часа по тряской дороге и наша тачка останавливаемся возле  кучки пузырящихся на ветру цветастых палаток и шатров. Так называемый «Восточный базар».
 
 
                Белое сверкающее солнце.  Холод страшенный. Мне мерещится, что у Олежки изо рта вылетает  облачко пара, но это табачный дым. Мы идем между шатрами и палатками, и ветер с грохотом парусит их скаты. Под ногами чавкает жирная грязь. На перекрестке, в белом контровом свете, стоит на кирпичах круглая жаровня в сверкающем облаке дыма. В жаровне томится плов. Возле жаровни топчется толстая смуглая старуха в  грязном и драном пуховике, обмотанная поперёк себя платками.
                - Приехали, - ворчит Хома.
                - Мне это напоминает  Тибет, - говорит Олег,  величаво осматриваясь по сторонам.
                - А ты давно на Тибете был? – спрашивает его Хома с неожиданной злостью.
                Топаем по грязи в густой тени среди палаток. Улочка приводит нас к избушке-на-курьях-ножках. Заходим. Просторное помещение.  Из узких окошек под потолком в сумрак валятся косые солнечные лучи. В лучах плывут серые  ленты дыма. Столы, возле столов такие  широкие  низенькие диванчики, на которых  забираются с ногами. Разуваемся, лезем на эти диваны. Из теней к нам выходит  шустрый  черненький паренек со стрёмной рожей. Он хочет впарить нам, так называемые, домашние вина. Но мы замерзли, как цуцики и нам не до вина. Берем водки и выпиваем  полбутылки, пока нам готовят лагман. Понемногу отогреваемся. Хома, наконец, расстегивает ветровку.
                - Ты заметил, какая у этого парня стрёмная рожа? – спрашивает он Олежку.
                - Точно, - отзывается Олег. – Чел в теме.
                - Я щас у него спрошу, - говорит Хома.
                После лагмана паренек приносит шашлык.
                - Спасибо,  - говорит Хома, принимая шампуры. – Нам бы еще водочки и кальян. И, слушай, я чего спросить хотел... – Хома переходит на шепот. -  Может, знаешь,  у кого взять можно? Ну, типа, покурить…
                - Не, брат, нет ничего, - тоже тихо отвечает наш официант. –  И  взять не у кого, и знать ничего не знаю. И в жизни эту дрянь не курил никогда, мамой клянусь. Домашнее вино попробуй, брат. Хорошее вино, для себя делаем…
                Мы пьем водку, жрём шашлык, дышим  через кальян ароматным  легальным дымом. Отобедав, выходим прочь. Рожи у нас красные, хоть прикуривай и злой холодный ветер нам теперь нипочём. Идем к обрыву, стоим и смотрим в синюю бездну. Морской горизонт заметно загибается по краям. Над кромкой горизонта водят хоровод белые сверкающие облачка. Прибрежные поселки с этой высоты кажутся похожими на карту.  Стоим у парапета и сосредоточенно смотрим вдаль. Делать решительно нечего. Хома громко зевает.
                - Ну, что, - спрашивает нас Хома, - поехали?
                Мы находим нашу легковушку, садимся и уезжаем восвояси.
 
 
                Просыпаюсь среди ночи. Встаю со своей скрипучей тахты и, стараясь не шуметь, прохожу на кухню. Зажигаю свет. Пью воду из чайника. Напившись, сажусь к столу. За окном безлюдная ночная улочка, фонари прячутся в черной  сырой листве, мерцает синими искрами разбитый асфальт. Очень тихо, и черт его знает, который час, наверное, ближе к утру. Я сижу за столом, гляжу на эту улочку и думаю, что, сколько бы я ни смотрел из окна, ни одной живой души я не увижу, никто по этой улочке не пройдет. Я уже понимаю, что не засну, а буду только лежать и мучиться,  пока не рассветет. Может, водки выпить, думаю я себе. И тут на пороге кухни неслышно, как призрак появляется Хома с помятым заспанным лицом. В трусах и босиком.
                - Ты чего тут? – спрашивает меня Хома хриплым шепотом.
                - Не спится, - жалуюсь я. – Вот, думаю водки выпить.
                Хома подсаживается к столу, отодвигает в сторону немытые с ужина тарелки, стряхивает ладонью на пол сухие хлебные крошки.
                - Можно, - говорит Хома.
                Я достаю початую бутылку водки из холодильника. Наливаю в рюмки грамм по тридцать. Мы выпиваем не чокаясь.  Крякнув, Хома ставит рюмку на стол, встает и молча уходит во мрак нашей комнаты.   А я остаюсь на кухне… Это вошло у нас в привычку. Каждый раз, проснувшись среди ночи, я бреду на кухню, зажигаю свет и сажусь к столику. Чуть погодя ко мне выходит взъерошенный и угрюмый Хома. И мы молча, не чокаясь,  выпиваем  по рюмашке водки. Мы уже стали  обрастать традициями.
 
 
 
                Тусклый  ветреный вечер. Сидим в холле санаторского  кинотеатра, в ожидании сеанса. У каждого в кармане по фляжке коньяка.  Хома  с хрустом сворачивает крышку, прикладывается к горлышку, делает пару глотков и с удовольствием крякает.
                - А я хотел бы работать завхозом в таком кинотеатре, - говорит Хома заметно подобревшим голосом.
                Хома  бодро обходит сумеречное фойе и под его ногами поскрипывает рассохшийся паркет. Хорошенько отхлебывает из фляжки. Опять же крякает. Дверь распахивается и с улицы заходит парочка. Бритый пацан и сильно худая девка выше его на полголовы.  Я вижу, как за их спинами, в дверном проеме раскачиваются на ветру кусты.
                - Почему завхозом? Почему в кинотеатре? – спрашивая я Хому негромко.
                - А мне здесь нравиться, - беззаботно отвечает Хома и хлещет коньяк. – И, вот, еще что. Мы все время слышим, что правительство тратит на культуру астрономическое бабло. А, между тем,  никакой культуры что-то не видно. Какой следует вывод? Бабло пиздят. Вот и я, будучи завхозом кинотеатра, тоже малек  бы приворовывал…
                Наконец, нас пускают в зал. Сидим, и смотрим художественный кинофильм «Асса» режиссера Сергея Соловьева.   Копия совсем заезженная, пленка исцарапана дальше некуда. Древние внушительного размера  колонки, стоят по углам  на сцене и мягко шипят.  Внутри фильма законсервировано навеки сгинувшее и по-своему прекрасное время. Я испытываю острый приступ ностальгии. Буквально слезы на глаза наворачиваются. В сумраке пустого кинозала делаю хороший глоток коньяка из горлышка. В соседнем кресле, уронив голову на плечо, негромко посапывает Хома.
               
                После сеанса отводим не проспавшегося Хому домой, на нашу съемную квартиру. Пока мы сидели в кинотеатре, прошел дождь. Безлюдные улицы глянцево поблескивают в лучах фонарей, с черной листвы сочится дождевая влага. Хома широко и добро нам улыбается.
                - Да ладно, мужики, я не так и напился!
                Он сам разувается в прихожей. Проходит в комнату и  валится на кровать в ветровке и джинсах. Олег заботливо укрывает Хому одеялом. Мы уходим. Спускаемся к морю. По набережной дефилируют отдыхающие. Из ресторанчиков и кабаков долетают звуки музыки. Где-то поют под  караоке «Владимирский централ».   Мы идем в то кафе, где кресла одеты в тельняшки. Садимся за столик.  Кроме меня и Олега в кафе ни души, только сидит  в углу какой-то Хемингуэй в шляпе.  Море заметно штормит,  волны с глухим рокотом  катятся  через узкий пляжик к самой террасе. Нас то и дело обдает брызгами.  Приходится сдвинуть кресла подальше от края. В колонках негромко играет Стинг. Мы сидим, пьем  коньяк и закусываем лимончиком.  С моря порывами  налетает ветер. Свежо.
                - Даже не верится, что завтра уезжаем, - говорит Олежка.
               
 
 
                Утро. Внушительное похмелье. Я сижу в трусах на своей скрипучей тахте и прислушиваюсь к ощущениям внутри себя. Из ванной выходит Хома с мокрой головой, вытирая в  ухе полотенцем.
                - Я вот, что подумал, – говорит Хома. – А может ну её, эту Канаку? Нам всего-то полных три дня осталось и еще день отъезда.
                Олежка отворачивается от своего рюкзака.  На его лице застыла мука.  Возле  рюкзака на полу сложена куча Олежкиных шмоток. Еще кружка, миска и котелок. Еще палатка в чехле, похожая на огромную синюю личинку. Неиспользованные баллоны для газовой горелки. Сама горелка.
                - Я уже замудохался свой рюкзак складывать, - честно признается Олег. – Ты как, Шурик, может, останемся?
                - Да мне все равно, - говорю я и иду блевать.
                Хома звонит по мобильнику нашей фее.
                - Здравствуйте, это мы, - говорит он небрежно в трубку. – Да, те самые.  Знаете, мы что-то раздумали уезжать. Поживем у вас еще денька три... Да, понравилось.  Заходите за денежками.  Конец связи.
                Нам надо было собирать рюкзаки и валить из Гурзуфа. Надо было сбежать. Все равно куда, хоть в Канаку, хоть на Меганом. Но мы остались.
 
 
                *                             *                             *            
 
                Солнечное погожее утро. Мы выходим из квартиры, Хома запирает дверь. Спускаемся к акведуку, проходим мимо заброшенной стройки за жестяным забором, мимо автобусной остановки, мимо санаторского кинотеатра, идем по узкой затенённой улочке вниз к морю. Мимо то и дело проскакивают скутера, неприятно треща своими моторчиками, возле кафе «Старт» никак не могут разъехаться две легковушки и ползают туда-сюда по асфальту в сизом облаке бензиновой гари. Из  пятна  солнечного блеска, горящего в конце улицы, в раме из черных деревьев, выступают торговые ряды и палатки. Мы выходим под жаркие косые лучи и бредем через рынок к нашей столовке. Нам некуда спешить, у нас уже выработалась такая расслабленная, с ленцой походка отдыхающих. Заходим в столовку. Я беру оладьи со сметаной и кофе, сажусь за наш столик возле  стеклянной стены с видом на рынок. Меня немного мутит. Пытаюсь заставить себя проглотить кусочек. В этот утренний час я замечаю, что уже порядком устал…
 
 
                Чтобы убить время мы наладились пить водку в полдень.  Теперь по утрам у меня не бывает похмелья. Это,  наверное, потому, что я просыпаюсь пьяным, а днем протрезветь не получается. Кроме столовой и ларька неподалеку мы никуда особенно не выходим. Телевизор работает с утра и до поздней ночи. Местный канал «Ностальгия». Древние клипы никогда не существовавшего русского рока. Записи концертов из Колонного зала Дома Союзов Муслима Магомаева и иже с ним.  Архивные новостные программы распавшейся на части и сгинувшей во мраке веков империи.
 
               
Хмурый полдень. Мы с Хомой сидим за столиком у окна, возле початой бутылки водки. Олежка тем временем плещется в душе. Хома выпивает и крякает.
                - Интересно, что там за здание такое внизу?  Наверное, что-то административное. Который уже день на него смотрю…
                Я тоже смотрю из окна и вижу одноэтажное здание из серого камня на той стороне улицы, скрытое среди деревьев и кустов. Я вижу широкие ступени без перил, ведущие под козырек подъезда, вижу тусклые стекла в квадратных оконных проемах. Странное здание и никакой вывески у подъезда я что-то не замечаю.
                - Пойду, разузнаю, что там к чему, - говорит Хома встает и выходит на улицу.
                Появляется из-за угла, подходит к странному дому, поднимается по широким ступеням. Из полутьмы подъезда навстречу Хоме выступает вахтер. Бодрый такой плешивый дедок, с костистым лицом и планкой орденов,  приколотой к ветхому обтрепанному пиджаку. У старичка неприятные колючие глаза. Не иначе работал палачом в сталинских лагерях, думаю я себе, потягивая водку-с-колой.
                - Скажите, а что тут у вас такое? – спрашивает Хома, пытаясь обойти вахтера и заглянуть ему за спину, в таинственный сумрак подъезда.
                - Ничего у нас тут нет, - категорически отвечает дедок и, разведя руки в стороны, начинает теснить Хому.
                - Здание, какое интересное, -  Хома отступает, но не сдается, - Горсовет, наверное? Или Соцзащита?
                - И смотреть здесь не на что, – говорит дедок и неожиданное делает хватательное движение рукой.
                Хома уклоняется, пятится,  и едва не оступается на ступенях.
                - А ты, кто такой?- спрашивает дедок, переходя в наступление. – Ты чего тут?
                - Да, я ничего, я так, - говорит Хома, оглядывается по сторонам и быстро идет прочь. – Посмотреть хотел…
                - Эй, парень, погоди! - кричит ему дедок и, покачиваясь из стороны в сторону, семенит следом. – Ты куда пошел? А ну, стой!
                Хома  переходит на бег и пропадает за углом нашего дома. Заскакивает в подъезд, вбегает на второй этаж и запирает за собой дверь. Садится за столик на лоджии. Шумно дышит. Глядит за окно. Улочка безлюдна. Здание из серого камня по-прежнему прячется среди зелени на той стороне. Зловещий вахтер куда-то пропал, наверное, опять затаился в подъезде.
                - Уф,  - выдыхает Хома. –   Дедок этот какой-то стрёмный.  Не иначе как вертухаем на зоне колбасил.
                Из ванной выходит румяный Олежка. Его могучие телеса задрапированы в банное полотенце. Он похож на порочного римского патриция. Присев за столик Олег величественно раскуривает сигаретку. От него оглушительно пахнет лосьоном после бритья.
                Наливаю всем водки.
                - О, водочка! – говорит неунывающий Олежка. – Вы знаете, братцы, я в это время не пью, разве что за компанию.
- Жаль, ганжи нет, - вздыхает Хома и вертит в пальцах рюмку. – Тогда, может, пили бы меньше.
 
                  
                Где-то после полудня. Только что прошел дождь. Солнце со страшной силой бьет в окна лоджии. Жарко и душно. Я сижу на полу, прислонившись спиной к кушетке, и разливаю по стаканам  горилку и шампанское. Вот мы и добрались до «Северного Сияния» по-украински. Олег сидит в кресле и внимательно за мной наблюдает. Хома валяется на кровати и, сложив руки на груди, отрешенно глядит в потолок.
                - Не возлюбил я этот городок, - говорю, – самая обыкновенная курортная поебень! Все пляжи у них платные, все сортиры платные. На набережной поссать вообще две гривны стоит. Вот поэтому  здесь все срут и ссут прямо на улице. Идешь, бывало,  вечером по этим живописным узким улочкам, а кругом стоит едкий запах мочи. Глаза слезятся.  А хули делать, если за поссать две гривны берут? Тут уж не забалуешь. Самому как-то приспичило, полез в кусты. И что вы думаете? Сразу  же вляпался в говно. Нет, мне этот хитрожопый городок вот уже где!
                - Теперь понятно, почему у нас так в прихожей попахивает, - говорит Хома ни к кому, собственно не обращаясь.
                Тут с нами случается что-то вроде истерики. Мы  хохочем до слез, словно накурились  травы. Хома постанывая, катается по кровати. Олежка разливает свой коктейль по полу. Я мешаю еще. Мы как-то незаметно выпиваем бутылку горилки и две бутылки шампанского. Занавес.
               
 
Вечер. Проспавшись, спускаюсь по улице к ларьку. Подойдя к лестнице, я замечаю одну странность. Мне кажется, что я иду рядом с собой и смотрю на все немного со стороны. И как только я это замечаю, асфальт начинает выскальзывать у меня из-под ног.  Я цепляюсь за поручень. Приваливаюсь к стене.  У меня вся рубашка мокрая от пота. И где-то в горле часто-часто  колотится сердце. Я с тоской смотрю на наш дом на холме.  Улочка выглядит такой знакомой, такой привычной, будто мы прожили здесь всю жизнь. За блочными пятиэтажками, за метелками  пирамидальных тополей,  за пологим фиолетовым склоном далекой горы садится солнце. Тусклое и красное оно заливает бетонные ступени и перила лестницы густым жирным блеском. Какое жуткое солнце, думаю я, надо идти, а иначе я здесь сдохну. Надо идти…  Сворачиваю за угол, захожу в тень, как  в сумеречную прозрачную воду. Вот, он ларек. Ставни подняты и внутри палатки горит голая электрическая лампочка на проводе. За прилавком моложавая рыжая тетка, у нее настороженный взгляд. Ну, да, конечно,  выгляжу  я так себе. Лохматый, с опухшей после сна лиловой рожей, в потной, криво застегнутой рубашке навыпуск.
                - Бутылку водки, пожалуйста, - говорю я, собрав все силы в кулак. – Ещё фляжку коньяка и пива бутылочку.
                Тетка звенит стеклом  у себя за прилавком, потом спрашивает,
                - Какого пива?
                - Любого…
                Она ждет, пока я достану деньги. Ищу по карманам, нахожу. Гривны смяты  в такой  пестрый и грязный комок. Пытаюсь вытащить из этого денежного кома купюры. Руки сильно дрожат. Расплачиваюсь. Выхожу из палатки, бережно прижимая к животу пластиковый пакет с бухлом.
                - Сдачу забыли! – кричит  мне продавщица из-за прилавка.
                Мне сейчас не до сдачи. Отойдя немного в сторону, сажусь на оградку. Открываю ключами пиво, царапаю до крови сустав пальца и едва не разбиваю бутылку о бордюр. Одним глотком выпиваю половину. Неподвижно сижу в прохладных сумерках, вне времени и вне мира. Кажется, понемногу отпускает.
                              
               
                Ночь. Канал «Ностальгия». Запись по трансляции из Колонного зала дома Союзов. Авторский вечер композитора А.Н. Пахмутовой. 18 октября 1975 года. Статичная камера. Устрашающие хрустальные люстры. Тоска белых колонн. Хор в три ряда. Мертвецы у микрофона сменяют друг дружку. Нелепые костюмы. Какие-то жуткие стрижки. Страшно, невыносимо страшно на это смотреть… Мы валяемся по койкам. На лицах Хомы и Олега я вижу синий мерцающий отсвет работающего телевизора. Меня немного трясет. Я осторожно шарю рукой по полу возле изголовья моей скрипучей тахты. Натыкаюсь на фляжку. Смотрю сквозь нее на синюшный экран телевизора. Коньяка осталось меньше половины. Мы попали в эту ебанную машину времени, думаю я себе. Мысли в голове неповоротливые и скользкие, как мокрые притопленные бревна. Мы застряли в этом чертовом городе. Мы залипли здесь, как мухи в янтаре. Нам не сбежать, не уехать.  Мне становится тоскливо и страшно, и тогда я делаю глоток коньяка из фляжки. Один хороший глоток.
 
 
               
                                                                                                                                     август 2011
               
               
 
 
 
 
               
 
 
 
               
 

© Copyright: шурик ханин, 2014

Регистрационный номер №0217869

от 30 мая 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0217869 выдан для произведения:

 

                Гурзуф. Автобусная остановка на въезде в город. Составив рюкзаки возле скамейки, мы стоим под козырьком и смотрим,  как по щербатому шоссе вниз к морю бежит поток дождевой воды.  Из серенькой дымки дождя к нам выходит не старая еще тетка с талией, с сумочкой в плаще и под зонтом.

                - Здравствуйте, мальчики, - говорит нам эта фея. – Жилье ищете?

                - Ищем, -  отвечает Хома. – Только нам ненадолго. Дня на три. Непогоду переждать. Мы вон, сами с палатками.

                - И чтобы душ был, - говорит Олег. - И телевизор.

                Фея задумчиво смотрит на нас сквозь серые дождевые нитки.  Потом объявляет некоторую сумму в рублях.

                - Нормально, - говорит Хома.

                - Да, чего там, - Олег последний раз затягивается и пуляет в урну бычок. – Пойдем, посмотрим.

                Мы навьючиваем на себя рюкзаки и идем вниз по шоссе, следом за нашей феей.

 

               

                Улица Санаторная, 41. Угловой подъезд, третий этаж. Одна комната, две кровати. Двуспальную оккупируют Олежка с Хомой. Мне достается скрипучая и низкая кушетка у окна. Странность планировки в том, что сперва мы не можем найти кухню. Потом все же находим. Кухня расположена на широкой застекленной лоджии. Шкафчик с посудой, электрическая плитка, мойка, столик, табуретки.

                Я лезу под душ. Моюсь, бреюсь, причесываюсь. Надеваю чистые джинсы и футболку. Бегу в палатку за пивом.  Приношу, сажусь за столик на нашей кухне/лоджии. Хома побритый и аккуратно причесанный в чистой белой футболке забивает в штакетинусмешанный с табаком ганджубас. У Хомы усталое хмурое лицо.

                - О, пивко! – говорит неунывающий Олежка, появляясь из душа.

                Его могучие телеса задрапированы в банное полотенце. Он похож на порочного римского патриция. Одним глотком осушив полбутылки Черниговского светлого, Олег садится к столу и величественно раскуривает сигаретку. От него оглушительно пахнет лосьоном после бритья.

                - Вы же, братцы, знаете, я вообще-то пиво не пью, - говорит Олег. – Только за компанию.

                Под окнами нашей съемной хаты узкая улочка. На той стороне прячется в зелени одноэтажное здание административного вида из серого бетона. За зданием блочная пятиэтажка. За пятиэтажкой - гора.  В гору лезут какие-то халупы все сплошь в кустах и заборах. Над горой по  хмурому низкому небу летят  дождевые облака, похожие на грязные бинты.

                - Это все, - говорит Хома, демонстрируя нам большой, как раз на троих, косяк. -  Ганджи больше нет. Может, лучше на вечер оставим?

                - Да, чего уж там, - отмахивает Олежка, – давай щас.

                Хома вздыхает, берет со стола зажигалку и взрываеткосяк.

               

Пасмурный вечер. Сумерки. Гуляем по Гурзуфу. Маленькие тесно стоящие домики в два-три этажа. Наклонные улочки, заборы, сложенные из булыжников, за заборами, зелень и спрятанные в зелени столики, беседки. На стенах  домиков то там, то сям мы видим рисунки. Нарисованное белье сушится  на нарисованных веревках, какая-то красная рыбина, блок почтовых марок, столовая утварь и т.д. Выходим на игрушечную площадь с неработающим фонтаном. Шашлычная, почта, хозяйственный магазин, кафешка, возле кафешки  пустые столики под полосатыми зонтиками.

                - Ну, не знаю, - говорит Хома, останавливаясь у фонтана и придирчиво оглядываясь по сторонам. – Вроде прикольно.

                - Совсем на Судак не похоже, - говорит Олежка. – И на Новый Свет тоже. Тут, как-то, по-европейски, что ли. Очень даже миленько.

                Спускаемся к набережной. Там все как обычно – столики с беспонтовыми сувенирами, баблястые кабаки и рестораны. Набережная вымощена симпатичными плитками, и, несмотря на прошедший дождь, какая-то тетка в синим халате надраивает эти замечательные плитки шваброй, время от времени окуная ее в ведро. Стоим у поручней, Олежка курит. Вдали, на фиолетовом горизонте дрожат,  расплываясь огни какого-то кораблика. Аю-Даг гора пропадает в сумерках, за ее крутую медвежью задницу цепляется дождевая тучка.

                - Там - дом-музей Чехова, - говорит Олежка, указывая сигаретиной. – А вон та скала называется «Подзорная труба»…

                - Завтра сходим, - обещает Хома, -  все равно делать нечего.

                Идем вдаль по пирсу. Набережная кончается какой-то стройкой. Уходим от моря, проходим мимо баскетбольной площадки и видим грязную грунтовую дорогу. Поперёк дороги висит ржавый трос, а на тросе - табличка с надписью: «Проезд запрещен». Начинает накрапывать дождик. Возвращаемся домой.

 

 

 

                Ночь. Гроза. Верхний свет в нашей комнате потушен.  На тумбочке работает телевизор. В его синеватом мерцающем сиянии я вижу застывшее и отстраненное лицо Хомы. Он лежит на животе, ничком на подушке и смотрит  телевизор одним глазом.  Рядом сидит Олег привалившись к спинке дивана. Стекляшки его очков поблескивают мертвенным телевизионным светом. Над изголовьем кровати репродукция картины Айвазовского (любой). Шум дождя. Частые всполохи молний  за окном.

                Местный канал «Ностальгия». В углу экрана логотип – серп и молот в красном колечке.  В этот полуночный час  по каналу транслируют музыкальные клипы начала девяностых. «Кино», «Нау», «Электроклуб» и, господи  ты, божешь мой, «Аквариум»! Потом  архивный выпуск программы «Время». Так не бывает. Мы словно попали в убежище, будто сели в машину времени.

 

                Серенькое утро. Выходим из квартиры, Хома запирает дверь. Спускаемся к акведуку, проходим мимо заброшенной стройки за жестяным забором, мимо автостоянки, мимо санаторского кинотеатра.  Олег читает выставленные в окнах первого этажа киноафиши.

                - Завтра «Любовь и Голуби», а на той недели «Асса».

                - На «Ассу» можно сходить, - говорю я. – Сто лет не видел.

                - Нас здесь уже не будет, - напоминает нам Хома.

                Идем по узкой сумрачной улочке вниз к морю.  Мимо то и дело проскакивают скутера неприятно треща своими моторчиками, возле кафе «Старт» никак не могут разъехаться две легковушки и ползают туда-сюда по асфальту в сизом облаке бензиновой гари. Проходим по рынку мимо торговых рядов, заходим в столовку. Я беру оладьи со сметаной и кофе, сажусь за столик возле пыльной с подтеками стеклянной стены. Завтракаем. Идем к даче Чехова. Покупаем билеты у тетеньки в зеленой будке. Заходим.  Стол Чехова, стул Чехова (в смысле на котором сидят). Штаны Чехова. Подтяжки Чехова. Стетоскоп Чехова. На стенах - старые фотографии в рамках… Проходим дачу насквозь, Хома толкает наугад какую-то дверь и мы выходит в чахлый садик, а через него попадем  на каменистый пляж. То там, то сям из воды торчат обломки скал. На плоской верхушке одного такого булыжника лежит на одеяльце дама бальзаковского возраста  топлес.

                - Ага, - говорит Хома.

                Он идет обратно, через чахлый садик, по сумрачной даче, мимо стетоскопа и пиджака, выходит на крылечко, проходит мимо тетки в зеленой будке, идет на рынок покупает немалый арбуз, заходит в магазинчик на углу, покупает там бутылку конька и стаканчики и возвращается к нам на пляж в бухту Чехова. Разувшись, мы бредем по мелководью, лезем по камням, забираемся на скалу неподалеку от берега, раздеваемся до трусов, купаем в море арбуз, пьем коньяк и закусываем. Купаемся сами. В море приходится заползать по скользким булыжникам, того и  гляди навернешься. Из-за скалы Подзорная труба выходит белый прогулочный теплоход.

                - Если честно, мне Чехов как-то не очень, - говорит задумчиво Хома, хлопнув второй стаканчик. – У него же в каждом рассказе или истерика или какое-то моральное унижение, или вообще ни о чем. Помню, взялся  я как-то читать «Степь». Нормальная повесть, с удовольствием прочел, а в самом конце у этого паренька, у Егорушки опять-таки  случилась истерика. Даже стыдно было читать. Вот, разве что «Обломов»…

                - Послушай, Хома, - говорит Олег, внимательно разглядывая  уголек своей сигаретки. - Но это не совсем Чехов.

                Я, тем временем, разливаю коньяк по стопкам.

                - А кто тогда? – интересуется Хома. – Ну, не Достоевский же «Обломова» написал?

                - Нет, - соглашается Олежка. – Не Достоевский.

                - Может, Пушкин? – язвительно спрашивает Хома.

                И ежу понятно, что не Пушкин. Посрамленный Олег молчит.

                - Тогда больше некому, - авторитетно заявляет Хома. – Ладно, не будем, из-за этого заводится.

                Выпиваем еще коньяка. Я  смотрю, как теплоход  пропадает за скалой Дженевез.  

                - Может нам завтра махнуть куда-нибудь на таком теплоходике, - говорю.  – А то мне чего-то завидно стало.

                - Почему бы и нет, - легко соглашается Олежка. – Только куда?

                - Поплывем до Алупки, - объявляет Хома. – Сходим в Воронцовский дворец, погуляем по парку. Где-нибудь пообедаем. Вечером на тачке вернемся в Гурзуф. А  утром собираем рюкзаки и  валим из этого проклятого прокуратом города. Погода вроде налаживается.  Поедем, наконец, в Канаку. Поставим палатку в кустах можжевельника. Отдохнем по-человечески. Кто «за»? Против? Воздержавшиеся?

                Допиваем коньяк и идем восвояси.

 

 

                Утро. Средней тяжести похмелье. Мы сидим на нижней палубе прогулочного кораблика. На корме мерно стучит двигатель. За бортом неторопливо покачиваясь, проплывает панорама Крымского побережья. По  местной трансляции какая-то виртуальная тетка доходчиво объясняет, что мы видим на берегу в данный момент. Динамики хрипят самым нещадным образом.  

                - Я бы, блядь, убил эту суку, - стонет Хома.

                Олежка, опершись локтем о бортик, безмятежно созерцает окрестности. По Олегу  не скажешь, что он выпил вчера не меньше литра.

                Наш теплоход куда-то чалится. Я вижу, как  большая толпа сходит на берег.

                - Пошли на верхнюю палубу, - предлагаю я Хоме, – там прикольней и дизель, наверное, не так слышно.

                Когда наш кораблик снова выходит в море, мы встаем и идем наверх.  Подойдя к лестнице,  натыкаемся на решетку, и, судя по виду, ее здесь присобачили недавно, она, эта решетка выглядит свеженькой на фоне прочего ветхого интерьера.  Возле решетки стоит долговязый юный хохол в тельняшке.

                - Мы бы хотели пройти наверх, - вежливо говорит Хома. – Там, наверное, есть места.

                - Да, пожалуйста, - говорит этот юнга. – Надцать  гривен с человека.

                - Послушай-ка, дружище, - заводится было Олег.- Мы уже купили билеты!

                Но Хома обнимает его рукой за плечи и уводит обратно. Иду следом. Садимся на нашу скамейку. Слушаем, как стучит дизель на корме, как сквозь хрип и свист проламывается в наше измерение напористый голос гида. Эта женщина, наверное, боится тишины. Она старается не делать пауз.

                - Совсем охуели, - жалуется Олежка. – Просто взяли, приварили к лестнице решетку и теперь тупо стригут бабло.

                - Знаю, - говорю. – Я в детстве плавал на таких теплоходиках с родителями. Всегда можно было на верхнюю палубу пройти. И не было там никаких решеток…

                - Дышим глубоко, - говорит Хома. – Наслаждаемся поездкой.

                Мы глубоко  душим, мы наслаждаемся. На скамейку против нас садятся мама с дочкой. Мама высокая зрелая дама, а дочка еще совсем соплячка.

                - Ну, почему хохлушки так одеваются? – шипит мне в ухо Олег, стреляя в сторону мамаши глазами. – Нет, ты посмотри. Взрослая же тетка!

                Я смотрю. На мамаше черный джемпер, перехваченный на сомнительной талии широким кожаным ремнем. На ремне заклепки и хромированная футуристическая пряжка размером с чайное блюдце. Стрижка под мальчика-панка. Темные тени на веках, подведённые черным глаза. На ногтях черный лак. На указательном пальце массивный явно магического назначения перстень. Браслет, кожаная фенечка и т.д.

                - Есть такое дело, - говорю. – У меня приятель, Андрюха, тоже с Украины. На рынке вместе работаем. Зимой у него был день рождения. Я приехал в гости. А там его мама, ясное дело уже не девочка. А наряжена точь в точь как эта. Вся в черном, как кукушка, готический макияж, фентезийный перстень, браслеты какие-то. Так это ладно. Когда Андрюха  напиздякался и сталмурчать, мама ему и говорит: фильтруй базар, сынок!

                - Насладитесь видом… Обратите внимание… Полюбуйтесь на… - вещает  через хрипатые динамики неугомонная проклятущая баба.

                Головы наших соседок синхронно поворачиваются. В руках у мамаши фотоаппарат, у дочки видеокамера. Меня мутит. Встаю и ухожу из салона. Стою на палубе у борта, дышу свежим воздухом. У неба стальной холодный оттенок. Косые волны нестерпимо сверкают на солнце. Тут только я замечаю, что нас прилично качает. Пытаюсь поблевать, перегнувшись через борт. Не выходит. Ищу туалет. Нахожу. Дверь, само собой, заперта, а ключ, наверняка, у того самого юнги, что стережет решетку на верхнюю палубу. А у меня нет никаких сил вести переговоры с этим милым юношей. Мне худо. Возвращаюсь в салон не проблевавшись.

                 – Я хотел бы сойти на берег в ближайшем порту, - говорю я Хоме. – Укачало меня.

                - Ну, сходи поблюй, - советует мне жестокосердечный Хома.

                Он сидит на скамейке, запахнувшись в свою вечную коричневую ветровку, и с ничего не выражающим лицом смотрит на морские дали за бортом.

                - Чего-то не блюется.

                Хома пожимает плечами.

                - Тогда не блюй.

                Я ухожу на пустынную палубу, встаю на колени у борта. Волны тошноты накатывают одна за другой, но проблеваться не получается. Проходит полная мучений вечность, прежде чем мы чалимся, наконец, в Алупке. Схожу на благословенный берег. В первой же палатке покупаю бутылку темного пива.

                - Это еще тебе зачем? – спрашивает меня подозрительный Хома.

- Если я сейчас выпью пиво, то навернчяка проблююсь.

Пройдя немного вверх по лесенке, я схожу с туристической тропы и  лезу в кусты подле величественных стен Воронцовского дворца, сложенных из диабаза магматического происхождения, зелено-серой окраски. В прохладной древесной тени, укрывшись от праздных взглядов отдыхающих я быстро выпиваю бутылку темного и изготавливаюсь блевать. И снова фиаско! Густое пиво мягко обволакивает мой истерзанный напрасными спазмами желудок. Немного захмелев, я успокаиваюсь, прихожу в себя и, справив малую нужду, бодро вылезаю на тропинку к своим изрядно заскучавшим друзьям. После чего мы приступаем к осмотру достопримечательностей.

               

               

                Итак, Воронцовский дворец.  Что я могу сказать об этом выдающемся памятнике зодчества? Я вообще-то терпимо, без лишней враждебности отношусь к архитектуре. Кратко подытожив нашу экскурсию, могу сказать, что я совсем не против Воронцовского дворца, мне  этот дворец нисколько мне не мешает.

                Возле вышеупомянутого памятника зодчества разбит экзотический парк размером с небольшой лес. Поплутав по этому садику среди величественных  хвощей и баобабов мы, наконец, выходим на окраину Алупки.  День уже клонится к вечеру, из-за горы (бог знает из-за какой) на голое с металлическим отливом небо медленно выползает клубящаяся чернильная туча с ложноножками и протуберанцами. Дождя пока нет. В меркнущем пепельном свете заходим в местную столовку. Я бережно несу в кармане бутылку горилки, которую купил в магазине через дорогу. Взяв себе борща и гречки с котлетами, садимся в уголке возле мутной стеклянной стены. Обедаем. Пьем водку, разливая в стаканчики под столом. Отобедав, выходим в неурочный сумрак. На асфальт падают первые капли дождя. Садимся в тачку к молодому приблатненому  татарину и, условившись о кошмарной,  умопомрачительной цене, едем  в Гурзуф. Ливень настигает нас в дороге. Дождевые струи хлещут по стеклу, разом наступает ночь. Мы катим себе по мокрому серпантину, в дождевой тьме. Я сижу в мягком удобном кресле, сытый и хорошо похмелившийся, и представляю в деталях, как наша машина срывается на следующем повороте с шоссе, и как по-киношному красиво валится она в дымную бездну, вращаясь в полете. Я думаю о мгновениях невесомости, о жестяном скрипе с которым мнется крыша кабины, налетев на камень или сосну, о страшном ударе, за которым наступит окончательная тьма. Нисколечко не страшно. Ливень со всей дури лупит по стеклам. Прижавшись виском к стеклу, я засыпаю.

 

Черный глянцевый вечер. Стеклянные ручьи бегут по асфальту к морю. Спрятанный в кустах акведук превратился в шуструю горную речку. Вот наш подъезд, вот наша съемная квартира. Заходим. Хома щелкает выключателем на стене. Желтенький электрический свет  беспощадно высвечивает хаос в комнате: неубранные кровати, разбросанное по полу шмотье, стоящие на проходе рюкзаки. На столике - грязные тарелки, сковорода и бутылка с остатками вчерашней водки. Прохожу на лоджию, разливаю водку в три рюмки, как раз хватает. Хома звонит по мобильнику нашей хозяйке.

- Здравствуйте, мы тут у вас квартиру снимаем, - говорит небрежно Хома. -  Думали завтра съехать, но  погода опять испортилась. Мы, наверное, еще останемся дня на три.  Приходите с утра за денежками…

И мы остаемся в Гурзуфе еще на три дня.

 

 

                *                             *                             *

 

               

            Погожий денек. Ветрено. Сидим в кабаке, под полотняным, в красную полоску навесом.  На пластиковые кресла натянуты тельняшки. По краю площадки стоят невысокие столбики, на столбиках висит толстый канат. За канатом - галечный пляж, сверкающая кромка прибоя, лежаки, шезлонги, отдыхающие…

           Скоренько пролистывая меню до странички с алкоголем. Цены кусачие. Нахожу самый дешевый у них коньяк. Кстати, мы его уже пили. Очень даже приличный.

                - Нам вот этого коньячка, пожалуйста, - говорю я официантке. – Грамм двести, а там посмотрим.

                Официантка – белокурая девчонка с длинным  лицом и серыми серьезными глазами. Она похожа на ангела. Кстати, она тоже в тельняшке, как и кресла, в которых мы расположились.

                - И еще лимончик, - говорит Олег.

                Хома смежив веки, сонно смотрит на море и в разговоре участия не принимает. Официантка уходит, официантка приходит.

                - Извините, - говорит печально наш ангел. – Этого коньяка у нас осталось всего пятьдесят грамм. Закажите что-нибудь еще?

                Олежка хмыкает и снова берется за меню.

                - Пойдем на хуй отсюда, - я отодвигаю кресло и поднимаюсь из-за столика.

                - Да, ладно, - говорит Олежка. – Закажем другого коньяка…

                - Заебала уже эта хитрожепость, - говорю. – Пошли, найдем другой гадюшник.

                - Подождите минутку, пожалуйста, - говорит ангел в тельняшке и быстро уходит.

                Возвращается с подносом. На подносе графинчик с нашим  не шибко дорогим коньяком и блюдце с дольками лимона. Выпиваем, закусываем. Развалившись в кресле Олежка медленно и величественно курит.

                - Вот смотри, - говорю я, сплёвывая за канат лимонные косточки. – Выпьем этот коньяк, и закажем еще. И, поспорим, у них опять найдется?

                - Молодчина, – говорит мне Хома. – Ты все разрулил.

Он жестом подзывает нашу  официантку.

                - Скажите девушка, а как нам на пляж попасть?

                - Очень просто, - отвечает официанта, – Вот, смотрите, у лестницы стоит юнга

                Мы смотрим. У лестницы, по которой мы спустились с набережной, стоит, прислонив жопу к перилам, здоровенный амбал. Тоже, разумеется, в тельняшке.

                - У нашего юнги вы можете приобрести суточный абонемент для на прохода на пляж. По надцать гривен с человека. Без права пользования лежаками. Эта санаторский пляж, и лежаки тоже санаторские…

                - Спасибо, девушка, - говорит Хома. – Купаться пойдем?

                - Я пас, - говорит Олежка.

                Мы с Хомой подходим к амбалу, платим денежку и идем купаться. Искупавшись, лежим на горячей гальке, обсохнув, возвращаемся за столик, допиваем коньяк и поднимаемся на набережную. Дефилируем.

                - Вот, значит, как тут у них всё утроено, - говорит Хома. – На халяву на море не пройти.

                - Быть такого не может, - не соглашается Олег.

                Гуляем по набережной туда и обратно. И верно, на море просто так не пройти. Кругом какие-то заборчики, калитки, канатики, и юнги. Отдыхающие из пансионатов проходят на пляж по специальным  прозрачным путепроводам и нежатся там на лежаках под лучами нежаркого сентябрьского солнца. Наконец, мы добредаем до технической зоны порта. В этом месте к морю как раз выходит русло акведука. После вчерашнего ливня вода здесь цвета какао. На стене красными высоченными буквами написано: КУПАТЬСЯ  ЗАПРЕЩЕНО. В тени этой стены на узкой косе плотно лежат  отдыхающие, камню негде упасть. Тем временем их детишки резвятся поодаль в грязной воде. Вот он, халявный пляж. Мы его нашли.

                - Прошу, - говорит Хома, расшаркиваясь, и делает жест рукой, будто распахивает дверь.

 

               

                Но мы не сдаемся. Прикупив бутылку водки и теплую рыжую дыньку, мы идем по набережной вдаль, перешагиваем ржавый тросик с табличкой «ПРОЕЗД ЗАПРЕЩЕН», проходим позади недостроенного корпуса какого-то пансионата,  мимо очистных сооружений, и дальше по грунтовой дороге, по виноградникам, мимо ржавого вагончика, где может запросто скрываться сторож, мы идем по полям, где кроме нас ни души, пока не выходим на обрывистый берег. И вот мы стоим здесь, на краю поля, среди дубков и колючих кустов и сморим на следы брошенных стоянок. Пятаки сухой убитой травы там, где стояли палатки и черные пятна  на месте кострищ. На веревке, натянутой между дубками, парусят забытые мужские труселя. То там, то сям белеют обрывки туалетной бумаги, а под кустами притаилось в засаде окаменевшее гавно.

                Спускаемся к морю. Берег завален булыжниками. Открывается замечательный вид на корпуса недостроенного пансионата.

                - Я вот чего не пойму, - говорит Олежка, пристраивая задницу на каменную плиту. – Тут же летом полно народа с палатками стояло. Они, что лучше места найти не могли? Можно  было на Меганом поехать, можно в Канаку, да куда угодно…          

                На лице Хомы проступает фирменная волчья ухмылка. В углу рта виден сколотый острый зуб.

                - А помнишь, что  нам  говорили в Канаке?

                - Что говорили? – Олежка определенно не помнит.

                - «Только никому про это место не рассказывай!» - смеется Хома.

                Мы неторопливо пьем водку и закусываем дынькой. Потом бредем обратно по полям  и виноградникам, мимо очистных сооружений, мимо недостроенного пансионата.  Мы возвращаемся в Гурзуф.

 

 

                Утро. Гурзуф. Автостоянка.

                - Нам бы до Алупки, - говорит Хома, опершись рукой о крышу авто.

                - А там куда? - интересуется водила.

                - На канатную дорогу. На Ай-Петри, - терпеливо объясняет Хома.

                - Ребята, да на хуя вам эта канатная дорога, - говорит водила.  -  Там все канаты ржавые, сто лет не меняли, не дай бог оборвутся. А ты видел какая там очередь? Ждать замудохаешься. По канатке всего четыре вагончика ходят. Лучше я вас на тачке довезу. Все расскажу, все покажу. Водопад этот, серебреную беседку, заброшенный домик лесника. А по деньгам то же, на то же   выйдет.

                - «То же, на то же» -  это сколько? – спрашивает осторожный Хома.

                Водила объявляет цену.

                - Ой, блядь, - говорю.

                - А, нормально, - Олежка, отбрасывая в сторону только-только раскуренную сигарету. -  Поехали.

               

 

                Едем. Ползем вверх по узкой горной дороге. Выходим посмотреть на водопадик. Бредем сквозь пасмурный лес. Скалы, на скалах мох, высоченные сосны, кроны сосен пропадают в сыром белесом тумане. А вот, собственно, и водопадик. Посмотрели. Садимся в тачку  и едем дальше.  Чтобы мы не скучали в пути наш водила – веселый мужик и матершинник  повествует о том, как Суворов  прошел этой самой дорогой от Бахчисарая до берега моря,  вышел под Алупкой и разбил турок на голову. Замороченный на военно-патриотическую тематику Олежка по ходу повествования то и дело натужно покашливает. Выходим взглянуть на Серебреную беседку. Там толкается чертова тьма народа. Пристраиваемся к экскурсии, чтобы культурно обогатиться, впитать, так сказать, крохи исторического знания. Превозмогая сильную головную боль вслушиваюсь в бойкую речь экскурсовода. Эту беседку на самой верхотуре построил то ли какой-то русский царь для своего сына, то ли какой-то инженер для царя. Короче, та еще  хуйня. Здесь жуть, как холодно. Очень хочется похмелиться. Садимся в тачку и едем дальше. Возле заброшенной избушки лесника решаем не останавливаться.

                - Да, хуй с ней, с этой избушкой, - выражает Хома общее мнение.

                Он еще не отогрелся и клацает зубами.

 Ползем вверх по серпантину к Ай-Петренской яйле. Чтобы немного взбодрить изнемогающих с похмелья путешественников наш водила  декламирует стихи собственного сочинения. Не длинные, в две-три строчки. Привожу здесь образчик этого самобытного, давайте не будем бояться высоких слов, творчества:

                Горы скрылись в листопаде,

                Из кустов печально смотрят бляди.

                У Хомы случается истерика, он хохочет до слез, до икоты, мне  становиться даже страшно за него. Водила же приободряется, восприняв это как  дань уважения своему таланту.    

           Понемногу вползаем на плато. Проезжаем заброшенное кафе с заколоченными окнами и побитыми балясинами, колонну крытых армейских грузовиков, стоящих на обочине по уши в грязи, а когда серпантин закладывает последнюю крутую петлю, вдалеке на каменистой равнине мы видим россыпь белых циклопических шариков радиолокационной станции. Еще четверть часа по тряской дороге и наша тачка останавливаемся возле  кучки пузырящихся на ветру цветастых палаток и шатров. Так называемый «Восточный базар».

 

 

                Белое сверкающее солнце.  Страшная холодрыга. Мне мерещится, что у Олежки изо рта вылетает облачко пара, но это табачный дым. Мы идем между шатрами и палатками, и ветер с грохотом парусит их скаты. Под ногами чавкает жирная грязь. На перекрестке, в белом контровом свете, стоит на кирпичах круглая жаровня в сверкающем облаке дыма. В жаровне томится плов. Возле жаровни топчется толстая смуглая старуха в  грязном и драном пуховике, обмотанная поперёк себя платками.

                - Приехали, - ворчит Хома.

                - Мне это напоминает  Тибет, - говорит Олег,  величаво осматриваясь по сторонам.

                - А ты давно на Тибете был? – спрашивает его Хома с неожиданной злостью.

                Топаем по грязи в густой тени среди палаток. Улочка приводит нас к избушке-на-курьях-ножках. Не иначе как едальня. Заходим. Просторное помещение.  Из узких окошек под потолком в сумрак валятся косые солнечные лучи. В лучах плывут серые  ленты дыма. Столы, возле столов такие  широкие низенькие диванчики, на которых забираются с ногами. Разуваемся, лезем на эти диваны. Из теней к нам выходит  шустрый нерусский паренек со стремной рожей. Он хочет впарить нам, так называемые, домашние вина. Какое там, блядь, вино! Мы замерзли на плато как цуцики. Берем водки и выпиваем  полбутылки пока несут наш лагман. Понемногу отогреваемся. Хома, наконец, расстегивает ветровку.

                - Ты видал какая у этого парня стремная рожа? – спрашивает он Олежку.

                - Точно, - отзывается Олег. – Он в теме.

                - Я щас у него спрошу, - говорит Хома.

                Появляется наш официант. Приносит шашлык.

                - Спасибо, любезнейший, спасибо, - говорит Хома принимая тарелки. – Все очень вкусно. Нам бы еще водочки и кальян. И слушай, я чего спросить хотел... – Хома переходит на шепот. -  Может, знаешь,  у кого взять можно? Ну, типа, покурить…

                - Не, брат, нет ничего, - тоже тихо отвечает чувачок. –  И  взять не у кого, и знать никого не знаю. И в жизни эту дрянь не курил никогда, мамой клянусь. Домашнее вино попробуй, брат. Хорошее вино, для себя делаем…

                Мы пьем водку, жрем шашлык, дышим  через кальян ароматным  легальным дымом. Отобедав, выходим прочь. Рожи у нас красные хоть прикуривай и злой холодный ветер нам теперь нипочём. Идем к краю, стоим и смотрим в синюю бездну. Морской горизонт заметно загибается по краям. Над кромкой горизонта водят хоровод белые сверкающие облачка. Внизу, в бездне похожие на карту, на топографический снимок мерцают белые  домики прибрежных поселков. Стоим у парапета и сосредоточенно смотрим вдаль. Делать решительно нечего. Хома громко зевает.

                - Ну, что, - говорит, - поехали.

                И мы находим нашу тачку садимся и уезжаем восвояси.

 

 

                Просыпаюсь среди ночи. Встаю со своей скрипучей тахты и, стараясь не шуметь, прохожу на нашу лоджию/кухню. Зажигаю свет. Пью воду из чайника. Напившись, сажусь к столу. За окном безлюдная ночная улочка, фонари прячутся в черной  сырой листве, мерцает синими искрами разбитый асфальт. Очень тихо, и черт его знает, который час, наверное, ближе к утру. Я сижу за столом, гляжу на эту улочку и думаю, что сколько бы я ни смотрел из окна, ни одной живой души я не увижу, никто по этой улочке не пройдет. Я уже понимаю, что не засну, а буду лежать и мучиться,  пока не рассветет. Может, водки выпить, думаю я себе. И тут на пороге кухни неслышно, как призрак появляется Хома с заспанной рожей. В трусах и босиком.

                - Ты чего тут? – спрашивает меня Хома хриплым шепотом.

                - Не спится, - жалуюсь я. – Вот думаю водки выпить.

                Хома подсаживается к столу, отодвигает в сторону немытые с ужина тарелки, стряхивает ладонью на пол сухие хлебные крошки.

                - Можно, - говорит Хома.

                Я достаю початую бутылку водки из холодильника. Наливаю в рюмки грамм по тридцать. Мы выпиваем не чокаясь.  Крякнув, Хома ставит рюмку на стол, встает и молча уходит во мрак нашей комнаты.   А я остаюсь на кухне… Это вошло у нас в обыкновение. Каждый раз, проснувшись среди ночи, я бреду на кухню, зажигаю свет и сажусь к столику. Чуть погодя ко мне заходит взъерошенный и угрюмый Хома. И мы молча, не чокаясь  выпиваем  по рюмашке водки. Что я могу сказать на это? Мы уже стали  обрастать традициями.

 

 

 

                Тусклый ветреный вечер. Сидим в холе санаторского  кинотеатра, в ожидании сеанса. У каждого в кармане фляжка коньяка.  Хома с хрустом сворачивает крышку, прикладывается к горлышку и с удовольствием демонстративно крякает.

                - Я хотел бы работать завхозом вот в таком кинотеатре, - говорит Хома заметно подобревшим голосом.

                Он  бодро обходит сумеречное фойе и под его ногами поскрипывает рассохшийся паркет. Хорошенько отхлебывает из фляжки. Опять же крякает. Дверь распахивается и с улицы заходит парочка. Бритый пацан и сильно худая девка выше его на полголовы.  Я вижу, как за их спинами, в дверном проеме раскачиваются на ветру серые кусты.

                - Почему завхозом? Почему в кинотеатре? – спрашивая я Хому негромко.

                - А мне здесь нравиться, - беззаботно отвечает Хома и хлещет коньяк. – И вот, еще что. Мы все время слышим, что правительство тратит на культуру астрономическое бабло. А, между тем,  никакой культуры что-то не видно. Какой следует вывод? Бабло пиздят. Вот и я, будучи завхозом кинотеатра, тоже малек  бы приворовывал…

                Наконец, нас пускают в зал. Сидим, смотрим «Ассу».   Копия совсем заезженная, пленка исцарапана дальше некуда. Древние внушительного размера  колонки, стоят по углам  на сцене и мягко шипят.  Внутри фильма законсервировано навеки сгинувшее и по-своему прекрасное время. Я испытываю острый приступ ностальгии. Буквально слезы на глаза наворачиваются. В сумраке пустого кинозала делаю хороший глоток коньяка из горлышка. В соседнем кресле, уронив голову на плечо, негромко посапывает Хома.

               

                После сеанса отводим не проспавшегося Хому домой, на нашу съемную хату. Прошел дождь. Безлюдные улицы глянцево поблескивают в лучах фонарей, с черной листвы сочится дождевая влага. Хома широко и добро нам улыбается.

                - Да хули, мужики, я не так и напился!

                Он сам разувается в прихожей. Проходит в комнату и  валится на кровать в ветровке и джинсах. Олег заботливо укрывает Хому одеялом. Мы уходим. Спускаемся к морю. По набережной дефилируют отдыхающие. Из ресторанчиков и кабаков долетают звуки музыки. Где-то поют под  караоке «Владимирский централ».   Мы идем в то кафе, где кресла одеты в тельняшки и где нас пытались наебать с относительно дешёвым коньяком. Кроме меня и Олега в кафе ни души, только сидит за дальним столиком какой-то седой Хемингуэй. Море заметно штормит,  волны  легко пробегают по узкой полоске пляжа и то и дело обдают нас брызгами. Приходится сдвинуть кресла подальше от края террасы. В колонках негромко играет Стинг. Мы сидим, пьем коньяк, закусываем лимончиком и смотрим, как разбегается по гальке пена прибоя. С моря порывами  налетает ветер. Свежо.

                - Даже не верится, что завтра уезжаем, - говорит Олежка.

                Типун тебе на язык.

 

 

                Утро. Внушительное похмелье. Я сижу в трусах на своей скрипучей тахте и прислушиваюсь к ощущениям внутри себя. Из ванной выходит Хома с мокрой головой, вытирая в  ухе полотенцем.

                - Я вот, что подумал, – говорит Хома. – А может ну его на хуй, эту Канаку? Нам всего-то полных три дня осталось и еще день отъезда.

                Олежка отворачивается от своего рюкзака.  На его лице застыла мука.  Возле  рюкзака на полу сложена куча Олежкиных шмоток. Еще кружка, миска и котелок. Еще палатка в чехле, похожая на огромную синюю личинку. Неиспользованные баллоны для газовой горелки. Сама горелка.

                - Я уже замудохался свой рюкзак складывать, - честно признается Олег. – Ты как, Шурик, может, останемся?

                - Да мне по хуй, - говорю я и иду блевать.

                Хома звонит по мобильнику нашей фее.

                - Здравствуйте, это мы, - говорит он небрежно в трубку. – Да, те самые.  Знаете, мы что-то раздумали уезжать. Поживем у вас еще денька три... Да, понравилось.  Заходите за денежками.  Конец связи.

                Нам надо было собирать рюкзаки и валить из Гурзуфа. Надо было бежать. Все равно куда, хоть в Канаку, хоть на Меганом. Но мы остались.

 

 

                *                             *                             *            

 

                Солнечное погожее утро. Мы выходим из квартиры, Хома запирает дверь. Спускаемся к акведуку, проходим мимо заброшенной стройки за жестяным забором, мимо автостоянки, мимо санаторского кинотеатра, идем по узкой затенённой улочке вниз к морю. Мимо то и дело проскакивают скутера, неприятно треща своими моторчиками, возле кафе «Старт» никак не могут разъехаться две легковушки и ползают туда-сюда по асфальту в сизом облаке бензиновой гари. Из  пятна солнечного блеска, горящего в конце улицы, в раме из черных контрастных деревьев, выступают торговые ряды и палатки. Мы входим на свет, под жаркие косые лучи и бредем через рынок к нашей столовке. Нам некуда спешить, у нас уже выработалась такая расслабленная, с ленцой походка отдыхающих. Заходим в столовку. Я беру оладьи со сметаной и кофе, сажусь за наш столик возле  стеклянной стены с видом на рынок. Немного мутит. Пытаюсь заставить себя проглотить кусочек. В этот утренний час я чувствую, что уже порядком устал. Начинается еще один день в раю.

 

 

                Чтобы убить время мы наладились пить водку в полдень.  Теперь по утрам у меня не бывает похмелья. Это,  наверное, потому, что я просыпаюсь уже пьяным, а днем протрезветь не получается. Кроме столовой и ларька неподалеку мы никуда особенно не выходим. Телевизор работает с утра и до поздней ночи. Местный канал «Ностальгия». Древние клипы никогда не существовавшего русского рока. Запись по трансляции из Колонного зала Дома Союзов концертов Муслима Магомаева и иже с ним.  Архивные новостные программы распавшейся на части и сгинувшей во мраке веков империи.

 

                Сценка.

Хмурый полдень. Мы с Хомой сидим за столиком у окна, возле початой бутылки водки. Олежка тем временем плещется в душе. Хома выпивает и крякает.

                - Интересно, что там за здание такое внизу? Наверное, что-то административное. Который уже день на него смотрю…

                Я тоже смотрю из окна и вижу одноэтажное здание из серого камня на той стороне улицы, скрытое среди деревьев и кустов. Я вижу широкие ступени без перил, ведущие под козырек крыльца, вижу тусклые стекла в квадратных каменных окнах со скруглёнными углами. Странное здание и никакой вывески у подъезда я что-то не замечаю.

                - Пойду, разузнаю, что там к чему, - говорит Хома встает и выходит на улицу.

                Появляется из-за угла, подходит к странному дому, поднимается по широким ступеням. Из полутьмы подъезда навстречу Хоме выступает вахтер. Бодрый такой плешивый дедок, с костистым лицом и планкой орденов, приколотой к ветхому обтрепанному пиджаку. У старичка неприятные колючие глаза. Не иначе работал палачом в сталинских лагерях, думаю я себе, потягивая водку-с-колой.

                - Скажите, а что тут у вас такое? – спрашивает Хома, пытаясь обойти вахтера и заглянуть ему за спину, в таинственный сумрак подъезда.

                - Ничего у нас тут нет, - категорически отвечает дедок и, разведя руки в стороны, начинает теснить Хому.

                - Здание, какое интересное, -  Хома отступает, но не сдается, - Горсовет, наверное? Или Соцзащита?

                - И смотреть здесь не на что, – говорит дедок и неожиданное делает хватательное движение рукой.

                Хома уклоняется, пятится,  и едва не оступается на ступенях.

                - А ты, кто такой?- спрашивает дедок, переходя в наступление. – Ты чего тут?

                - Да, я ничего, я так, - говорит Хома, оглядывается по сторонам и быстро идет прочь. – Посмотреть хотел…

                - Эй, парень, погоди! - кричит ему дедок и, покачиваясь из стороны в сторону, семенит следом. – Ты куда пошел? А ну, стой!

                Хома  переходит на бег и пропадает за углом нашего дома. Заскакивает в подъезд, вбегает на второй этаж и запирает за собой дверь. Садится за столик на лоджии. Шумно дышит. Глядит за окно. Улочка безлюдна. Здание из серого камня по-прежнему прячется среди зелени на той стороне. Зловещий вахтер куда-то пропал, наверное, опять затаился в подъезде.

                - Уф,  - выдыхает Хома. –   Дедок этот какой-то стрёмный.  Не иначе как вертухаем на зоне колбасил.

                Из ванной выходит румяный Олежка. Его могучие телеса задрапированы в банное полотенце. Он похож на порочного римского патриция. Присев за столик Олег величественно раскуривает сигаретку. От него оглушительно пахнет лосьоном после бритья.

                Наливаю всем водки.

                - О, водочка! – говорит неунывающий Олежка. – Вы знаете, братцы, я в это время не пью, разве что за компанию.

- Жаль, ганджи нет, - вздыхает Хома и вертит в пальцах рюмку. – Тогда, может, пили бы меньше.

 

                  

                После полудня. Только что прошел дождь. Солнце со страшной силой бьет в окна лоджии. Жарко. Душно. Я сижу на полу, прислонившись спиной к кушетке, и разливаю по стаканам  горилку и шампанское. Вот мы и добрались до Северного Сияния. Олег сидит в кресле и внимательно за мной наблюдает. Хома валяется на кровати и , сложив руки на груди, отрешенно глядит в потолок.

                - Не возлюбил я этот городок, - говорю. – И нет в вашем Гурзуфе ничего европейского, самая обыкновенная ебанутая  Хохляндия. Все пляжи платные, все сортиры платные. На набережной поссать вообще две гривны стоит. Вот поэтому  здесь все срут и ссут прямо на улице. Идешь, бывало,  вечером по этим живописным узеньким переулкам, а кругом стоит едкий запах мочи. Глаза слезятся.  А хули делать, если за поссать две гривны берут? Тут уж не забалуешь. Самому как-то приспичило, полез в кусты. И что вы думаете, сразу  же вляпался в гавно. Нет, мне этот хитрожопый городок вот уже где! – жестом показываю, где именно.

                - Теперь понятно, почему у нас в прихожей гавном попахивает, - говорит Хома ни к кому, собственно не обращаясь.

                Тут с нами случается что-то вроде истерики. Мы хохочем до слез, словно накурились доброй травы. Хома постанывая, катается по кровати. Олежка разливает свое Северное Сияние по полу. Я мешаю еще. Мы как-то незаметно выпиваем бутылку горилки и две бутылки шампанского. Занавес.

               

 

Вечер. Проспавшись, спускаюсь по улице к ларьку. Подойдя к лестнице, я замечаю одну странность. Мне кажется, что я иду рядом с собой и смотрю на все немного со стороны. И как только я это замечаю, асфальт начинает выскальзывать у меня из-под ног.  Я цепляюсь за поручень. Приваливаюсь к стене.  У меня вся рубашка мокрая от пота.  Сердце колотится, как охуевшее. Я с тоской смотрю на нашдом на холме.  Улочка выглядит такой знакомой, такой привычной, будто мы здесь прожили всю жизнь. За блочными пятиэтажками, за метелками  пирамидальных тополей,  за пологим фиолетовым склоном далекой горы садится солнце. Тусклое и красное оно заливает бетонные ступени и перила лестницы густым жирным светом. Какое жуткое солнце, думаю я. Надо идти, а иначе я здесь сдохну. Надо идти… Иду. Спускаюсь. Сворачиваю за угол, вхожу в тень, как  в сумеречную прозрачную воду. Вот он ларек. Ставни подняты и внутри палатки горит голая электрическая лампочка на проводе. За прилавком моложавая рыжая тетка, у нее настороженный взгляд. Ну да, конечно,  выгляжу  я так себе. Лохматый, с опухшей со сна рожей, в потной, криво застегнутой рубашке навыпуск.

                - Бутылку водки, пожалуйста, - говорю я, собрав все силы в кулак. - Фляжку коньяка и пива бутылочку.

                Тетка звенит стеклом  там у себя за прилавком потом спрашивает,

                - Какого пива?

                - Любого…

                Она ждет пока я достану деньги. Ищу по карманам, нахожу. Гривны смяты  в такой пестрый и грязный комок. Пытаюсь вытащить из этого денежного кома купюры. Руки сильно дрожат. Отслюнявливаю. Расплачиваюсь. Бережно принимаю пластиковый пакет с бухлом. Выхожу из палатки в коричневый сумрак.

                - Сдачу забыли! – кричит  мне из-за прилавка тетка.

                На хуй. Отойдя немного в сторону, сажусь жопой на оградку. Открываю ключами пиво, царапаю до крови сустав пальца и едва не разбиваю бутылку о бордюр. Одним глотком выпиваю половину. Неподвижно сижу в прохладных сумерках, вне мира, вне времени. Кажется понемногу лучшеет.

                              

               

                Ночь. Канал «Ностальгия». Запись по трансляции из Колонного зала дома Союзов. Авторский вечер композитора А.Н. Пахмутовой. 18 октября 1975 года. Статичная камера. Устрашающие хрустальные люстры. Тоска белых колонн. Хор в три ряда. Мертвецы у микрофона сменяют друг дружку. Нелепые костюмы. Какие-то жуткие стрижки. Страшно, невыносимо страшно на это смотреть… Мы валяемся по койкам. На лицах Хомы и Олега я вижу синий мерцающий отсвет работающего телевизора. Меня немного трясет. Я осторожно шарю рукой по полу возле изголовья моей скрипучей тахты. Натыкаюсь на фляжку. Смотрю сквозь нее на синюшный экран телевизора. Коньяка осталось меньше половины. Мы попали в эту ебанную машину времени, думаю я себе. Мысли в голове неповоротливые и скользкие, как мокрые притопленные бревна. Мы застряли в этом чертовом городе. Мы залипли здесь, как мухи в янтаре. Нам не сбежать, не уехать.  Мне становится тоскливо и страшно, и тогда я делаю глоток коньяка из фляжки. Один хороший и долгий глоток.

 

 

Рейтинг: 0 210 просмотров
Комментарии (1)
Денис Маркелов # 21 августа 2015 в 18:00 0
Романтично