ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → Колыбельные песни

Колыбельные песни

19 августа 2012 - Владимир Юрков
 

Колыбельные песни

 

(Тексты всех песен приведены в Приложении 1)

Хорошо помню как мать пела мне колыбельные песни.

Я закрывал глаза, мне виделось черное небо, звезды... И среди этих звезд слышался мамкин голос. Он был высоко вверху, а я лежал внизу и пытался представить себе то, о чем слышал в песнях.

Песни были разные, поэтому и фантазии мои были не похожи друг на друга. Здесь я описал только самые запомнившиеся мне песни, те, которые мать пела очень часто. Хотя она перепела мне наверное весь тогдашний популярный репертуар. Услышав песню по радио, она старалась ее запомнить, чтобы вечером спеть мне.

Классические колыбельные «Спи, моя сапа, усни, в доме погасли огни...» с несколькими разными текстами рисовали картины очень маленького домика в два этажа (наверное такого, который стоял перед нашими окнами в отцовом дворе), в котором одно за другим гасли окна, а затем возникали совершенно фантастические вариации на тему Ветра, Солнца и Орла, которые словами-то описать невозможно. Помню только, что в словах «ветер после трех ночей, мчится к матери своей» я видел себя провинившегося, но среди белых облаков. И мать смотрела на меня откуда-то свысока. Потом, повзрослев, я узнал, что так представляется Рай.

Мне становилось очень весело, когда мать, уставшая до безумия, начинала путать слова и строчки, заставляя птичек засыпать в пруду, а рыбок в саду. И, порою, мать начинала петь все тише, и тише, и засыпала раньше меня. А вместе с нею, уже безо всяких песен, спокойным сном засыпал и я, убаюканный ее теплым дыханием.

Из популярных песен запомнились: «В далекий край товарищ улетает», «Сиреневый туман» и «Случайный вальс». Засыпая под первую песню, я пытался вообразить тот самолет, за которым летят «родные ветры» и рисовалась довольно интересная и яркая картина. Ветры мне представлялись, как на книжных иллюстрациях, в виде седых старцев с раздутыми щеками, которые, то догоняли, то обгоняли самолет, в общем, играли с ним, как стая щенков. Мне очень нравилась эта песня и эта моя фантазия, было в ней что-то такое доброе и восторженное. Но в своей жизни я так ни разу и не летал на самолете. Сколько раз я не пытался этого сделать, страх высоты все время останавливал меня.

Фраза: «Любимый город в синей дымке тает» мне почему-то слышалась как «Любимый город в синий дым кидает». Либо я не знал слово «дымка», либо мать так произносила, а может мне такой вариант нравился больше –- не знаю, не знаю…

В этой песне есть предложение «Любимый город может спать спокойно» и, когда я долго не засыпал, то мать делала акцент на словосочетании «спать спокойно», иногда в легкой форме – просто пропевая их погромче и поочетливей, как бы разрядкой[1], а иной раз – в приказной, с такой экспрессией, будто бы хотела вбить эти слова в меня, своим голосом, как молотком.

Несчастная – она, как большинство советских женщин из простых семей, работала, ездила в центр города на работу, готовила, шила, стирала, вязала, готовила обеды, мыла посуду и еще, на ночь глядя, пела мне песенки, не давая ими заснуть себе и убаюкивая меня.

А вот «Сиреневый туман» мне в те годы оказался не по силам. Я никак не мог понять зачем же прощаться навсегда, когда можно просто уехать вместе или же не уезжать совсем. Меня очень мучила эта загадочная песня! Я думал – и не понимал! Зачем так поступать? Почему? Вокруг этой песни роились вопросы, на которые я, по своему малолетству, не находил ответа. Почему я не спрашивал об этом у матери? Не знаю. Может быть, я тогда еще не умел говорить? Или, понимая все душою, не мог выразить свое вопросы правильными словами. Может быть, может быть… Кто помнит себя ребенком, тот помнит, что понятия к нам приходят гораздо раньше, чем нужные слова. И даже будучи уже очень взрослыми, мы, порою, мучаемся в поиске правильных слов для выражения своих мыслей.

 А тогда, лежа в кроватке, и прислушиваясь к маминому голосу, я представлял длинный пустынный перрон, почему-то именно последний вагон, видимый сзади сзади, проводницу с флажком и сиреневый туман за вагоном, подсвеченный будто бы прожектором. Нет, нет – не луной, а каким-то ярким земным искусственным светом. Себя я ощущал, как-то неопределенно, как стороннего наблюдателя, который был не на перроне, а ГДЕ-ТО… и что-то неясное в окне вагона или в окне задней тамбурной двери. Туман заволакивал картинку. Я силился разглядеть – что там? Но какая-то неведомая сила не давала мне приблизится к вагону, заставляя наблюдать это со стороны и сквозь туманную дымку. Я тянулся и тянулся к вагону, но туман наступал и здесь я обычно засыпал, накрываясь сиреневым туманом.

Удивительно, но через четверть века в моей жизни воплотится все то, о чем пелось в песне. Не будет только сиреневого тумана и кондуктора. И уезжать буду я. Будет обычный теплый августовский вечер, будет, и полночная звезда над саратовским вокзалом, и наши пальцы сплетенные вместе, и ее нежные губы. И она вдруг скажет: «я знаю – ты не вернешься», а я ухмыльнусь и не попрощаюсь, просто повернусь и войду в вагон – ведь мы расставались только на одну неделю, а расстались на всю жизнь. С того момента прошла уже четверть века, а я так и не понял – правильно ли я поступил или нет. Видимо за всю свою жизнь, я так и не постиг смысла этой песни.

Так же не давалась мне песня со словами «…три года ты мне снилась, а встретилась вчера…» В мои четыре года, три года – это была целая жизнь, я не мог себе представить, что чего-то можно ждать целых три(!) года. Взрослая жизнь доказала, что некоторых вещей приходится ждать не только три года, но и всю жизнь, да иногда, так и не дождаться.

«Случайный вальс» всегда убаюкивал меня нежной фразой: «...спит городок...», да и сама мелодия песни очень мягкая, спокойная, размеренная идеально подходила для колыбельной. Я удивляюсь почему ее еще не включили в песенник колыбельных песен. Эта, танцующая, вне времени и пространства, вальс, пара нагоняла сон своими легкими и плавными движениями. Я и не задумывался над содержанием песни, мне было глубоко безразлично после каких-таких «тревог» «спит городок», почему «в этом зале пустом» и зачем «скажите хоть слово, сам не знаю о чем». Я представлял огромный пустой зал с какими-то эфемерным сероватыми стенами – то ли это был туман, а может быть камень, или же ткань, и две фигуры в развевающихся белых очень длинных одеждах, слившиеся в танце. За женщиной разлетался то ли длинный белый шарф, а может это были волосы? Вначале я смотрел на них как бы издалека – они казались совсем небольшими, как танцоры в старинных музыкальных шкатулках. А они все кружились и кружились, и я приближался, и приближался к ним… все ближе, ближе и ближе… Фигуры, кружились все быстрее, постепенно закрывая собою все и вся, и я уже видел только колышущуюся белую ткань, и засыпал...

Моя мать умудрялась переделать в колыбельные даже такие песни, которые, как говорится, и близко к ним не стояли. Например, «Песенку фронтового шофера» или «Песенку военных корреспондентов». Ей удавалась так растянуть, так распеть их мелодию, что из них получились чудные колыбельные. Моя вам в том порука. Тем более, что и в оригинале эти песни исполнялись достаточно монотонно, без экспрессии, с подделкой под естественное непрофессиональное пение. Мне запали в душу с той поры слова «мы вели машины, объезжая мины, но баранку не бросал шофер» и «с Лейкой[2] и блокнотом, а то и с пулеметом, первые врывались в города». Не знаю чем эти фразы для меня, ребенка, были примечательны, но запомнил я именно их. Наверное, каким-то мужеством и героизмом, которое свойственно любому мальчугану, с самого рождения.

Чтобы заставить меня спать, когда мне этого не хотелось, в ход пускалась «тяжелая артиллерия» – городской фольклор. А попросту говоря – уличные песни. Вспоминаются четыре – «Электричество», «Песенка барабанщика», «Смерть футболиста» и «Колумб Америку открыл…». Мне так они нравились, что я был готов слушать их снова и снова несчетное количество раз. Для матери в них было одно очень важное достоинство перед всеми остальными – чтобы их услышать я соглашался лечь в кровать. Порою, это был единственный способ затащить меня туда. Ну как же я мог отказаться от того, чтобы снова услышать про то, как «нам электричество злую тьму разбудит», или «нажал на кнопку – чик-чирик и ты уже косой», или же «хотя бы милиционер, но только не барабанщик».

В «Смерти футболиста» меня приводила в восторг фраза «не надо мне поповской банды» – я сразу представлял себе этаких хулиганов (вроде тех, что иногда проходили по нашему двору и мать, с испугом, прижимая меня к себе, говорила – хулиганы идут) в черных рясах, клобуках и с огромными крестами на шеях. Но мне было совершенно непонятно с каким таким «нарком здравым»[3] играл этот несчастный футболист и я спросил об этом у мамки. А та, видимо, не знала о существовании Наркоматов или же просто никогда не задумывалась об этом слове и ответила мне очень лаконично – «Это команда такая», не вдаваясь в подробности и даже не произнеся правильно ее название. К тому времени, я уже знал о существовании футбольных команд с совершенно необъяснимыми, для моего детского рассудка, названиями: «Спартак», «Динамо» «Цеэска», поэтому я не удивился и выяснять подробности не стал. Хотя последнюю часть названия команды воспринял как отдельное слово и представлял себе этакого Нарка здравого, вроде богатыря Ильи Муромца. Громадного, широкоплечего с кулаками как пивные бочки. Да такой может побить кого угодно! Благодаря этой песенке я выучил названия игроков футбольной команды – моя мать в юности (по тогдашней моде) интересовалась футболом и разъяснила мне кто такой «бек» и что такое «аут». Но в щенячий восторг меня приводили последние строки: «на парашюте с того света бочонок водочки с селедочкой…». И я всегда крепился, чтобы не заснуть раньше, чем мать допоет ее до конца. Хотя не всегда мне это удавалось.

Кстати, моя мать и бабка очень лояльно, относились к упоминанию о спиртном. С ранних лет меня поили российским Кагором – от малокровия. Хотя в доме у нас никогда спиртного не было, но мать, перед праздниками, особенно – перед Новым Годом, покупала то коньячок, то вермут, который очень любила. И бутылка не пряталась, а стояла на видном месте – в серванте. Вот подарки для меня – те прятались и прятались глубоко. А выпивка – выпивка – никогда. Поэтому, мать совершенно спокойно пела мне, как про «бочонок водочки», так и еще одну, ну уж абсолютно пьяную песню, которую кто-то окрестил «Застольной», а она ее называла «Колумб Америку открыл…». И я, с превеликим удовольствием, слушал, и про Коперника, который не напился, и про Колумба, который не открыл «на нашей улице пивную», и про Дарвина, который не женился.

Кроме этих песен, подобных слов и выражений при мне никто никогда не произносил. Это была единственная возможность услышать нечто подобное. Поэтому я сразу забрасывал игрушки, ложился и готовился слушать… Меня никогда не покидала надежда, что мать споет мне что-нибудь новое, еще ни разу не слышанное…

Были несколько песен, ни по мотиву, ни по тексту не подходящие под колыбельные. Такие бравые и веселые, прямо таки, маршевые, в исполнении матери, были даже очень и очень убаюкивающими. Наверное все зависит от исполнителя и от той идеи, которую он вкладывает в свое пение.

Старый добрый «Капитан», который объездил много стран, вызывал у меня только одну ассоциацию – море. Море, которого я никогда не видел. Но я же видел лужи, видел, узкую, закованную в гранит, Москву-реку, огибающую гостиницу «Украина», а остальное – добавляла моя фантазия. Может мать покачивала в такт песни кровать, а может это я, мысленно, начинал качаться на волнах. Я воображал себя капитаном, посреди бурного моря, то поднимаясь на вал, то спускаясь с него, как на клеенке с горки, вверх-вниз, вверх-вниз… Небо темнело, волны становились все свинцовее и свинцовее… Наконец, громадный вал подкидывал меня вверх через темные тучи – туда, где нет тьмы, где солнце… Я открывал глаза – наступало утро!

Песня «Глобус» также вызывала двигательные ассоциации. Со словами «глобус крутится, вертится, словно шар голубой…» у меня в глазах начинал вертеться земной шар, точно такой, какой я мог видеть в газетах или журналах – маленький шарик, голубого цвета, закованный в обручи параллелей и меридианов. Вертелся он, как ни странно, на белом фоне. Хотя тогда была эпоха космонавтики, и я знал, что космос – черный. О космосе много говорили, и мои родители, особенно бабка, которая предчувствуя свою скорую кончину стала интересоваться всем «потусторонним», и телевизор, бубнящий каждый божий день про наши успехи. Космическая темнота была у всех на устах. Даже отец мой говорил «темно, как в космосе», переложив старую скабрезную поговорку. НО! Я видел космос белым, абсолютно белым, без единой звездочки. И в этой белизне висел маленький глобус. В какой-то момент глобус начинал вертеться настолько быстро, что все его параллели сливались, да и сам шарик начинал терять четкость контуров, расплывался, растекался и в глазах оставался только белый свет… видимо я засыпал.

Мне запомнились две строчки, которые часто пела надо мною мать. «Ты потерял любовь, она найденная к другому мальчику переведенная…» Я за всю жизнь так и не услышал этой песни целиком, да и ничего не знал о ней. По своей мелодии, да и по словам она всегда стояла для меня в одном ряду с  неаполитанскими «О, мое солнце» или «Вернись в Сорренто». После войны бытовало много таких песенок из трофейных кинофильмов, причем как немецких, так и американских. Какие-то поэты надевали на них русские слова, которые в народе тут же переиначивались, но… Недавно я обнаружил, что эта песня именуется «Калина красная» и в ней присутствует народно-деревенский текст с позабытыми и презираемыми в Москве словами, типа, «залеточка»[4]. Теперь я понял почему мать никогда мне не пела ее целиком. Она стеснялась калины-малины и исполняла только последние, нейтральные, строчки. Интересно, что музыка данного «шедевра» числится за Яном Френкелем. Что ж – достойный автор для псевдо-русской песни.

Песня из кинофильма «Леон Гаррос ищет друга», тоже совсем не колыбельная исполнялась мамкой нараспев и убаюкивала меня, но для лучшего снотворного эффекта… она – единственная – была превращена в бесконечную сказку. Мать добавляла и добавляла к ней новые куплеты на космическую тематику. Помню, что в начале было «там на Луне дорожки запыленные…», а что дальше – ???. Мать рассказывала, что мы путешествовали, и по Луне, и по Марсу. А что именно – не помнит сама, поскольку это была чистой воды импровизация, которую она забывала тотчас же, запоминая только канву повествования. Наше «большое космическое путешествие» растянулось на три-четыре месяца.

Но самой любимой моей песней была «Темная ночь», по названию, мотиву, исполнению и даже тексту – типичная колыбельная, но наполненная, какими-то чуждыми, претенциозными фразами, типа «пули свистят по степи» или «до смерти четыре шага». Мне до сих пор кажется, что текст ее был склепан из какой-то давно забытой ямщицкой песни путем добавления военно-патриотических фраз.

Мать пела ее, делая особый упор на слова «темная ночь», чтобы напомнить мне о том, что пора спать. А всякие «страшные» слова – «смерть», «пули» произносила невнятно, неразборчиво, так чтобы я их и расслышать не мог или превращала их в тривиальное «та-та-та». Потом она вообще как-то, как я уже не помню, переделала слова, правда, в ущерб смыслу, но какой смысл может быть у колыбельной, кроме того, чтобы убаюкать ребенка. Любой набор нежных и добрых слов сойдет. Спалось мне под «Темную ночь» отменно! Почему-то под эту песню мне всегда рисовалась опушка елового (именно елового) леса, освещенная полной луною. Лес – слева, а справа – далекое-далекое поле, от самого горизонта и все ближе, ближе – до самой моей «детской кроватки». Мне казалось, засыпая, что сейчас достаточно только приподняться над постелью, и очутишься в этом прекрасном сказочном лесу, где живут и Веселые Зайцы и Волк-Общественник, который, типа, вегетарианец.

Да и до сих пор, особенно выпив, я пою ее просто так – для души, потому что мне нравится ее плавный негромкий напев, размах и спокойствие, так свойственное русскому пейзажу. Видимо, слышав в детстве ее как колыбельную, я и во взрослом состоянии не воспринимаю ее иначе. Я совершенно не придаю значения словам! Спроси меня – о чем эта песня – я отвечу: о красоте нашей земли, о тихой короткой летней ночи, о любви, о верности и о разлуке. Но нет в этой песне для меня давно прошедшей и позабытой войны.



[1] Имеется ввиду способ выделения текста р а з р я д к о й.

[2] Удивительно, но мать знала, что «Лейка» – это фотоаппарат, но не знала происхождение названия «ЛЕЙтц КАмера». И совсем не понимала главную хохму этой песни – советские фотокорреспонденты пользуются немецкой (читай – вражеской) техникой, пренебрегая отечественными ФЭДами и проч.

[3] Имелся в виду Наркомат Здравоохранения – Наркомздрав.

[4] Юность моей матери пришлась на жуткое послевоенное время, когда для повышение рождаемости в условиях тотальной нищеты и дефицита, запретили аборты, оставив из противозачаточных средств один только уксус. А «залет» у молодежи того времени, обозначал то же, что и сейчас – нежелательную беременность. От этого слова ее трясло. Она вспоминало сколько ее подруг прошло унизительную процедуру отказа от ребенка, а сколько умерло от подпольных абортов. Она всегда с ужасом вспоминала свою юность.

© Copyright: Владимир Юрков, 2012

Регистрационный номер №0070973

от 19 августа 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0070973 выдан для произведения:

Колыбельные песни

Хорошо помню как мне мать пела колыбельные песни. Я закрывал глаза, мне виделось черное небо, звезды... И среди этих звезд слышался мамкин голос. Он было высоко вверху, а я лежал внизу и пытался представить себе то, что слышал в песнях. Классические колыбельные «Спи, моя сапа, усни, в доме погасли огни...» с двумя разными текстами[1] рисовали картины очень маленького домика в два этажа (наверное такого, который стоял перед нашими окнами в отцовом дворе) в котором одно за другим гасли окна, потом виделись совершенно сказочные вариации на тему Ветра, Солнца и Орла.

Мне всегда было очень смешно, когда мать, уставшая до безумия, начинала путать строчки и слова, заставляя птичек засыпать в пруду, а рыбок в саду. И, неоднократно, мать начинала говорить, и тише, и невнятней, и засыпала раньше меня. А вместе с нею спокойным сном засыпал и я.

Помимо настоящих колыбельных песен, которых мать почти не знала, она исполняла мне популярные тогда песни, из которых я запомнил только «Сиреневый туман», «В далекий край товарищ улетает» и «Случайный вальс»[2]. Я всегда пытался представить тот самолет, за которым летят «родные ветры» и получалась довольно интересная и яркая картина. Ветры мне представлялись, как на книжных иллюстрациях, в виде седых старцев с раздутыми щеками, которые то догоняли, то обгоняли самолет, в общем играли, как стая щенков. Примечательно, что в своей жизни я не разу не полечу на самолете. Сколько раз я не пытался это сделать, но страх высоты всегда останавливал меня.

Фраза «Любимый город в синей дымке тает» мне почему-то слышалась как «Любимый город в синий дым кидает». Либо я не знал слово «дымка», либо мать так произносила –- не знаю, не знаю…

А вот «Сиреневый туман» мне в те годы оказался не по силам. Я никак не мог понять зачем же прощаться навсегда, когда можно просто уехать вдвоем или не уезжать совсем. Меня постоянно мучила эта песня! Зачем так поступать? Почему? Вопросы, на которые я, по своему малолетству, никак не мог найти ответа. Почему я не спросил об этом у матери? Не знаю. Может быть, я тогда еще не умел говорить? Или, понимая все душой, не мог выразить свое удивление словами. Может быть, может быть…

Через много лет жизнь поставит передо мной точно такую же проблему. И я выберу расстанусь навсегда, хотя можно было сесть в поезд и вернуться, а можно было и не уезжать совсем. Видимо я за всю свою жизнь, так и не разобрался в смысле этой песни.

 А тогда, лежа в кроватке, и прислушиваясь к маминому голосу я представлял пустынный перрон, почему-то именно последний вагон, проводницу с флажком и сиреневый туман за вагоном. Себя я видел, как в песне, на перроне и какой-то неясный силуэт в вагоне. На этом месте я обычно засыпал, накрываясь сиреневым туманом. В жизни все будет проще не будет ни романтического сиреневого тумана, ни проводницы, ни последнего вагона. Будет яркий солнечный день, уезжать буду я, мы даже не прощались – ведь я уезжал только на одну неделю. Я и не знал, что уезжаю навсегда. 

Так же трудна для моего понимания была песня со словами «…три года ты мне снилась, а встретилась вчера…» В мои четыре года, три года –- это была целая вечность, мне трудно было представить, что чего-то можно ждать целых три(!) года. Впоследствии, я понял, что некоторых вещей можно ждать и всю жизнь, да иногда, так и не дождаться.

«Случайный вальс» всегда привлекал меня фразой: «...спит городок...», да и мелодия самой песни очень мягкая, спокойная, убаюкивающая прекрасно подходила для колыбельной. Эта танцующая, вне времени и пространства вальс, пара навевала сон своими легкими и плавными движениями. Я даже не задумывался над содержанием песни, мне было безразлично после каких «тревог» «спит городок», почему «в этом зале пустом» и зачем «скажите хоть слово, сам не знаю о чем». Я видел только огромный пустой зал с какими-то эфемерным сероватыми стенами – то ли стены, то ли туман, может быть камень, а может быть ткань, и две фигуры в развевающихся белых одеждах, слившиеся в танце. Они кружились и кружились, а я приближался и приближался к ним…ближе, ближе и ближе… Фигуры не спеша кружились, постепенно они закрывали собою все и вся, а я видел только колышущуюся белую ткань, и засыпал...

Моя мать умудрялась переделать в колыбельные даже такие песни, которые, как говорится, и близко к ним не стояли. Например, «Песенку фронтового шофера» или «Песенку военных журналистов». Ей удавалась так растянуть, так распеть их, что они сходили за колыбельную. Моя вам в этом порука. Тем более, что и в оригинале эти песни исполнялись монотонно с подделкой под естественное непрофессиональное пение. Мне запали в душу с той поры слова «мы вели машины, объезжая мины, но баранку не бросал шофер» и «с лейкой и блокнотом, а то и с пулеметом, первые врывались в города». Не знаю чем эти фразы для меня, ребенка, были примечательны, но запомнил я именно их.

Чтобы заставить меня спать, когда мне этого не хотелось, в ход пускалась «тяжелая артиллерия» – городской фольклор. А попросту говоря – уличные песни. Вспоминаются две – «Электричество» и «Песенка барабанщика»[3]. Меня очень веселили слова этих песен и я был готов слушать их снова и снова. Для матери в них было одно очень важное достоинство перед всеми остальными – чтобы услышать их я соглашался лечь в кровать. Порою, это был единственный способ затащить меня туда. Ну как я мог отказаться от того, чтобы снова услышать «нам электричество злую тьму разбудит» или «нажал на кнопку – чик-чирик и ты уже косой» или же «или хотя бы милиционер, но только не барабанщик». Кроме этих песен, подобных слов и выражений при мне никто не говорил. Это была единственная возможность услышать что-нибудь подобное. Поэтому я сразу забрасывал игрушки, ложился и готовился слушать… Меня никогда не покидала надежда, что мать споет мне что-нибудь новое, еще не слышанное…

Но самой любимой моей песней была «Темная ночь», по названию, мотиву, исполнению и даже тексту – типичная колыбельная, но наполненная, какими-то чуждыми, претенциозными фразами, типа «пули свистят по степи» или «до смерти четыре шага». Мне до сих пор кажется, что текст ее был склепан из какой-то давно забытой ямщицкой песни путем добавления патриотического содержания.

Мать пела ее, делая особое ударение на слова «темная ночь», чтобы напомнить мне, что пора спать и на «детской кроватки». А всякие «страшные» слова – «смерть», «пули» произносила невнятно, неразборчиво, так чтобы я их не мог расслышать или превращала их в тривиальное «та-та-та». Потом она вообще переделала слова, правда, в ущерб смыслу, но какой смысл может быть у колыбельной, кроме того, чтобы убаюкать ребенка[4]. Любой набор красивых слов сойдет. Спалось мне под «Темную ночь» отменно! Почему-то под эту песню мне всегда рисовалась опушка елового (именно елового) леса, освещенная полной луною. Лес – слева, а справа – далекое-далекое поле, до самого горизонта и дальше – до самой моей «детской кроватки». Мне казалось, засыпая, что сейчас достаточно сделать шаг, приподнявшись над постелью, и очутишься в этом прекрасном сказочном лесу, где живут и Веселые Зайцы и Волк-Общественник, который вегетарианец.

Да и до сих пор, особенно выпив, я пою ее просто так – для души, потому что мне нравится ее плавный негромкий напев, размах и спокойствие, так свойственное русскому пейзажу. Видимо, слышав в детстве ее как колыбельную, я и во взрослом состоянии не воспринимаю ее иначе. Я совершенно не придаю значения словам! Спроси меня – о чем эта песня – я отвечу: о красоте нашей земли, о тихой короткой летней ночи, о любви, о верности и о разлуке. Но нет в этой песне для меня давно прошедшей и забытой войны.



[1] Тексты песен с комментариями приведены в Приложении.

[2] Тексты песен приведены в Приложении.

[3] Тексты песен в Приложении. Поскольку мать половину строк забыла, я нашел что-то в Интернете, но, как оказалось не совсем с теми словами. Поэтому привожу оба варианта – общепринятый и мамкин.

[4] Оба текста в Приложении.

 

Рейтинг: 0 252 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!