ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → Как на параде!

 

Как на параде!

12 октября 2013 - Зяма Политов
Вот не зря говорят, что, кабы не водка, в жизни было бы нечего вспомнить. И была бы она, наша жизнь, суха и пресна, как еврейская маца. Нет, друг мой, то что ты с утра в поликлинику в майонезной баночке потащил, это не маца. Ты в орфографический словарь загляни - там твои утренние откровения совсем другими буквами прописаны. Да и стал бы я так уверенно её вкус описывать! Нет, что ты - нет! - я не из этих. Не из тех, что „золотым дождём" свои хвори лечат. Я другие снадобья внутрь употребляю. И не от боли вовсе и душевного беспокойства, а, напротив, для вдохновения и радости бытия.
А маца, друг мой, это маца. Её в синагоге к празднику пекут. Вроде манны небесной получается, только на вкус херня полная. Да простят меня евреи! Я ведь к ним, как к родным. До тех пор, правда, пока они мне костюмы шьют, зубы врачуют и логарифмические функции в мозги вправляют. А как они к себе на землю обетованную попадают, да в армию свою, да добровольцами ещё - не иначе, сильно ионизированный дух средиземноморья дуркует так над ними! - тут уж я за арабов сердцем болеть начинаю.
Но те евреи, что мацу к празднику - они и не евреи вовсе. Они просто подзаработать. Килограмм напёк - рупь тебе, целковый полновесный!
О сегодняшнюю пору назвали бы мы таких работяг - „понаехалитут". А тогда про гастарбайтеров никто и слыхом не слыхивал, а приезжих за лучшей жизнью звали гораздо обиднее - „лимита". Но лимите было не до мацы. Их на заводах и фабриках и без того и в хвост и в гриву так имели, что сил хватало лишь доползти до своей общаги с клопами и удобствами на этаже, да и дрыхнуть там без задних ног от усталости.
А потому мацу за них выпекали доктора наук с библиотекаршами да лауреаты каких-нибудь премий. Называлось всё это почётным и вызывающим зависть ленивых обывателей словом „халтура".
Нет, не путай меня! - для властей это как раз была недостойная советского человека погоня за длинным рублём, а потому всех выпекающих мацу рано или поздно выгоняли из партии. Хотя и одно только знакомство с раввином могло круто склонить маршрут твоей жизни куда-нибудь в сторону колымских берегов. Тут уж кому как везло…

Ху-ухх, друг мой ситный, чего-то ты меня окончательно запутал! Или я сам запутался? Чтой- то меня понесло вдруг, ты не знаешь?
Ах, да-точно! На той заброшенной по случаю субботнего вечера стройке, где мы выпивали, расстелив..., нет даже ничего не расстелив на неампирного серого вида обломке бетона; на той стройке мы, честно, не отказались бы от пары пластинок еврейского хлебушка. Не считать же, в самом-то деле, достойной закуской лишь пару наших рукавов - чёрный и пёстро-серый, да малюсенькую бутылочку Пепси!
И всё это „богатство" на огромный, в „ноль семь" жидких литров пузырь мерзостного не только на вкус и запах, но и, казалось, наощупь дружественного заокеанского рома „Хавана Клаб". Видимо, в тот год у кубинского команданте как-то по особенному бурно уродился тростник, а потому огромное цунами из благородной отравы накрыло СССР аж до самого Урала. Словом, то что не удалось нашему злейшему врагу Гитлеру в сорок третьем, едва не довершил лучший друг Фидель самыми добрососедскими методами и благими намерениями.
Ты не веришь мне?! Чудак! Какой мне смысл врать? Вот те крест! Водка в магазине иногда кончалась, а напиток флибустьеров - никогда! Нам с Костей в тот день просто не повезло. Водки не было. Зато поначалу был Борька, но он быстренько свалил. Да он, чудила, сам сначала намекнул, что ему де не наливайте, ему в казарму, мол, пора; негоже, мол, чтоб от него этакое амбре на КПП учуяли.
А глазки-то масленые!.. И каждую-то „бульку" эти масленые глазоньки провожают. И кадык... Кадык томительно поддёргивается к самому подбородку с каждым нашим глотком.
А мы что? У нас сила воли и выдержка. Сказали нам не наливать - мы и не наливаем. Кремень! А Борька постоял-постоял, почмокал-почмокал сладострастно губами, осознал, горемычный, что мы ему, действительно, наливать даже не думаем и уговаривать ну нисколечки не собираемся и - свалил.
Нет, сначала-то он на часы посмотрел. Потом сделал вид, что ему с циферблата начальник училища пальчиком погрозил, пообещал устроить „а-та-та" и глазами из-под краба на фуражке грозно зыркнул. И только затем уже Борюсик непроизвольно сглотнул в последний раз, мысленно откозырял начальнику - „так точно!" - и к метро потрусил.
Так мы и остались с Костиком да с заморским пузырём соображать на троих.
А вокруг красота! Стройка! Один только аромат карбида и свежесваренного битума с лёгкой перчинкой чего-то кисло-едкого самого дорогого стоит. А как романтично покачиваются незакреплённые стропы под лёгким дыханием вечернего бриза, как волшебно преломляется закатное багровое солнышко в окошках башенного крана! И невзрачная серая плита прям на глазах преображается в богатый праздничный стол, накрытый щедрой сказочной скатертью-самобранкой... Можно даже присесть рядышком на край. Штаны? А, фигня, потом отстираются...
Я почему говорю „на троих"? Конечно, пузырь сам не пьёт, а наоборот, нас потчует. Я знаю. Но... как бы тебе объяснить-то!.. Не подчиняется мне разум, понимаешь, эти ноль семь на двоих разделить. Это ж по сколько на рыло получилось у нас тогда! Представить страшно, ёптить ё! На молодые да неокрепшие наши душеньки!
Вы пили когда-нибудь ром?.. Нет, совсем забыл, мы ведь с тобой на ты. Ты пил когда-нибудь ром? Хотя, не так спросил... Ты пил „Гавану Клаб"?.. Опять не то!.. Тот, совдеповский „Гавана Клаб" пробовал ли?..
Эх, темнота! Вернее, я хотел сказать - счастливчик. Да уж, эта штука посильнее… - нет, умник, не „Фауста" Гёте посильнее будет. Посильнее, говорю, даже тех кубинских же сигарет „Лигерос", которыми даже приверженцы ядрёного „Беломора" не решались затягиваться.
Как бы тебе описать его вкус, м-м-м-м… Особенно в сочетании с мелкобуржуазным напитком „Пепси-кола".
Вот представь себе зелёный помидор. Представил? Солёный... В банках такие иногда продаются... Только банка уже давно открытая стоит. И не в холодильнике. Неделю стоит, две... Помидор уже подгнивший, белой плесенью подёрнутый, представил? Вот! Самое оно! Только ещё глотка горит от градусов неимоверных.
- Смотри, - говорил Костя, - Вишь, что написано?
- Ну?
- Чудила, не „ну", а 70 „клонов". Представляешь, какой крепкий! Это тебе не наши градусы. Там, за бугром весь алкоголь в „клонах" меряется. Они точнее и даже чуть покрепче наших, врубаешься?
Не прошло и полгода, как учёные „черепа" в институте ознакомили меня с системой мер и весов. И вразумили меня, несмышлёныша доверчивого, мои „черепатые" профессора, что загадочная забугорная аббревиатура „cl" на бутылках „зелёного змия" - никакие не забугорные суперточные „клоны", а всего лишь Сантилитры. Ну, как сантиметры, только жидкие, понял?
А тогда я верил этому засранцу, как родной маме, и зачарованно внимал его байкам, приоткрыв в немом восторге рот... Как же, Костя на моряка учится! Скоро пойдёт в загранку и привезёт мне настоящего рома, Ямайского! И будет в нём, обещал Костя, не каких-то жалких 70 „клонов", а все сто!
Не боись, я тебя сейчас с Костей познакомлю. Мы всё равно стоим пока, от „Гаваны Клаба" отплёвываемся и жгучим пламенем изнутри горим. Только что не изрыгаем его, аки Змеи Горынычи..
Костя не то чтобы на моряка учится. Он будущий радист. Разницу сечёшь, да? Сиди себе в радиорубке и пальчиками по ключику: ти-ти-та-та, ти-ти-та-ти... На их языке это значит: за бортом есть тюлька. В общем, радист на корабле такой же моряк, как диспетчер на телефоне в ЖЭКе - слесарь-сантехник. Бесполезная, в общем, должность. Случись страшное - ну-у, вот он, допустим, в запой уйдёт недельный, а корабль вдруг, неровен час, бульк, и на дно - так даже тогда без него обойдутся. Автоматика сама в лучшем виде СОС проорёт. Вот, понял теперь, почему Костя именно радиофакультет выбрал?
Вот, значит... Стоим мы так и стоим. Или нет, уже сидим? Не суть. Главное, время уже к закату. И противная жидкость в ярком пузыре - к последней четверти. Я даже не возьмусь оценить, какая из этих временных шкал точнее предопределила наш скорый уход.
Собрались-то мы сегодня с Костей куда? Как не сказал?! Я с чего вообще рассказ начал, чудила! К Мишке мы идём, в училище! Он тоже наш бывший одноклассник, кореш наш верный, как и Борька, который полчаса назад свалил. И Валерка ещё... Тот ещё перец! Но этот вообще неизвестно где шастает. Звонили мы ему, звонили. Звонили, звонили... Хотели позвать с собой. Да что там - всё без толку. Шляется где-то, гад. Но, с другой стороны - сам посуди - может, оно и к лучшему. О чём бы я тебе сейчас рассказывал, если бы мы тем пузырём ещё и с Валеркой поделились, а? Нас бы точно с Костей тогда на подвиги не потянуло. И закончилось бы всё заурядно, как обычно: анекдотами на кухне или мордобоем на дискотеке. Скукота!

Раскидало нас после школы, расшвыряло кого куда. Одни мы с Валеркой в своём уме остались - гражданские профессии выбрали. Эти, блин, клоуны, мореманы, прости господи, Костя с Борькой - в мореходку ломанулись. Дальних странствий захотели - ну ты подумай! Да ладно, Ассоль об алых парусах грезила. Девчонка сопливая, сиречь неразумная - ей простительно. Но эти, блин, „капитаны немы" - они куда?!
А Мишка, он вообще, знаешь, чего отчебучил? В „сапоги" подался. Эх, темнота, „сапоги" это пехота. Ну-у-у, сухопутные, если в целом. Моряки же все в ботинках, не замечал?
И тоже, прикинь, туда же - связь налаживать. Только не как те - за бортом тюлька - а по-своему, по-пехотински. Кино смотрел? Сокол, Сокол, я Волна. Волна, ответь Соколу!.. Вот-вот! А сам по полю бежит, провода разматывает. Умора!
И вот теперь смотри: Костю в увольнение уже отпустили, а Мишка как в своём „сапоге" сидел на „карантине", так и по сей день сидит. Не-е, нифига - до самой присяги не отпустят. Шизанутый, одним словом. Сам себя наказал...
Ну вот мы и подумали: как же он там бедненький, один-одинёшенек, без корешей верных мается. Понял, наверное, уже свою ошибку, убивается поди. И проведать его решили, дабы облегчить его моральные страдания. „Гаваны Клаба" ему, впрочем, наливать не планировали. Из гуманных соображений. Нет, не отравить боялись. Сами-то пили и ничего, живы покуда. Нет, решили просто не искушать. Ну сам подумай - куда несчастному на „карантине" бухло нести! Зашухерят его, не приведи господи, - и присягу тогда не в училище примет, а в войсках, только уже без золотой буквы „К" на погонах.
Да и не пил тогда наш Мишаня особо, если совсем уж руку на сердце положить. Это его потом только армия обучила горючие жидкости литрами употреблять. В любой позиции. Хошь по стойке „смирно" с локтя, а хошь - в упоре присев. Мамочкин сыночек, одним словом. Ты бы его видел тогда! Розовощёкий бутуз - так бы и дал за щеку петушка на палочке. Тьфу, дурак! Сам ты петух. Тогда мы так чупа-чупсы ваши дебильные называли.

В общем, в метро нас ещё пустили. Стройка-то прям за метро, чудила, потому нас „Гавана Клаб" и не успел пока догнать по полной. А вот из метро мы уже „козьей ножкой" с Костяном выходили, друг дружку бережно плечиком подпирая. Песен не пели, нет. Мы же интеллигентные люди, мы без гитары не поём.
Училище, впрочем, быстро отыскали, хоть и не были там допрежь ни единого разочка. Язык до Киева доведёт, слыхал? А пьяный язык - хоть до „стены плача" в той самой, обетованной, земле... Но нам туда не надо. Мы - к Мишке, в училище.
Курсантик на КПП одарил нас каким-то странным взглядом. Не пойму, чего в нём было больше: презрения или усмешки. Надо же! Понабирают, понимаешь, снобов в армию! На погоне, сука, ни одной лычки, а уже туда же! Смотрит, сука, свысока! Но хоть офицера, сучара, позвал…
Вот офицер - человек! Спокойно выслушал, не перебивая, заинтересованно склонив голову набок и доверительно ободряя нас взглядом.
- Нам бы Мишаню, друга нашего вызвать, - повторили мы офицеру свою просьбу.
И заметив неподдельное участие в его добрых карих глазах, поверили ему все свои печали. Души ему раскрыли, понимаешь? Ну прям нараспашку:
- А то что он там, сердешный! Тоскует поди без дружеской поддержки...
Офицер не спеша и аккуратно поправил красную повязку на рукаве. Так, что мы теперь без напряжения фантазии могли разглядеть надпись „Дежур..." вокруг мощного бицепса…
- Мы ненадолго, товарищ капитан! Честно! Вам же лучше будет, когда мы его боевой дух поднимем на уровень, достойный уровня советскою курсанта, так чтоб этот уровень… - Костя заливался соловьём, импровизируя на ходу, вспоминая богатый опыт выступлений на комсомольских активах и политинформациях.
Ура! Мы затронули потаённые струны офицерской души. Я явственно увидел проблески света в его милых глазах. Проблески понимания и безграничного доверия…
Офицер тихонько вздохнул... Нет, он выдохнул. Именно, не вдохнул в себя, а выдохнул... Помню, меня это так удивило тогда. Я недоумевал, как можно на выдохе выговорить такую продолжительную речь. Вот что значит офицерская закалка! Что же будет, когда он наберёт полные лёгкие?!
А говорил он долго. И громко. И что это вам не детский сад, говорил. И что не парьте ему мозги, говорил. И что выдернет из жопы ноги и вставит спички, говорил. И в не всегда понятных звуковых сочетаниях вспоминал наших родственников по материнской линии, а также родственников чёрта, лешего, божью душу и маму Кузьмы... И вот только затем уже шумно втянул носом воздух и завершил вполне понятной нам обоим фразой:
- А ну, гавнюки, пи...дуйте отсюда, уё...вайте, пока милицию не вызвал! И чтоб ноги вашей...
Какую судьбу уготовил офицер нашей ноге мы не расслышали. Мы ведь понятливые, не то что некоторые. Сказали, у... уходите, мы и пошли…
Вдоль забора пошли... Не знаю, почему мы пошли именно в ту сторону. Метро осталось за нашими спинами и с каждым шагом отдалялось всё больше.
В таких случаях все поминают провидение. Нас вела судьба. Подталкивала в спины, одновременно таща за руку, стараясь, чтобы мы не потеряли равновесия.
Да, должен высказать слова благодарности судьбе - нам нужна была поддержка. „Гавана Клаб" удивительно сбалансированное пойло. Одинаково метко ударяет в голову и подсекает ноги.
Едва ли мы могли здраво оценивать окружающую обстановку и вообще различать что-либо вокруг. Но ту огромную пробоину в ограждении Мишкиного училища не заметить было нельзя. Должно быть, эта зияющая брешь была когда-то пожарным выездом. И, судя по всему, ремонт его был начат настолько давно, что все о нём успели благополучно позабыть.
Ворота сняты, строительные козлы и бетономешалка проросли молодой ивовой лозой, кирпичи с поддонов давно упокоились в фундаменте чьей-нибудь дачи.
А мы с тобой возмущались ещё, когда прыщавый Матиас Руст, пролетев всю страну с пятью „непроницаемыми" кордонами ПВО, посадил свою „Сессну" аккурат по центру Красной площади. Какое там „Родина может спать спокойно!" На территорию режимного объекта - проходи кто хошь!
Даже какого-нибудь завалящего „черпака" часовым не выставили! Чёрт с ним, не давайте ему автомат, чтоб не потерял. Пусть с полевым телефоном сидит, практикуется - как-никак будущий связист. Но...
Всегда есть „но". В жизни оно называется раздолбайство. В армии, наоборот, всё что не раздолбайство - то Устав. Правильно, всё по Уставу. Сказано на КПП дежурить - вот вам, пожалте, наряд с дежурным во главе. А про пожарный выезд на ремонте в Уставе ни словечка не сказано! И нахрена тогда, спрашивается, этот „геморрой" начальству?!
Что ты! Мы с Костей и не думали преступать закон. Да если бы мы знали, что проникновение в расположение военной части это статья, то разве бы мы полезли!
Мы так, больше от удивления заглянули: ну не может же, в самом деле, здесь быть никакой воинской части! Наверняка это уже соседний двор, ни разу не секретный, убеждал я Костю.
- Не бзди, я всё придумал! - отвечал мне на это Костя.
Как мне прикажешь ему возразить?! Он меня на полтора месяца старше!
Заходим за угол... Пусто. Перед нами большой заасфальтированный двор, вокруг какие-то здания, а наискосок через двор, метрах в двухстах - скверик.
- Костя, может, ну его?
С такой же несбыточной надеждой, наверное, молит о пощаде приговорённый к расстрелу.
- Ты чего, забыл, мы к лучшему другану пришли! Он без нас пропадёт, сгинет! А ты тут целку строишь?!
А и верно, думаю, нам ведь только вон до тех деревьев добраться. И хрена лысого нас уже там увидят! Или я никогда в индейцев не играл?! Око за око, скальп за скальп - у-у-у-у-у - сдавайтесь, бледнолицые, мы раскопали топор войны!
Собираю непослушное тело в пружину, крадусь за Костей, как учил Чингачгук: стопы внутрь, перекатываясь с пятки на носок, чтоб ни одна веточка под ногой ни-ни! Что по асфальту шкондыбаем - пофиг. Мысленно я уже давно под сводами секвой и тсуг Мичигана.
И тут вдруг...
Замечал, да? Никогда не бывает интересной истории без и-тут-вдруг...
Офицер! Нет, не тот самый, слава богу! Хотя, кто их там разберёт, зелёных, в темноте.
Я говорил уже, что тьма вокруг? Не-е, не полная ещё, как в заднице, но и не просто „вечерело". Двор просматривается достаточно хорошо, впрочем. Фонари думаешь, уже? Блин, я маму забыл, как зовут в тот момент, а ты мне про фонари!
И там ведь не просто офицер. Он колонну ведёт. Ать-два, мля! С ужина идут, что ли... Или... бес их ведает, что у них за мероприятия впотьмах! А за колонной ещё офицер. Этот просто в зубах ковыряет и по сторонам башкой крутит. Как бы не при делах.
Идут на нас.
Прямиком в лоб метят.
Я свои индейские навыки - веришь? - враз забыл! Стою - кол проглотил - и что делать, не знаю. Окаменел... Соляной столб посередь плаца - представляешь картину? Трезвею с третьей космической…

Вот что меня в друге Косте всегда поражало, так это умение принимать быстрые и нестандартные решения в чрезвычайных обстоятельствах. Особенно почему-то по пьяной лавочке обостряется у него такой талант. Помню, как-то зимой пошли мы, слегка перед тем дерябнув, к его подруге. Лечить „гусарский насморк". Меня, слава богу, миновала чаша сия, а Костя, что называется, отхватил по полной, попал под раздачу.
Ну, к кому идти? Не к доктору же! Что ты, это моветон, друг мой! Да и мама заругает! Пусть подруга лечит. Сама наградила, сама пусть и исцеляет! И шприц у неё есть, и снадобье соответствующее имеется. Опыт, блин, жизненный!
Справедливо ведь? Вот. И мы так тоже рассудили. И тяпнули хорошенько. Он - для храбрости. Я - за компанию.
Я на лестнице остался. Ну, сам понимаешь, во-первых, дело интимное, а во-вторых - антисанитария. Не шутки. Хотя шприц они, один чёрт, кипятить не стали.
Ха, одноразовые! Ну, чудак! У нас „резинки" иной раз многоразовые были, а ты про шприц мне такую лажу втираешь!
Стою, жду…
И слышу, там внизу в парадняк компания вваливается. Погреться, может. А может, „штаб" у них там, тусовка по-вашему. Там как раз удобно: лестница в одну сторону, а этот их закуток - по другую руку от уличной двери. Не мешают никому. Только бакланят громко. Я всё-всё слышу. По всему выходит, шпана местная. Вот, думаю, попали. Мы с Костей не из этих краёв, а нравы у молодёжи тогда не слишком мирные были. Огрести можно было за здорово живёшь. Иногда - ни тебе здрасте, ни даже „дай закурить". Сразу в глаз.
А Костя выходит - весё-о-олый, дово-о-льный. И сразу, как нарочно, начинает мечтать, с каким удовольствием набил бы сейчас кому-нибудь морду. Я пытаюсь ему шикнуть, за рукав дёргаю, глазом моргаю - тише, мол! - а он знай прибавляет число воображаемых жертв: и троим бы навалял, и четверым, и десятком бы не погнушался - всех раскидал!
Так помаленьку доходим до шпаны. Там притихли: прислушиваются, кто это там такой борзый, и не пора ли, на всякий пожарный, делать ноги.
Всё. Дошли.
Бородинское поле представил? По эту сторону - мы. А по ту - весь „генералитет" сидит и в полной прострации взирает на нашего „наполеона". Костя, хоть и плечистый, но мне по грудь будет.
А Константин вдруг как онемел. Видимо, „резкость навёл" и всю шоблу, наконец, приметил.
Стоим. Размышляем о бренности бытия...
Ты знаешь, я не успел заметить, как открылась и вновь захлопнулась входная дверь.
- Ходу! - лаконично распорядился Костя и... испарился. Как в мультике. Нет, круче - даже облачка пыли не осталось. Он ведь только в мореходке боксом занялся, а до этого всю жизнь бегал.
Моё счастье, что Костин трюк на секундочку, буквально на секундочку, ввёл в лёгкий ступор наших визави. Тем самым я тоже получил шанс... И я его использовал, свой шанс, на все сто использовал. Только меня и видели. А сам я уже ничего не видел. Лишь слышал звон разбитого стекла за спиной и топот двух десятков ног.
Безумцы! Догнать меня?!
Костю я нашёл на следующий день - живым, невредимым и невозмутимым, как танк, будто ничего и не случилось. А новую меховую шапку так и не нашёл. Когда она с башки слетела?!

Думаешь, и здесь Костя предложил ретироваться? Думаешь, как трусливые зайцы сиганули? Ну да, стал бы я рассказывать такую хрень! Я же сказал, что Костины решения всегда нестандартные.
Мы решительно пошли на сближение с колонной курсантов во главе с молодцеватым офицером…

Ну вот, теперь, сидя в ментуре, в заплёванном „обезьяннике", мы располагаем достаточным временем призадуматься о вечности. Что, думаешь, два года в армии - это не вечность? Отнять у восемнадцатилетнего парня два года - это больше вечности. Два года - это только если за „шпионаж" нам ничего не впаяют.
Боже мой! Мамочка, прости! Это не я! Это всё Фидель с его проклятым самогоном и гад Валерка, который не пришёл, чтобы уберечь нас от глупостей. И сволочь Борька - пригубить ему, паршивцу, не захотелось. И Костя хорош - не дрейфь, говорит, где наша не пропадала!
Мамочка, мамочка, ты дождись меня! Я тебе буду писать, я тебе каждый день буду пис…

- Ты оглох, что ли! - прервало мои мрачные видения грозное Костино шипение, - В ногу идём, я сказал! Маршем! Левой! Левой!
О-о-о, приятель. Это надо видеть. Как мы шагали! Как на параде!
„К торжественному маршу!"
Вытягивая носок и чеканя шаг! Гордой шеренгой из двух человек! С равнением „на-средину"! Худой и крепко сбитый! Каланча и метр с кепкой! Чёрный, как смоль, морской бушлат и непонятной палитры пёстрый пиджак! Лёд и пламень! Тарапунька и Штепсель! Лолита и Цекало! Плечом к плечу! Раз-два. Левой!
Бог уберёг нас от отдания чести промаршировавшему по левому флангу мимо нас строю. Тут даже сам Станиславский, далекий от службы, сказал бы „не верю!" И один бог только знает, как можно было нас не расшифровать кадровому офицеру! Даже тот дядечка, что, ковыряя в носу, смотрел на нас в упор, не учуял подвоха. Будто это обычное явление на их плацу: два пёстрых клоуна с непокрытыми головами выписывают кренделя заплетающимися ногами, подпирая друг друга плечом и дыша перегаром!

Вот она, спасительная беседка - курилка под сенью сумрачных крон!

Через пять минут мы обнимем Мишку. Он почувствует себя Лениным в октябре.
Как тут не почувствовать: ведь по словам приятеля по казарме, метнувшегося по нашей просьбе за Мишкой, к нему пришли матрос и штатский, по виду крестьянин.
Он обрадуется и испугается одновременно.
Ещё бы не испугаться, ведь он трезвый и прекрасно отдаёт себе отчёт в нашем щекотливом положении.
Он будет неуверенно ёрзать по лавке, рассказывая о „сладкой" жизни курсанта-первогодка, а потом, минут через двадцать тревожных взглядов нам за спину, в сумрак сквера, незаметно вздохнув, сошлётся на проклятый режим дня, устав, сволочей-офицеров и растворится в широком дверном проёме казармы.
Оставив нас один на один с темнотой, любопытными взглядами, незнакомым двором, сволочами-офицерами, но… с неунывающим фиделькиным напитком в крови, который никогда, ни при каких условиях и несмотря ни на какие передряги не даст нам пропасть...

Ну что „а дальше"?! Какого рожна тебе ещё надобно, старче! Ну хорошо - юноша! Обидчивый какой, ты поди ж!
Сказке конец, ты разве ещё не понял? Ведь всё уже свершилось, мой друг. Мы исполнили мечту, спасли принцессу и поцеловали спящую красавицу, отбуцкали ветряную мельницу и всех крыс утопили в море, звезданули Циклопу в глаз и добыли золотое руно.
Не описывают в сказках обратный путь героев, понимаешь!..
И возвратились герои домой со щитом да с викторией - вот ведь как в сказках.
А ты вот сейчас со мной сидишь, мёд-пиво пьёшь... Ну хорошо, без мёда и без усов. Но с рыбкой же! Против рыбки не возражаешь? То-то! А напоследок тебе вот что скажу:
Всё будет хорошо!

© Copyright: Зяма Политов, 2013

Регистрационный номер №0163847

от 12 октября 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0163847 выдан для произведения: Да-а-а, хороша студенческая жизнь. Если бы не эти мерзостные сессии каждые полгода - век бы учился! Садист какой-то сессии придумал. Ближе к роковым датам - в январе и июне - вдруг с тоской начинаешь осознавать и ощущать бесцеремонное вторжение в твою личную жизнь никому не нужных теормехов, тройных интегралов, нелинейных функций, коллоидных растворов и прочих адиабатических процессов. Будто я без них плохо жил все эти безмятежные месяцы!
Но есть в студенческой жизни сильной половины человечества раздражители и похлеще. Война! „Война" вымотает кишки любому. Надо же, столько усилий прилагаешь, чтобы не вляпаться в армию, лишаешь себя законного летнего отдыха, штудируешь учебники почём зря, ночей не спишь, поступаешь в институт и... Надо же! Всех твоих мучений недостаточно? Армия и тут тебя достаёт!
Что я могу сказать об армии? Ничего плохого. Только, чур, пусть себе живёт и меня не трогает. Нельзя в армию людям, ценящим свою свободу и имеющим массу интересных занятий, не предусмотренных уставом караульной службы. Мы её издалека кормить будем, только не приставайте! Мало того, что состригают твои роскошные, с таким трудом отвоёванные у родителей рокерские патлы, так ещё еженедельно, от зари до зари, истязают немудрёными армейскими премудростями, щедро сдобренными солдафонским юморком. Особливо начальник кафедры военной, клоун со зверской мордой, старается. Что ни развод, то новое представление - кого-нибудь непременно показательно высечет. А смеяться нельзя, иначе тебя самого вздуют по самые гланды! Вот, стоим по стойке „смирно" и пыжимся из последних сил, чтоб в кулачок не прыснуть. Представляете наши преданно выпученные глаза?
А про военные сборы так вообще вспоминать не хочется. Даже не спрашивайте. Дорого нам достались лейтенантские погоны. Если бы меня после спросили: ну что, ещё на сорок пять дней на „войну" или в ад на сковородку - я бы, наверное, призадумался...
Да и что тут, собственно, особо расскажешь? Сами вот прикиньте…
Как отцы-командиры обшмонали наши рюкзаки ещё на вокзале, в результате чего запланированная „отвальная" пьянка в поезде не заладилась?
- Горько…
Как нам все „прелести" двух армейских лет упаковали в сорок пять суток сборов? Как соскучившееся за зиму по „полям" офицерьё с кафедры показывало нам „небо с овчинку"? Да так, что нас не только „черпаки"-срочники жалели, но даже совсем молодые салабоны переставали горевать об их горькой участи и с откуда ни возьмись взявшимся энтузиазмом принимались стирать портянки своим дедам и дембелям.
- Стыдно. Студенты соседних институтов, для которых военные сборы обернулись чем-то наподобие загородного пикника, нас на смех поднимут...
Как мы радовались, что хотя-бы дедовщина нас не коснулась, потому как в части мы жили своей отдельной учебной ротой?
- Скучно...
Как каждый день по сорок раз тренировались надевать резиновый „гандон" - ОЗК - и через месяц уложились-таки в норматив? Как рыли окопы в полный профиль до кровавых мозолей? Как нелегко не уснуть в карауле?
- Не интересно…
Как выскакивал из окопа в атаку с тридцатью килограммами болтающейся и пребольно, до синяков, бьющей по телу амуниции с одной мыслью - нет, не „только бы не сдохнуть!" - наоборот: „Да уж лучше сразу пулю в лоб"?
- Малодушно…
Как наша рота устроила забастовку в столовой, отказавшись есть „это дерьмо"? И как майоры с полковниками нас уговаривали откушать хоть кусочек? Иначе - скандал, иначе надо самому министру докладывать, а за такое по головке не гладят!
- Помилуйте, как же я могу дискредитировать нашу доблестную армию!
Как я попал в наряд по кухне и там всё-таки прознал, почему мы едим „это дерьмо"?
- А вот это уже военная тайна!
Как пробкой выскакивали из палатки со слезоточивым хлорпикрином неудачники, которым попался бракованный противогаз?
- Не по товарищески...
Как, несмотря на то, что мне милостиво позволили взять с собой гитару, не давали возможности на ней заниматься, но зато я накачал трицепсы на брусьях?
- Грустно…
Как пьяный прапорщик построил роту на плацу: „Рота, рав-няйсь! Cмир-р-рна! Рота, бля, смирно - кому грррю? Рота, ну хули ты как гавно?.. "
- Да, согласен, смешно. Но я, собственно, уже всё про это и рассказал.
Как при отъезде нас опять же обыскали и отняли, кроме „секретных" конспектов с поражающими факторами ядерного взрыва, милые сувенирчики в виде стреляных гильз и ... не буду говорить, чего ещё?
- Обидно...
Говорю же, не хочется вспоминать этот кошмар. Расскажу, пожалуй, только вот про какой случай. Как во мне неожиданно проснулся дар провидца, и я предсказал будущее.
Вот вы экстрасенсам всяким верите - смех, да и только! Маги, блин, итить их в душу! Они разве что в общих чертах по воде вилами пишут. Я же стопроцентно всё угадал. Когда, где и что случится!
Баня... Только находясь в аду, начинаешь ценить и радоваться простым вещам. Лучик солнца на щеке прохладным утром, когда, стоя в строю, внимаешь этому вдохновенному рязанскому „соловью" в майорских погонах, заливающемуся трелями об особенностях тактики американского мотострелкового батальона в атаке или об удушающих особенностях фосгена. Лишний часик сна по выходным. Кусок настоящего мяса вместо обычного жира с жилками в тарелке на ужин. Политинформация в огромном актовом зале, если удалось незаметно прикорнуть на плече товарища. Даже соревнования по бегу на сто метров, и то в кайф! Не говоря уже о волейбольном турнире, где можно скинуть ненавистные кирзачи, переобуться в наилегчайшие, как пушинка, кеды и на целую вечность забыть об устройстве автомата и подходе к начальнику на четыре счёта. Редкое купание в особо жаркий день, в зелено-голубом, словно прибрежье Средиземноморья с высоты горного перевала, карельском озере - пред ним меркнет ленивый недельный оллинклюзив Египта, как огонёк свечи меркнет в сиянии Солнца…
Да-да, а по субботам баня! Никогда в жизни не любил я так баню! Пиво, сауна и „девочки" „в миру" так не „ вставляют", как обычная солдатская баня.
Впрочем, чего я вдруг расчувствовался, а?! Вот те здрасте! Никогда я не был слюнявым лириком! Я же совсем не об этом. О будущем я…
Вот. По субботам, значит, баня. А где-нибудь на недельке - так, видать, у них в армиях заведено - отец-командир не преминет спросить: „Ну что, бойцы, жалобы и замечания имеются? Вопросы? Просьбы?"
Про водку и дискотеки с девушками мы, конечно, молчим. Терпим. Понимаем же - что мы, маленькие?!
Но вот про то, что нам какой уже раз бельё после бани выдают зимнее, тёплое, мы молчать не можем. Яйца перепревшие - уж звиняйте за столь интимную анатомическую подробность - не позволяют.
Тут, конечно, надо вам рассказать про особенности северо-карельской погоды. В июле там, случается, настоящий ташкент. В солдатской робе - в одной - тяжко, а нам ещё панталоны с начёсом, рубаху с рукавами да во-о-от такой толщины фланелевые портянки в сапоги - хоть волком вой! Когда сверху укупоришь весь этот набор резиновой тканью защитного комплекта с противогазом - вообще красота! Кто хочет похудеть - пользуйтесь, даю великолепный рецепт. Два часа в ОЗК на жаре - и вы стройняшка! Только успевай из сапогов пот сливать...
А отец-командир, знай, записывает в блокнотик: „Тэ-э-экс, летнее бельё... Хорошо, сообщу „куда следовает". Выдадут".
В следующую субботу всё повторяется как по писаному: в бане обнаруживаются зимние комплекты. Только менее заношенные, а потому ещё более тёплые. И на неделе тот же незатейливый сценарий: строй, отец-командир, жалобы, блокнотик и - „Выдадут! Бля буду!". А там и новая суббота не за горами. Пятую неделю ждём...
И что вы думаете? В одну прекрасную августовскую пятницу погода, наконец, вспоминает: она же – маковку её растак! - всё-таки северная. Как можно! Куда такие тропики, к чертям, годятся! И резко сбрасывает обороты. Градусов на двадцать пять. Ей богу: вечером ложились в африке, а утром на зарядке на плацу уже звенели теми самыми вышеупомянутыми „подробностями". И зубами, понятное дело, тоже бряцали. Мелкой дрожью.
Может, я и накаркал, не знаю. Некоторые даже обиделись на меня. А с чего вдруг?!
Я всё же предпочитаю называть это более благозвучно: дар предвидения. Иначе, что же получается - Нострадамус тоже каркал? Как можно!
Короче говоря, вечером, после отбоя, на сон грядущий я выдал на всю казарму:
- Вот помяните моё слово, братцы! Завтра в бане нам выдадут летнее бельё.
Вам ха-ха?!
Именно его и выдали!
… В понедельник на полевых занятиях подполковник наш никак в толк не мог взять, отчего это мы всё настойчивее намекаем на необходимость дальнейшей отработки норматива по одеванию общевойскового защитного комплекта. То чертыхались, а то вдруг - нате!
- Отставить ОЗК! По ОЗК давно у всей роты зачёт принят. C отстающими работа проведена.
А вот когда он, наконец, врубился, то простецкий по устройству и устрашающий на вид бело-зелёный резиновый костюм превратился в нашей роте в мощнейший воспитательный фактор. Радуешь ты своего командира - молодец! Стой дальше в резиновой „шубе". Провинился или, не дай бог, про взаимодействие аксонов с нейронами под влиянием нервно-паралитических гадостей подзабыл - тогда позор тебе! Стыд и срам. Покрывайся отныне мурашками под свежим северным ветерком в одной гимнастёрке. Бельишко-то под ней давно „просроченное".
Такие вот пироги... В народе это называется „чтоб служба мёдом не казалась". Ничего, зато в бою нам теперь будет легко. Сам дедушка Суворов обещал. А он слов на ветер не бросает!..



Рейтинг: +1 158 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!