ХУТОР

22 ноября 2014 - Работник Неба
article254449.jpg
ХУТОР
(зарисовка из жизни современной Исландии)
 
Старая Йоуна считала, что в столице всё-всё-всё абсолютно не правильно. И люди не такие, и жизнь не та. И даже солнце встаёт не с той стороны гор. А правильным всё было в родном Эйгнастадире в былые времена. Конечно, порой там бывало голодно. И работать приходилось от зари до зари. Зато там всё было своим, понятным: у гор были запоминающиеся имена, сухие стебли на лугу пели на разборчивом языке, а ягнята на склонах, - по одному выражению глаз этих ягнят уже было ясно, которому из соседей они принадлежат.
А теперь – теперь Эйгнастадир осиротел, с пустоглазого дома дожди смывают остатки краски, чужие или ничейные овцы объедают траву в палисаднике…
А Йоуна сидит в Рейкьявике, с пультом перед экраном, на втором этаже бетонного дома престарелых.
Дома было проще, чем здесь. Там, по крайней мере, было понятно, за какую партию голосовать. Конечно, за правящую, в которой племянница Сигрун депутатом, - самую большую, самую сильную, самую любимую жителями окрестных долин. Надоест за неё – можно ради разнообразия проголосовать за ту, в которой двоюродный брат Эйнар и соседские сыновья. К тому же, эта партия обещала тоннель через горы построить и ещё что-то полезное, насчёт квоты на рыболовный промысел. (Родная долина, конечно же, далека от моря, - но всё равно приятно). А сейчас – с телеэкрана каждый вечер на Йоуну обрушивается поток самых странных сведений. Ту самую – большую, сильную – партию ругают. Они, мол, оказались не защитники народа, а подлецы и воры, им, мол, не место в нашем парламенте! В стране никто не хочет работать, все хотят только брать кредиты и ругать правительство. А в центральной газете – вы только посмотрите! – заявляют, что средний уровень доходов в стране за последний год вырос. У старой Йоуны мозги, слава Господу, пока ещё не превратились в труху. Она сидит за столом: с одной стороны – тарелка со столовской овсянкой, которая с каждым днём становится всё жиже, с другой стороны – газета, в которой написано, что благодаря зарубежным кредитам жить в стране стало лучше, - и становится Йоуне грустно. Верить прессе она привыкла – но ведь и собственные глаза не лгут… Кто же её обманывает?
Приятелей в доме престарелых у неё не появилось. Здесь в основном городские старухи, ей никогда не понять их тем для разговоров. Они обсуждают зарубежные фильмы или сплетничают о персонале: вон та вертит задом перед молодыми парнями, а эта сделала некрасивую причёску… Разве об этом сейчас надо говорить? Сейчас же весна, скоро овцы будут ягниться, картошку пора сажать, - вот настоящие темы для разговоров! Или, на худой конец, говорили бы о политике, а то Йоуне совершенно нее с кем поделиться своими сомнениями.
Родственники, слава богу, не забывают навещать её. Племянница Сигрун порой заходит. Она далеко пошла: у неё собственный дом на взморье; у неё опрятный маникюр и модная причёска; холодные глаза прячутся за узкими очками… Сигрун говорит, что сейчас у неё много работы в её партии, она старается для страны. Она терпеливо выслушивает вопросы бабушки, пространно отвечает, - но после всех её объяснений в голове у Йоуны отчего-то остаётся лишь гулкая пустота.
Порой заходит внук. Халли беспутный, который после школы так никуда и не поступил, трудиться не пожелал, связался с хулиганьём да бренчит на гитаре. Ему она тоже порой задаёт вопросы. Ответы у него простые, да странные. Послушать его, так никто не прав, а он один знает, как надо организовывать жизнь в стране: он прочитал в английских книжках.
 
Однажды Сигрун вошла в её комнату  торжественным шагом, более тщательно причёсанная и аккуратно накрашенная, чем обычно. Она желает провести с Йоуной серьёзный разговор. Бабушка, вероятно, сама понимает, что она не будет жить вечно, - пора решить судьбу старого семейного хутора. Да, она помнит, что Эйгнастадир давно заброшен. Да, он находится в неперспективном регионе, откуда все уезжают в столицу. Но всё-таки, это какая-никакая земля, а земля стОит немало. Вот не согласится ли Йоуна продать Эйгнастадир? Хутор, пусть даже заброшенный и обветшалый, записан на неё; разумнее начать присматривать покупателя сейчас, пока собственница жива и в здравом уме, пока не начался нудный делёж наследства между многочисленной роднёй… Сигрун излагала свои намерения таким уверенным тоном, что у старой Йоуны язык не повернулся возразить: как же племянница собирается продавать хутор, если ни один здравомыслящий покупатель не польстится на ветхий дом в заброшенной долине? Прежде, чем она наконец набралась решимости задать свой вопрос, племянница ушла.
На следующий день к ней заглянул Халли. Как ни странно, парнишка первым делом тоже заговорил о хуторе: бабушка стареет, дом ветшает, никто из родни не ездит в горную долину. А между тем в Рейкьявике у многих молодых творческих ребят нет нормального жилья. Они с парнями хотели бы поднять Эйгнастадир: отремонтировать дом, провести электричество и устроить там «коммуну». Он отлично помнит, что дом записан на бабушку – и просит разрешения.
Когда Йоуна осталась одна, она долго думала об этих разговорах. Пустить городского мальчишку и его беспутных приятелей на землю, где прошло её детство? Они же, поди, не сумеют ни огород разбить, ни роды у овец принять, ничего кроме гитар отродясь в руках не держали, - где им управиться с хутором? Но предложение Сигрун почему-то возмущало её ещё больше. Продать Эйгнастадир? Чтоб старый дом снесли, а на его месте возвели что-нибудь неудобоваримое в современном стиле? Чтоб чужие глаза смотрели на её родные горы? В глубине души Йоуна отдавала себе отчёт в том, что на самом деле ей обидно расставаться не с хутором (до которого она ещё вряд ли доберётся в жизни!), а с воспоминаниями о своей, прошедшей в этой долине, молодости. Если Эйгнастадир уйдёт от неё, - эти воспоминания будут поруганы. Время сейчас неспокойное, скоро старой Исландии уже не будет, - надо сберечь хотя бы воспоминания, которые через пару лет неминуемо подрастут в цене…
Йоуне стало плохо, и она слегла. Она смутно помнила, как вокруг неё суетились медсёстры со шприцами. Почему-то ей казалось, что она видит возле своей постели и племянницу  Сигрун с папкой и ручкой…
Когда старая женщина пошла на поправку, к ней опять заглянул Халли. Ну как же бабушка могла допустить такую оплошность, удивлялся он. Зачем она подписала документ, что передаёт право распоряжаться хутором тёте Сигрун? Она же обещала ему…
Йоуна удивилась, узнав, что в тот день, когда у неё был сердечный приступ, она что-то подписывала. Но документ был у Халли в руках, внизу листа – криво выведенное имя… Старая женщина хорошо помнила, что эту причудливую скоропись  ввели в обиход уже тогда, когда она давно закончила школу…
 
В тот год всё население Исландии было занято тем, что разучивало по газетам и телепередачам значение нового слова «кризис». Никто не стремился вникать в проблемы какой-то старухи, у которой родная племянница решила отобрать землю, подделав документы. Никто, кроме Халли. Он говорил, что поступок тёти лишний раз выставляет на всеобщее обозрение вероломную сущность партии, в которой она состоит, и что он и его друзья (которых он называл зарубежным словом) давно имеют зуб на эту партию и теперь непременно доведут этот возмутительный случай до сведения общественности.
В другое время Йоуна ни за что не допустила бы скандала среди своих родственников. Но сейчас время было странным. Что-то неотвратимо рушилось, и даже родня уже переставала быть настоящей роднёй. Все эти перемены требовали осмысления. Йоуна стала много думать, перестала спать по ночам…
Халли не бросил её. Он часто приходил в гости, долго рассказывал о том, какие изменения надо предпринять в стране. Ещё он говорил, что активно работает над тем, чтоб предать поступок Сигрун как можно большей огласке, - но сколько Йоуна ни читала газеты и ни смотрела телевизор, она нигде не видела описания этого случая, а имя племянницы встречала только в репортажах, посвящённых программе её партии.
То ли Халли действительно приложил старание, то ли за время кризиса население страны перестало верить политикам, долго пробывшим у власти, - но зимой партию, в которой состояла Сигрун. С позором выгнали из парламента. Йоуна видела по телевизору толпу перед зданием, горящие на площади костры, широкие спины полицейских. Прежде такое было знакомо ей только по коротким репортажам из-за рубежа, - но сейчас всё это происходило в знакомом Рейкьявике и почему-то ни капельки не удивляло её. Теперь было невозможно определить, что правильно, а что неправильно, чего не должно быть, а что должно.
Теперь она часто общалась с Халли и его друзьями и – странное дело! – то, что он предлагал ей сделать с хутором, больше не казалось ей возмутительным. Когда всё рушится, воспоминания юности ценны, как никогда, - но живут-то они не в ветхих домах в богом забытых долинах, а у человека в голове. Это неразменный капитал, которому не страшен никакой кризис… А дом – что дом? Пусть он будет отремонтирован, перестроен, переделан, - словом, пусть он живёт своей собственной жизнью дальше…
 
Родня стала поговаривать, что бабушка окончательно выжила из ума: разругалась без особых причин с семейством когда-то любимой племянницы, впустила на родовые земли каких-то столичных раздолбаев, которые тотчас принялись баловаться в доме и в огороде  с молотками да лопатами. А ещё у неё в комнате появились ксерокопии каких-то левацких статей, вроде как переведённых с английского. Родственники стали появляться в доме престарелых всё реже и реже…
 
Йоуна не спрашивала, отчего они её бросили. Сейчас у неё появилось столько новых мыслей, что размышлять о родне стало некогда.
 
2012-2013

© Copyright: Работник Неба, 2014

Регистрационный номер №0254449

от 22 ноября 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0254449 выдан для произведения: ХУТОР
(зарисовка из жизни современной Исландии)
 
Старая Йоуна считала, что в столице всё-всё-всё абсолютно не правильно. И люди не такие, и жизнь не та. И даже солнце встаёт не с той стороны гор. А правильным всё было в родном Эйгнастадире в былые времена. Конечно, порой там бывало голодно. И работать приходилось от зари до зари. Зато там всё было своим, понятным: у гор были запоминающиеся имена, сухие стебли на лугу пели на разборчивом языке, а ягнята на склонах, - по одному выражению глаз этих ягнят уже было ясно, которому из соседей они принадлежат.
А теперь – теперь Эйгнастадир осиротел, с пустоглазого дома дожди смывают остатки краски, чужие или ничейные овцы объедают траву в палисаднике…
А Йоуна сидит в Рейкьявике, с пультом перед экраном, на втором этаже бетонного дома престарелых.
Дома было проще, чем здесь. Там, по крайней мере, было понятно, за какую партию голосовать. Конечно, за правящую, в которой племянница Сигрун депутатом, - самую большую, самую сильную, самую любимую жителями окрестных долин. Надоест за неё – можно ради разнообразия проголосовать за ту, в которой двоюродный брат Эйнар и соседские сыновья. К тому же, эта партия обещала тоннель через горы построить и ещё что-то полезное, насчёт квоты на рыболовный промысел. (Родная долина, конечно же, далека от моря, - но всё равно приятно). А сейчас – с телеэкрана каждый вечер на Йоуну обрушивается поток самых странных сведений. Ту самую – большую, сильную – партию ругают. Они, мол, оказались не защитники народа, а подлецы и воры, им, мол, не место в нашем парламенте! В стране никто не хочет работать, все хотят только брать кредиты и ругать правительство. А в центральной газете – вы только посмотрите! – заявляют, что средний уровень доходов в стране за последний год вырос. У старой Йоуны мозги, слава Господу, пока ещё не превратились в труху. Она сидит за столом: с одной стороны – тарелка со столовской овсянкой, которая с каждым днём становится всё жиже, с другой стороны – газета, в которой написано, что благодаря зарубежным кредитам жить в стране стало лучше, - и становится Йоуне грустно. Верить прессе она привыкла – но ведь и собственные глаза не лгут… Кто же её обманывает?
Приятелей в доме престарелых у неё не появилось. Здесь в основном городские старухи, ей никогда не понять их тем для разговоров. Они обсуждают зарубежные фильмы или сплетничают о персонале: вон та вертит задом перед молодыми парнями, а эта сделала некрасивую причёску… Разве об этом сейчас надо говорить? Сейчас же весна, скоро овцы будут ягниться, картошку пора сажать, - вот настоящие темы для разговоров! Или, на худой конец, говорили бы о политике, а то Йоуне совершенно нее с кем поделиться своими сомнениями.
Родственники, слава богу, не забывают навещать её. Племянница Сигрун порой заходит. Она далеко пошла: у неё собственный дом на взморье; у неё опрятный маникюр и модная причёска; холодные глаза прячутся за узкими очками… Сигрун говорит, что сейчас у неё много работы в её партии, она старается для страны. Она терпеливо выслушивает вопросы бабушки, пространно отвечает, - но после всех её объяснений в голове у Йоуны отчего-то остаётся лишь гулкая пустота.
Порой заходит внук. Халли беспутный, который после школы так никуда и не поступил, трудиться не пожелал, связался с хулиганьём да бренчит на гитаре. Ему она тоже порой задаёт вопросы. Ответы у него простые, да странные. Послушать его, так никто не прав, а он один знает, как надо организовывать жизнь в стране: он прочитал в английских книжках.
 
Однажды Сигрун вошла в её комнату  торжественным шагом, более тщательно причёсанная и аккуратно накрашенная, чем обычно. Она желает провести с Йоуной серьёзный разговор. Бабушка, вероятно, сама понимает, что она не будет жить вечно, - пора решить судьбу старого семейного хутора. Да, она помнит, что Эйгнастадир давно заброшен. Да, он находится в неперспективном регионе, откуда все уезжают в столицу. Но всё-таки, это какая-никакая земля, а земля стОит немало. Вот не согласится ли Йоуна продать Эйгнастадир? Хутор, пусть даже заброшенный и обветшалый, записан на неё; разумнее начать присматривать покупателя сейчас, пока собственница жива и в здравом уме, пока не начался нудный делёж наследства между многочисленной роднёй… Сигрун излагала свои намерения таким уверенным тоном, что у старой Йоуны язык не повернулся возразить: как же племянница собирается продавать хутор, если ни один здравомыслящий покупатель не польстится на ветхий дом в заброшенной долине? Прежде, чем она наконец набралась решимости задать свой вопрос, племянница ушла.
На следующий день к ней заглянул Халли. Как ни странно, парнишка первым делом тоже заговорил о хуторе: бабушка стареет, дом ветшает, никто из родни не ездит в горную долину. А между тем в Рейкьявике у многих молодых творческих ребят нет нормального жилья. Они с парнями хотели бы поднять Эйгнастадир: отремонтировать дом, провести электричество и устроить там «коммуну». Он отлично помнит, что дом записан на бабушку – и просит разрешения.
Когда Йоуна осталась одна, она долго думала об этих разговорах. Пустить городского мальчишку и его беспутных приятелей на землю, где прошло её детство? Они же, поди, не сумеют ни огород разбить, ни роды у овец принять, ничего кроме гитар отродясь в руках не держали, - где им управиться с хутором? Но предложение Сигрун почему-то возмущало её ещё больше. Продать Эйгнастадир? Чтоб старый дом снесли, а на его месте возвели что-нибудь неудобоваримое в современном стиле? Чтоб чужие глаза смотрели на её родные горы? В глубине души Йоуна отдавала себе отчёт в том, что на самом деле ей обидно расставаться не с хутором (до которого она ещё вряд ли доберётся в жизни!), а с воспоминаниями о своей, прошедшей в этой долине, молодости. Если Эйгнастадир уйдёт от неё, - эти воспоминания будут поруганы. Время сейчас неспокойное, скоро старой Исландии уже не будет, - надо сберечь хотя бы воспоминания, которые через пару лет неминуемо подрастут в цене…
Йоуне стало плохо, и она слегла. Она смутно помнила, как вокруг неё суетились медсёстры со шприцами. Почему-то ей казалось, что она видит возле своей постели и племянницу  Сигрун с папкой и ручкой…
Когда старая женщина пошла на поправку, к ней опять заглянул Халли. Ну как же бабушка могла допустить такую оплошность, удивлялся он. Зачем она подписала документ, что передаёт право распоряжаться хутором тёте Сигрун? Она же обещала ему…
Йоуна удивилась, узнав, что в тот день, когда у неё был сердечный приступ, она что-то подписывала. Но документ был у Халли в руках, внизу листа – криво выведенное имя… Старая женщина хорошо помнила, что эту причудливую скоропись  ввели в обиход уже тогда, когда она давно закончила школу…
 
В тот год всё население Исландии было занято тем, что разучивало по газетам и телепередачам значение нового слова «кризис». Никто не стремился вникать в проблемы какой-то старухи, у которой родная племянница решила отобрать землю, подделав документы. Никто, кроме Халли. Он говорил, что поступок тёти лишний раз выставляет на всеобщее обозрение вероломную сущность партии, в которой она состоит, и что он и его друзья (которых он называл зарубежным словом «анархисты») давно имеют зуб на эту партию и теперь непременно доведут этот возмутительный случай до сведения общественности.
В другое время Йоуна ни за что не допустила бы скандала среди своих родственников. Но сейчас время было странным. Что-то неотвратимо рушилось, и даже родня уже переставала быть настоящей роднёй. Все эти перемены требовали осмысления. Йоуна стала много думать, перестала спать по ночам…
Халли не бросил её. Он часто приходил в гости, долго рассказывал о том, какие изменения надо предпринять в стране. Ещё он говорил, что активно работает над тем, чтоб предать поступок Сигрун как можно большей огласке, - но сколько Йоуна ни читала газеты и ни смотрела телевизор, она нигде не видела описания этого случая, а имя племянницы встречала только в репортажах, посвящённых программе её партии.
То ли Халли действительно приложил старание, то ли за время кризиса население страны перестало верить политикам, долго пробывшим у власти, - но зимой партию, в которой состояла Сигрун. С позором выгнали из парламента. Йоуна видела по телевизору толпу перед зданием, горящие на площади костры, широкие спины полицейских. Прежде такое было знакомо ей только по коротким репортажам из-за рубежа, - но сейчас всё это происходило в знакомом Рейкьявике и почему-то ни капельки не удивляло её. Теперь было невозможно определить, что правильно, а что неправильно, чего не должно быть, а что должно.
Теперь она часто общалась с Халли и его друзьями и – странное дело! – то, что он предлагал ей сделать с хутором, больше не казалось ей возмутительным. Когда всё рушится, воспоминания юности ценны, как никогда, - но живут-то они не в ветхих домах в богом забытых долинах, а у человека в голове. Это неразменный капитал, которому не страшен никакой кризис… А дом – что дом? Пусть он будет отремонтирован, перестроен, переделан, - словом, пусть он живёт своей собственной жизнью дальше…
 
Родня стала поговаривать, что бабушка окончательно выжила из ума: разругалась без особых причин с семейством когда-то любимой племянницы, впустила на родовые земли каких-то столичных раздолбаев, которые тотчас принялись баловаться в доме и в огороде  с молотками да лопатами. А ещё у неё в комнате появились ксерокопии каких-то левацких статей, вроде как переведённых с английского. Родственники стали появляться в доме престарелых всё реже и реже…
 
Йоуна не спрашивала, отчего они её бросили. Сейчас у неё появилось столько новых мыслей, что размышлять о родне стало некогда.
 
2012-2013
Рейтинг: +1 189 просмотров
Комментарии (2)
Серов Владимир # 22 ноября 2014 в 10:29 0
Интересный рассказ!
Работник Неба # 22 ноября 2014 в 19:57 0
Спасибо за отзыв! У меня есть ещё несколько рассказов о современной Исландии; буду постепенно выкладывать.