Гавран

2 января 2015 - Александр Данилов
article262831.jpg
Однажды воскресным сентябрьским утром я решил от нечего делать покататься на качелях. Светило яркое солнышко, и настроение было радужным. На территории нашего интерната росли не только липы, но и редкие яблони, был урожайный год, яблоки сыпались на землю: ешь – не хочу. И вот кто-то бросил мне в спину китайку, когда я раскачивался на качелях; я обернулся и увидел, как она, румяно-золотистая, покатилась от меня в сторону; за спиною рос кустарник, и кто-то в них наверняка затаился. Кто же это мог быть? Кто-то из моих одноклассников? Мой брат Владимир? Я, раскачиваясь на качелях, как ни в чём не бывало, надеялся, что затаившийся шутник рано или поздно себя проявит. И шутник не заставил себя долго ждать – снова бросил мне в спину китайку; я резко обернулся и увидел улыбчивое бледное лицо мальчика, выглядывавшее из-под зарослей кустов.
– Ты чего? – спросил я, набычившись.
– Ты первоклашка? Раньше я тебя не видел, – мальчик улыбался – рот до ушей, как будто и не бросал в меня китайку.
– Я тоже тебя в первый раз вижу.
– Я живу рядом, в поселке, и знаю всех ребят из интерната, – мальчик выбрался из кустов и протянул мне руку: – Я Саша, а тебя как зовут?
– Андрей, – я пожал ему руку.
– Можно я с тобою покатаюсь на качелях?
– Катайся. Качели не мои.
Так мы и познакомились. Мне было приятно с ним общаться. Мы разговаривали, как равный с равным, хотя он и учился в третьем классе. Был он худощав, но держал царскую осанку. Бледный вид лица, несмотря на пролетевшее лето, и особенная манера говорить, как обычно говорят вельможи в старых кинофильмах, важно, со смысловыми ударениями в интонации, напоминали некую дореволюционную патриархальность. За оживлённой беседою ни о чём пригласил он меня в гости к себе домой, и я с радостью согласился – до обеда оставалась уйма времени. Пробирались мы к нему по тропинке и через околицу прошли сначала в сад, ухоженный и убранный, с высокими раскидистыми яблонями и расставленными между ними добротными ульями, а затем в прируб, служивший им кладовой, в которой веяло умиротворенностью. В кладовой было множество бытовых предметов и вещей, которые можно смело отнести к музейным экспонатам: и буфет с резной отделкой, собранный из дуба, и массивный сундук, разукрашенный цветными узорами, и старинная прялка с большим деревянным колесом, а также лубяные корзины и сита, деревянные вёдра, керамические кувшины, крынки и много, много разных необходимых для жизни предметов. Из прируба через какой-то странный узкий коридор, напоминающий лабиринт с затейливыми ходами, вышли мы во двор, на просторную зелёную лужайку, и там предстало нам настоящее зрелище: у хлева на противоположной стороне двора пригарцовывал на привязи вороной жеребец с белой звёздочкой на лбу.
– Гавран! Гавран! – воскликнул Саша и кинулся к жеребцу.
Я побежал за ним. Гавран обрадовался появлению мальчика и встал на дыбы. Саша нежно прижался к животному, когда тот опустился на землю. Было видно, что Саша и Гавран любят друг друга. Жеребец, счастливый, радостно встряхивал смолистой гривою, крутил головою и целовал своею мордой Сашу.
Из дома вышла девочка в сером в горошину платьице и в белом платочке и засмеялась, глядя на забавную игру мальчика и животного.
– Ну, что вы забавляетесь, остолопы? – сказала она, обращаясь к нам своим светлым звонким голосочком. – Гавранушка жаждет пить… А ну-ка, принесите ведро воды! – в интонации девочки проскальзывало столько тепла и любви, что невозможно было на неё ни обижаться, ни сердиться, а, напротив, мы послушно побежали с Сашей к колодцу, стоявшему посередине двора, возле которого блестели на солнышке наполненные водою вёдра.
– Посмотрите, вода не студёная? – трезвонила Маша, голос её звенел, как серебряный колокольчик, и ласкал наш ребяческий слух.
Мы весело играли с Гавраном, и я был счастлив, что обрёл себе новых друзей, Сашу и Машу Одинцовых. Чувствовалось некое духовное родство с ними. Когда же их маменька позвала нас в дом попить молочка, я нисколько не удивился тому, что мальчик и девочка начали молиться перед едой. И тут произошёл казус, повлиявший на дальнейшие наши отношения.
– А ну-ка, покажи, как складываешь ты персты свои, когда крестишься? – спросил меня Саша. 
Я сложил три пальчика правой руки и показал другу.
– Троеперстник, – заметил Саша. – Так никоновцы крестятся, а мы, староверы, осеняем себя двумя перстами. Два перста – богочеловеческая сущность Христа.
Я искренне смутился и чуть не заплакал… Наступило неловкое молчание, но пришла на помощь мне их маменька.
– Да и слава Богу! – сказала она. – Многонькие детушки теперь не умеют креститься.
Далее наши отношения уже не складывались. Вышли мы из дома сумрачными, хотя и старались говорить вежливо, но всё это казалось не искренним, даже попрощались мы друг с другом приличия ради.
Более Сашу и Машу я не видел, но до сих пор вспоминаю о них, как о самых дорогих и близких моему сердцу людях, – а минуло уже много-много лет. Вспоминаю и вороного жеребца, взлетающего на дыбы, как птица, которому по бубенцу все наши банальные условности. Понимаю, что разъединила нас обрядовая традиция, расколовшая в XVII веке православных христиан Святой Руси на два непримиримых лагеря… Господи, насколько несовершенен разум человеческий! Не нам ли сказано в Святом Благовестии: «Любите друг друга, как Я возлюбил вас». 

© Copyright: Александр Данилов, 2015

Регистрационный номер №0262831

от 2 января 2015

[Скрыть] Регистрационный номер 0262831 выдан для произведения: Однажды воскресным сентябрьским утром я решил от нечего делать покататься на качелях. Светило яркое солнышко, и настроение было радужным. На территории нашего интерната росли не только липы, но и редкие яблони, был урожайный год, яблоки сыпались на землю: ешь – не хочу. И вот кто-то бросил мне в спину китайку, когда я раскачивался на качелях; я обернулся и увидел, как она, румяно-золотистая, покатилась от меня в сторону; за спиною рос кустарник, и кто-то в них наверняка затаился. Кто же это мог быть? Кто-то из моих одноклассников? Мой брат Владимир? Я, раскачиваясь на качелях, как ни в чём не бывало, надеялся, что затаившийся шутник рано или поздно себя проявит. И шутник не заставил себя долго ждать – снова бросил мне в спину китайку; я резко обернулся и увидел улыбчивое бледное лицо мальчика, выглядывавшее из-под зарослей кустов.
– Ты чего? – спросил я, набычившись.
– Ты первоклашка? Раньше я тебя не видел, – мальчик улыбался – рот до ушей, как будто и не бросал в меня китайку.
– Я тоже тебя в первый раз вижу.
– Я живу рядом, в поселке, и знаю всех ребят из интерната, – мальчик выбрался из кустов и протянул мне руку: – Я Саша, а тебя как зовут?
– Андрей, – я пожал ему руку.
– Можно я с тобою покатаюсь на качелях?
– Катайся. Качели не мои.
Так мы и познакомились. Мне было приятно с ним общаться. Мы разговаривали, как равный с равным, хотя он и учился в третьем классе. Был он худощав, но держал царскую осанку. Бледный вид лица, несмотря на пролетевшее лето, и особенная манера говорить, как обычно говорят вельможи в старых кинофильмах, важно, со смысловыми ударениями в интонации, напоминали некую дореволюционную патриархальность. За оживлённой беседою ни о чём пригласил он меня в гости к себе домой, и я с радостью согласился – до обеда оставалась уйма времени. Пробирались мы к нему по тропинке и через околицу прошли сначала в сад, ухоженный и убранный, с высокими раскидистыми яблонями и расставленными между ними добротными ульями, а затем в прируб, служивший им кладовой, в которой веяло умиротворенностью. В кладовой было множество бытовых предметов и вещей, которые можно смело отнести к музейным экспонатам: и буфет с резной отделкой, собранный из дуба, и массивный сундук, разукрашенный цветными узорами, и старинная прялка с большим деревянным колесом, а также лубяные корзины и сита, деревянные вёдра, керамические кувшины, крынки и много, много разных необходимых для жизни предметов. Из прируба через какой-то странный узкий коридор, напоминающий лабиринт с затейливыми ходами, вышли мы во двор, на просторную зелёную лужайку, и там предстало нам настоящее зрелище: у хлева на противоположной стороне двора пригарцовывал на привязи вороной жеребец с белой звёздочкой на лбу.
– Гавран! Гавран! – воскликнул Саша и кинулся к жеребцу.
Я побежал за ним. Гавран обрадовался появлению мальчика и встал на дыбы. Саша нежно прижался к животному, когда тот опустился на землю. Было видно, что Саша и Гавран любят друг друга. Жеребец, счастливый, радостно встряхивал смолистой гривою, крутил головою и целовал своею мордой Сашу.
Из дома вышла девочка в сером в горошину платьице и в белом платочке и засмеялась, глядя на забавную игру мальчика и животного.
– Ну, что вы забавляетесь, остолопы? – сказала она, обращаясь к нам своим светлым звонким голосочком. – Гавранушка жаждет пить… А ну-ка, принесите ведро воды! – в интонации девочки проскальзывало столько тепла и любви, что невозможно было на неё ни обижаться, ни сердиться, а, напротив, мы послушно побежали с Сашей к колодцу, стоявшему посередине двора, возле которого блестели на солнышке наполненные водою вёдра.
– Посмотрите, вода не студёная? – трезвонила Маша, голос её звенел, как серебряный колокольчик, и ласкал наш ребяческий слух.
Мы весело играли с Гавраном, и я был счастлив, что обрёл себе новых друзей, Сашу и Машу Одинцовых. Чувствовалось некое духовное родство с ними. Когда же их маменька позвала нас в дом попить молочка, я нисколько не удивился тому, что мальчик и девочка начали молиться перед едой. И тут произошёл казус, повлиявший на дальнейшие наши отношения.
– А ну-ка, покажи, как складываешь ты персты свои, когда крестишься? – спросил меня Саша. 
Я сложил три пальчика правой руки и показал другу.
– Троеперстник, – заметил Саша. – Так никоновцы крестятся, а мы, староверы, осеняем себя двумя перстами. Два перста – богочеловеческая сущность Христа.
Я искренне смутился и чуть не заплакал… Наступило неловкое молчание, но пришла на помощь мне их маменька.
– Да и слава Богу! – сказала она. – Многонькие детушки теперь не умеют креститься.
Далее наши отношения уже не складывались. Вышли мы из дома сумрачными, хотя и старались говорить вежливо, но всё это казалось не искренним, даже попрощались мы друг с другом приличия ради.
Более Сашу и Машу я не видел, но до сих пор вспоминаю о них, как о самых дорогих и близких моему сердцу людях, – а минуло уже много-много лет. Вспоминаю и гнедого жеребца, взлетающего на дыбы, как птица, которому по бубну все наши банальные условности. Понимаю, что разъединила нас обрядовая традиция, расколовшая в XVII веке православных христиан Святой Руси на два непримиримых лагеря… Господи, насколько несовершенен разум человеческий! Не нам ли сказано в Святом Благовестии: «Любите друг друга, как Я возлюбил вас». 
Рейтинг: +1 184 просмотра
Комментарии (2)
Серов Владимир # 2 января 2015 в 20:00 0
Хороший рассказ, есть над чем подумать! super
Александр Данилов # 4 января 2015 в 12:15 0
Спасибо. Творческих Вам успехов.