"НЕЩАСНАЯ...."

16 марта 2012 - Лариса Тарасова
article35179.jpg

                                                            

 
                                                                                              Кто-то сбивается с пути только                                                                             

                                                                                              потому, что другой судьбы для                                                  

                                                                                              него не существует.

                                                                                                                               Томас Манн.

 

                        Ранняя-ранняя весна неукротимо и властно вломилась в город.

                        Пришла она, как осень: хмурая, холодная, ненастная и почти без солнца. Промозглая морось и слякоть тоску в душу сеяли. Глаза прыгали по грязным, не протаявшим до дна лужам, а промокшие ноги перескакивали с одного ледяного горба на другой в тщетной попытке найти ровное, сухое место и выделывали при этом немыслимые антраша. Не радовала погода: утром – мокрый снег, в обед – снег с дождем, к вечеру – дождь со снегом и ветром. Сегодня дождя не предвиделось, снега – тоже, но и солнце где-то спряталось. Мрачные, тяжелые тучи наперегонки с белыми облаками суетливо и нервно метались по небу, сходились, разбегались, вновь сталкивались, густели. Казалось, что еще чуть-чуть, вот-вот, и разойдется шире вон та чистая лазурная полоска, и улыбнется солнце с небес.

 

 

                     

                        За грязновато-желтым зданием Московского вокзала в Нижнем Новгороде слышна была живая музыка: саксофон, гитара, виолончель, - местные музыканты развлекали белый свет. Они не зарабатывали, у их ног не стояли раскрытые футляры от инструментов, и  не наяривали, а выводили нежные попурри на забытые и полузабытые напевы,  играли ностальгические джазовые ритмы, страстные и томные танго, танцевальные мелодии. Сами музыканты были разного возраста, прилично случаю одеты в белоснежные сорочки, черные фраки, при галстуках «бабочка». Они расположились полукругом с подветренной стороны вокзального здания на верхней ступени наружной лестницы.    

                        По стране, как Мамай прошел: закрывались театры, переучивались артисты, музыканты играли в переходах, чтобы не отучиться от публики и не потерять профессионализм. Девяносто третий год шагал по стране, смутный и мутный, когда одни в водичке его непрозрачной ловили рыбку не очень чистыми руками, другие исчезали из жизни и опускались на дно, третьи – из грязи да в князи. Многое неожиданно, странно и в открытую вдруг стало продаваться: служебные места, дружба, дети, любовь, красота и даже смерть. Но оставались четвертые. Для них еще плыли в распадках туманы, запах тайги будоражил голову, душа звала в правду, а сердце стучало в ритме любви – к жизни, к миру, к музыке. Они-то и исполняли сейчас на своих инструментах зажигательную неаполитанскую тарантеллу.

 

                        Под их музыку, неуклюже двигаясь, а в особо выразительных местах подпрыгивая, танцевали несколько бомжей, три мужчины и одна женщина. Привокзальные нищие, худые, с грязно-загорелыми от постоянного пребывания на улице лицами и со всеми пороками, написанными на нем. Они потеряли на этом свете все: крышу над головой, семью, работу, уважение, но на короткие минуты музыкального забвения пытались создать иллюзию «той» жизни, где было все, а теперь – пук смердящего тряпья да два старых, дырявых, прокисших тулупа, сложенные в кучу у ступеней. Толпа транзитных пассажиров и случайных прохожих молчаливо и без улыбки, наблюдала за танцующими.

  

                         Антракт. Публика сдержанно поаплодировала и разошлась. Одни отошли к ларькам, стоявшим неподалеку в бесконечный ряд и, убивая время, глазели на одноразовый китайский ширпотреб, другие - к поездам или в камеру хранения. Музыканты отдыхали, накинув на фраки теплые куртки. Они негромко разговаривали, перекуривали, чему-то смеялись. Оттанцевавшие бомжи отошли в сторонку, посовещались, положили в подобранную коробку из-под шоколада какую-то мелочь и поднесли ее музыкантам.

 

                     -  Ребята, извините, что мало. Спасибо вам, - прохрипел простуженным басом один из них, удрученно развел руками и медленно зашагал куда-то.

                        Музыканты отдохнули, взяли в руки инструменты и заиграли:

                                       Дорогая моя столица,

                                       Золотая моя Москва! 

                        Коробочка сиротливо простояла на нижней ступени. К малой лепте подвального люда никто не присоединился. Лишь спустя час, в нее опустила десятку местная вокзальная проститутка. Сегодня был понедельник, самый пустой день недели, не наработаешь, и она положила только десять рублей.

 

 

 

                        Эта женщина выглядела очень худой и далеко не молодой. Одутловатое, чрезмерно накрашенное лицо ее с высокими скулами не вязалось с молодежной одеждой и смотрелось как бы отдельно от тела, легкомысленно наряженного в тесные джинсовые капри до колена и короткую серебристую курточку из искусственного меха.  Шнурованные ботинки на сумасшедшей шпильке заставляли ее осторожно переставлять ноги, как на ходулях, и это еще больше подчеркивало худобу. Ночная жрица зашла в здание вокзала, прошла к поездам и некоторое время дефилировала по перрону. Затем возвратилась в здание, добросовестно обошла оба зала ожидания на первом этаже, поднялась на второй, внимательно с галереи обвела взглядом пассажиров, медленно спустилась вниз, задержавшись на сквозной лестнице. Клиент не шел. Она присела на пять минут, снова обошла залы, профессионально определяя известную заинтересованность к себе. Никого…

 
                        Вечер начинался неудачно: понедельник, пассажиров мало. После выходных мужчины сытые, натешились или устали с дороги. «Прибьет меня Тит, на этот раз точно прибьет,- устало вздохнула проститутка и безрадостно подумала: - ведь хожу, за столиками не сижу, виляю. Правда, и вилять-то уже нечем, но стараюсь же, а клюют плохо. Девки говорят, что кураж нужен». Она остановилась у вокзального окна:  у ЦУМа зажглись стильные, крупными матовыми гроздьями фонари, они залили прилегающую площадь праздничным светом. «Будто и вправду – праздник. Когда он был у меня?» - Женщина бессильно опустилась на стул у окна и тоскливо задумалась. Из смутного далека в ночном стекле вдруг появился, размылся в заоконном ярком свете и вновь обозначился образ седовласого мужчины в усах, с глубоким шрамом на лбу, в серой каракулевой кубанке и грустным взглядом серых глаз из-за очков. «Дядя Гена! Праздник наступал, когда приезжал дядя Гена, да-да, - грустно вспомнила женщина и потрогала голое запястье левой руки, - часики на день рождения подарил мне, маленький кубик золотого цвета с коричневым ремешком и золотистой застежкой. Мне тогда исполнилось тринадцать, что ли? Потерялись где-то. И дедушка Семен Петрович тоже потерялся, так рано ушел! Маленький, старенький, седенький! Нет-нет, - резко одернула она себя, - его нельзя теперь вспоминать, теперь – нельзя. - Женщина несколько раз с силой сжала сцепленные в замок руки, постучала ими по коленям и подумала: - как правильно случилось, что он умер и не увидел, как я, как я….»

 

                        Неожиданно она покачнулась от сильного, грубого толчка в спину и непроизвольно сделала два шага вперед, выставив для равновесия руки.

  

                     -  Работать кто будет? Пушкин? – Писклявым голосом проверещал высокий, худощавый, хорошо и со вкусом одетый молодой мужчина лет тридцати пяти, гладко выбритый, гладко причесанный, в очках с чистыми сверкающими линзами и в дорогом кашемировом шарфе, завязанном по-модному удавкой. Фальцет вносил странный диссонанс в его облик, поэтому на миловидном и ухоженном лице молодого человека хотелось повнимательнее разглядеть нечто, не вязавшееся с его внешним видом. Собственно, для этого и не требовалось особых усилий: порок проглядывал явно и недвусмысленно  в подрагивании тонких, изящных пальцев с отполированными розовыми ногтями, в подергивании губ, в тяжелом взгляде серых глаз со свинцовым отливом. 

                     -  Да я все залы по три раза обошла, не присела, Тит. Понедельник же, - оправдывалась женщина. Она восстановила равновесие, но тут же получила новый тычок, правда, не такой сильный, но болезненный, костяшками согнутых Титовых пальцев. Девчонки называли их железными тюкалками, после них на теле оставались долго не проходившие синяки.

                     -  Иди, работай, шняга, - пропищал тот, не глядя на проститутку, и неторопливо зашагал к выходу уверенной походкой человека, уже достаточно твердо стоящего на ногах и кое-чего достигшего в этой жизни.

 

 

                        Из-за боковой колонны к нему подскочил вертлявый, небольшого ростика типчик с блудливым взглядом мутных глаз и сильно потасканным, старческим лицом в красной курточке и потертых джинсиках, обтянувших худосочный зад.

 
                     -  Что, Тит, отработала свое Минетка, а?

                     -  Пусть еще походит, она мне долг не отдала, - не останавливаясь и не глядя на прилипчивого типа, проговорил сутенер.

                     -  Жалко, - продолжал тот, не отставая и семеня мелкими, скользящими шажками за Титом,- жалко, классно она это делает. У нее и братки бывали, и заезжие гастролеры пользовались, да и из города кое-кто наезжал. Жалко, - повторил он, - товар она была хороший.

                     -  А я не знаю, - с издевкой пропищал Тит.

                     -  Ну, если надумаешь, я приму ее в наш дружный кол-лэк-тив, - хрипловато рассмеялся тип и уже в спину уходящему сутенеру спросил: - где она сейчас живет?

                     -  Там, - махнул рукой Тит в сторону жилого дома у вокзальной площади, - в подвале у кого-то, - и ускорил шаги, заметив на другом конце зала двух милиционеров. Но  прежде, чем выйти, повернулся и быстрым взглядом обвел зал ожидания: Минетка клеила средних лет мужчину с серым саквояжем, пузцом и залысинами. «Ну, вот, - едко усмехнулся он, скривив в сторону рот в брезгливой гримасе, - поработает еще», - и вышел через стеклянные двери, услужливо автоматически перед ним раскрывшиеся.

 

                                                                                                                                   

                                                    - - - - - - - -

  

                        Уныло и безрадостно начиналась весна.

                        Добавила она безнадеги и в унылое существование вокзальной проститутки Верки-Минетки. Ночь, пустая и тяжкая, ушла. Наступило утро, и она возвращалась домой. Сюда, в подвальную каптерку, ее взяла на постой дворничиха Лида. Здесь было тепло, пахло метлами, составленными в углу, дешевым стиральным порошком и еще чем-то мокрым и подвальным. У стены стоял старый продавленный диван, застеленный синим пикейным покрывалом, у окна – стол под цветастой клеенкой, два колченогих стула дополняли убогий интерьер. Верка выставила на стол бутылку пива - свой ежедневный завтрак, положила пачку сигарет и дешевенькую зажигалку, не раздеваясь, закурила и взобралась на подоконник. В верхнюю часть подвального окна видны были ноги прохожих, она подтянула колени к подбородку и стала их считать.

  

 «Эх-х-х! Верка, Верка, - с надрывом вздохнула женщина, - где жизнь твоя?! Ты – не девочка в сверкающих одеждах, и не валютная бабочка, ты даже не содержанка, ты – вокзальная шалава, скоро будешь давать за рубль и в канаве». Она сильно затянулась, но успокоения сигарета не принесла. Тогда Верка слезла с подоконника, нашла в сумочке пакетик с травкой, размяла ее между пальцами, всыпала в самодельный рожок и зажгла. Закрыв глаза, она быстро-быстро несколько раз вдохнула дым. Вот оно! Легкий туман поплыл в голове, но – мало! А Тит больше не даст. Она прилегла на диван, докурила, да так и осталась лежать с закрытыми глазами, не пытаясь бороться с неумолимыми думами.

Потом повернулась на бок, уткнулась лицом в спинку дивана. На нее пахнуло затхлостью и проодеколоненным потом. «Как же давно я принялась за эти игры! Я уже забыла, что такое доверие, сердечность, чистота. Я и слова-то эти вспоминаю с трудом. Вокруг меня грязь, одна грязь и благодарная форма мужской утробы! Как будто повязка у меня на душе, на глазах. Зачем живу? Остановиться? Уже пробовала, и не раз. Да и зачем? Ради чего? Не смогу я выбраться из этой ядовитой болотной жижи, потому что мне уже ничего не стыдно, ни-че-го. Все видела, всякое видела, все испытала. Кому я нужна? Ни-ко-му. А мне? Что надо мне?! Заснуть…, - Верка легла на спину и закрыла глаза, - заснуть и проснуться бы зимой, чтобы – солнце, чтобы – ветер, чтобы - снег огромными ватными хлопьями, а я одна под тем танцующим снегом, и - никого кругом! Только снег и ветер, снег и ветер. Или – бескрайнее поле без домов, без машин, без людей, без всех, без всего! Как в степи за кладбищем. И я там - одна».

 

                         Клеенка на столе пахла одуряюще, и у Верки разболелась голова. Она встала, порылась в сумочке, нашла одну завалявшуюся таблетку, не важно – чего, и проглотила, запив пивом из бутылки. Прислушалась: боль не проходила. Она огляделась. «Должен же здесь быть какой-нибудь медицинский шкафчик или сумка с бинтами, йодом. А, в столе есть ящик, там было что-то вроде барсетки». И действительно, среди столовых приборов, гвоздей, шурупов, отверток в ящике стола оказалась старая автомобильная аптечка. Женщина облегченно вздохнула и раскрыла ее: анальгин нашелся. Она оторвала от блистера сразу четыре таблетки и положила в рот. Машинально перебирая и рассеянно просматривая содержимое аптечки, она обнаружила небольшой патрончик с маленькими таблетками желтого цвета, близоруко прищурилась и улыбнулась, прочитав: - «Обойдусь без Тита, выпью штук пять, и будет кайф!» В патрончике насчиталось шестнадцать штук. Она отсчитала пять штук и проглотила их, но ожидаемый эффект не наступал. Тогда она высыпала оставшиеся таблетки на ладонь и выпила их тоже. 

   

                        От успокоенности или внезапно нахлынувшей приятной слабости головная боль постепенно и незаметно истаяла. Верка стала проваливаться то ли в полусон, то ли в полуявь.  «Как жарко, надо снять куртку. Зачем так топят? А! Подвал же!»  Она приподнялась, было, но тут же тяжело опустилась на продавленный диван, так и не сняв куртки. «Странно, все странно и непонятно. Здесь были только машины, одни машины, одни машины. Я долго не могла перейти дорогу». Она вновь приподнялась, опираясь на спинку дивана, опустила на пол ноги, села, уставившись глазами в пол. Посидела, вскидывая легкую, будто надутый воздушный шар, голову с тяжелеющими веками, потом медленно-медленно склонилась к подушке и тихонько уснула. Засыпая, она чувствовала, как проваливается в незнакомую темь, и она, темь эта, казалась ей бесконечной, враждебной и бездонной. Верка в тревоге пыталась открыть глаза, чтобы осмотреться хоть, куда это ее несет, но на веки, словно по гире повесили. С закрытыми глазами падать было еще страшнее. От обступившей жути трепетало сердце, давило горло и немел язык. Тогда она собрала все силы и закричала: «Ой! Ой!» И еще раз: «О-о-ой!» Надо бы крикнуть что-то другое, но Верка не знала – что, и все падала, и падала, и падала в ту наполненную страхом и неизвестностью бездну.

      

                        Чудовищным усилием ей все-таки удалось скинуть с век гири, она с силой распахнула их и…. по-детски открыто, растерянно улыбнулась: по широкому шоссе катился, подгоняемый сердитым ветром, сдутый розовый шарик, настоящий розовый шарик с торчащей сбоку длинной соской. «Шарик, - со слабой радостью подумала она, - сдулся совсем, а – розовый, красивый. Жалко. Со свадебной машины, наверное». Шарик каким-то чудом умудрялся выскакивать из-под колес мчавшихся машин, подпрыгивал невысоко, отскакивал от боков следующей машины, тем спасался и юрко пробивался дальше. Казалось, летит он не по воле холодного, злого ветра, а – по своим делам. Вот он прибился к припаркованной у обочины машине, еще разок упруго подпрыгнул, как детский мячик, и затаился под ее брюхом, спрятался. Верка испугалась: «Если машина тронется, то раздавит его!» И она, забыв про себя, про яму, в которую падала, про липкий  ужас, накрывавший ее, кинулась под машину, залезла под нее и ухватила шарик. Потом осторожно, ласково прижала его к груди, ощущая под пальцами податливую, вонькую резину, и понеслась вместе с ним в кромешную пустоту, уже не в силах бороться с вновь набросившейся силой.    

 

 

- - - - -

 

 

                        Дворничиха Лида похоронила Верку на собственные деньги. Она помнила добро: в прошлом году Верка помогла ей купить инвалидную коляску для сына, вернувшегося с чеченской войны без ног. Лида знала, что отчество ее – Валерьевна, лет ей - около сорока. Паспорт Веркин остался у сутенера, фамилии ее никто не знал, поэтому тело долго не выдавали. Но, в конце концов, Лида договорилась, дала «на лапу» и проводила свою жиличку на постоянную и последнюю земную квартиру.

  

                        За лето (а похоронили Верку в апреле) земля на могиле осела и немного провалилась. В сентябре, пока не зарядили осенние дожди, Лида упросила соседа сбить деревянный крест из двух найденных за дорогой брусьев. Его и установили на могиле. Лида украсила памятник бумажными цветочками, перекрестье повязала длинным красным Веркиным шарфом, на поле подобрала выброшенный, еще вполне пригодный венок из искусственной хвои, прислонила его к самодельному памятнику и подписала шариковой ручкой, обводя каждую буковку дважды: «Вера Валерьевна, 40лет». Потом сровняла землю, подмела у могилы и дальше, вдавила в землю обрезанную пластиковую бутылку из-под пива и поставила в нее несколько трепетных, нежно-желтых березовых веточек. Хорошая получилась могилка, аккуратная и даже красивая. 

 

                        Долго думала, что еще можно написать, место-то осталось. Дворничиха прикатила круглый чурбачок оттуда же, где и венок нашла, поставила его у могилы и тяжело опустилась. День был пасмурный, но теплый, тихий. С недальнего лесочка тянуло грибным духом, землей и травой, уже квелой. На противоположной стороне кладбища, там, где располагались богатые могилы, ходили две коровы, отбившиеся от стада, и мальчик-пастушок лет двенадцати громко щелкал кнутом. Коровы увертывались, смешно взбрыкивали костистыми ногами и, качая из стороны в сторону полным выменем, от него удирали. Лида грустно усмехнулась, вздохнула и еще раз обвела: «Вера Валерьевна, 40лет», подумала и ниже подписала: «Горемыка». Поставила точку, но внезапно спохватилась, стала ее стирать пальцем, обратным концом шариковой ручки, потом оставила свои бесполезные усилия и через точку приписала: «Нещасная». Неграмотно подписала, так она на нее и не претендовала, на грамотность. Не в школе же, не для отметки, - для памяти.

 

                        Бесхитростная, незамысловатая эпитафия эта продержалась довольно долго, до первых осенних дождей следующего года. Постепенно пропадали буквы, истекая синими слезами, смываясь бесстрастными потоками. Спустя год от них остались одни блестящие бороздки. Вскоре исчезли и они….

 

                                                                                                                            Март 2008г.

                                                                                                                           Нижний Новгород.

 

 

© Copyright: Лариса Тарасова, 2012

Регистрационный номер №0035179

от 16 марта 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0035179 выдан для произведения:

 


 

                                                                

 

 

                                                                                              Кто-то сбивается с пути только                                                                             

                                                                                              потому, что другой судьбы для                                                  

                                                                                              него не существует.

                                                                                                                               Томас Манн.

 

                        Ранняя-ранняя весна неукротимо и властно вломилась в город.

                        Пришла она, как осень: хмурая, холодная, ненастная и почти без солнца. Промозглая морось и слякоть тоску в душу сеяли. Глаза прыгали по грязным, не протаявшим до дна лужам, а промокшие ноги перескакивали с одного ледяного горба на другой в тщетной попытке найти ровное, сухое место и выделывали при этом немыслимые антраша. Не радовала погода: утром – мокрый снег, в обед – снег с дождем, к вечеру – дождь со снегом и ветром. Сегодня дождя не предвиделось, снега – тоже, но и солнце где-то спряталось. Мрачные, тяжелые тучи наперегонки с белыми облаками суетливо и нервно метались по небу, сходились, разбегались, вновь сталкивались, густели. Казалось, что еще чуть-чуть, вот-вот, и разойдется шире вон та чистая лазурная полоска, и улыбнется солнце с небес.

 

 

                     

                        За грязновато-желтым зданием Московского вокзала в Нижнем Новгороде слышна была живая музыка: саксофон, гитара, виолончель, - местные музыканты развлекали белый свет. Они не зарабатывали, у их ног не стояли раскрытые футляры от инструментов, и  не наяривали, а выводили нежные попурри на забытые и полузабытые напевы,  играли ностальгические джазовые ритмы, страстные и томные танго, танцевальные мелодии. Сами музыканты были разного возраста, прилично случаю одеты в белоснежные сорочки, черные фраки, при галстуках «бабочка» и расположились полукругом с подветренной стороны вокзального здания на верхней ступени наружной лестницы.  

 

 

                        По стране, как Мамай прошел: закрывались театры, переучивались артисты, музыканты играли в переходах, чтобы не отучиться от публики и не потерять профессионализм. Девяносто третий год шагал по стране, смутный и мутный, когда одни в водичке его непрозрачной ловили рыбку не очень чистыми руками, другие исчезали из жизни и опускались на дно, третьи – из грязи да в князи. Многое неожиданно, странно и в открытую вдруг стало продаваться: служебные места, дружба, дети, любовь, красота и даже смерть. Но оставались четвертые. Для них еще плыли в распадках туманы, запах тайги будоражил голову, душа звала в правду, а сердце стучало в ритме любви – к жизни, к миру, к музыке. Они-то и исполняли сейчас на своих инструментах зажигательную неаполитанскую тарантеллу.

 

 

                        Под их музыку, неуклюже двигаясь, а в особо выразительных местах подпрыгивая, танцевали несколько бомжей, три мужчины и одна женщина. Привокзальные нищие, худые, с грязно-загорелыми от постоянного пребывания на улице лицами и со всеми пороками, написанными на нем. Они потеряли на этом свете все: крышу над головой, семью, работу, уважение, но на короткие минуты музыкального забвения пытались создать иллюзию «той» жизни, где было все, а теперь – пук смердящего тряпья да два старых, дырявых, прокисших тулупа, сложенные в кучу у ступеней. Толпа транзитных пассажиров и случайных прохожих молчаливо и без улыбки, наблюдала за танцующими.

 

 

                         Антракт. Публика сдержанно поаплодировала и разошлась: кто отошел к ларькам, стоявшим неподалеку в бесконечный ряд и, убивая время, глазел на одноразовый китайский ширпотреб, кто ушел к поездам, кто – в камеру хранения. Музыканты отдыхали, накинув на фраки теплые куртки. Они тихо разговаривали, перекуривали. Оттанцевавшие бомжи отошли в сторонку, посовещались, положили в подобранную коробку из-под шоколада какую-то мелочь и поднесли ее музыкантам.

 

 

                     -  Ребята, извините, что мало. Спасибо вам, - прохрипел простуженным басом один из них, удрученно развел руками и медленно зашагал куда-то.

 

                        Музыканты отдохнули, взяли в руки инструменты и заиграли:

 

                                       Дорогая моя столица,

                                       Золотая моя Москва!

 

                        Коробочка сиротливо простояла на нижней ступени. К малой лепте подвального люда никто не присоединился. Лишь спустя час, в нее опустила десятку местная вокзальная проститутка. Сегодня был понедельник, самый пустой день недели, не наработаешь, и она подала только десять рублей.

 

 

 

 

                        Женщина выглядела очень худой и далеко не молодой. Одутловатое, чрезмерно накрашенное лицо ее с высокими скулами не вязалось с молодежной одеждой и смотрелось как бы отдельно от тела, легкомысленно наряженного в тесные джинсовые капри до колена и короткую серебристую курточку из искусственного меха.  Шнурованные ботинки на сумасшедшей шпильке заставляли ее осторожно переставлять ноги, как на ходулях, и это еще больше подчеркивало худобу. Ночная жрица зашла в здание вокзала, прошла к поездам и некоторое время дефилировала по перрону. Затем возвратилась в здание, добросовестно обошла оба зала ожидания на первом этаже, поднялась на второй, внимательно с галереи обвела взглядом пассажиров, медленно спустилась вниз, задержавшись на сквозной лестнице. Клиент не шел. Она присела на пять минут, снова обошла залы, профессионально определяя известную заинтересованность к себе. Никого…

 

 

                        Вечер начинался неудачно: понедельник, пассажиров мало. После выходных мужчины сытые, натешились или устали с дороги. «Прибьет меня Тит, на этот раз точно прибьет,- устало вздохнула проститутка и безрадостно подумала: - ведь хожу, за столиками не сижу, виляю. Правда, и вилять-то уже нечем, но стараюсь же, а клюют плохо. Девки говорят, что кураж нужен». Она остановилась у вокзального окна:  у ЦУМа зажглись стильные, крупными матовыми гроздьями фонари, они залили прилегающую площадь праздничным светом. «Будто и вправду – праздник. Когда он был у меня?» - Женщина бессильно опустилась на стул у окна и тоскливо задумалась. Из смутного далека в ночном стекле вдруг появился, размылся в заоконном ярком свете и вновь обозначился образ седовласого мужчины в усах, с глубоким шрамом на лбу, в серой каракулевой кубанке и грустным взглядом серых глаз из-за очков. «Дядя Гена! Праздник наступал, когда приезжал дядя Гена, да-да, - грустно вспомнила женщина и потрогала голое запястье левой руки, - часики на день рождения подарил мне, маленький кубик золотого цвета с коричневым ремешком и золотистой застежкой. Мне тогда исполнилось тринадцать, что ли? Потерялись где-то. И дедушка Семен Петрович тоже потерялся, так рано ушел! Маленький, старенький, седенький! Нет-нет, - резко одернула она себя, - его нельзя теперь вспоминать, теперь – нельзя. - Женщина несколько раз с силой сжала сцепленные в замок руки, постучала ими по коленям и подумала: - как правильно случилось, что он умер и не увидел, как я, как я….»

 

 

                        Неожиданно она покачнулась от сильного, грубого толчка в спину и непроизвольно сделала два шага вперед, выставив для равновесия руки.

 

 

                     -  Работать кто будет? Пушкин? – Писклявым голосом проверещал высокий, худощавый, хорошо и со вкусом одетый молодой мужчина лет тридцати пяти, гладко выбритый, гладко причесанный, в очках с чистыми сверкающими линзами и в дорогом кашемировом шарфе, завязанном по-модному удавкой. Фальцет вносил странный диссонанс в его облик, поэтому на миловидном и ухоженном лице молодого человека хотелось повнимательнее разглядеть нечто, не вязавшееся с его внешним видом. Собственно, для этого и не требовалось особых усилий: порок проглядывал явно и недвусмысленно  в подрагивании тонких, изящных пальцев с отполированными розовыми ногтями, в подергивании губ, в тяжелом взгляде серых глаз со свинцовым отливом.

 

 

                     -  Да я все залы по три раза обошла, не присела, Тит. Понедельник же, - оправдывалась женщина. Она восстановила равновесие, но тут же получила новый тычок, правда, не такой сильный, но болезненный, костяшками согнутых Титовых пальцев. Девчонки называли их железными тюкалками, после них на теле оставались долго не проходившие синяки.

                     -  Иди, работай, шняга, - пропищал тот, не глядя на проститутку, и неторопливо зашагал к выходу уверенной походкой человека, уже достаточно твердо стоящего на ногах и кое-чего достигшего в этой жизни.

 

 

                        Из-за боковой колонны к нему подскочил вертлявый, небольшого ростика типчик с блудливым взглядом мутных глаз и сильно потасканным, старческим лицом в красной курточке и потертых джинсиках, обтянувших худосочный зад.

 

 

                     -  Что, Тит, отработала свое Минетка, а?

                     -  Пусть еще походит, она мне долг не отдала, - не останавливаясь и не глядя на прилипчивого типа, проговорил сутенер.

                     -  Жалко, - продолжал тот, не отставая и семеня мелкими, скользящими шажками за Титом,- жалко, классно она это делает. У нее и братки бывали, и заезжие гастролеры пользовались, да и из города кое-кто наезжал. Жалко, - повторил он, - товар она была хороший.

                     -  А я не знаю, - с издевкой пропищал Тит.

                     -  Ну, если надумаешь, я приму ее в наш дружный кол-лэк-тив, - хрипловато рассмеялся тип и уже в спину уходящему сутенеру спросил: - где она сейчас живет?

                     -  Там, - махнул рукой Тит в сторону жилого дома у вокзальной площади, - в подвале у кого-то, - и ускорил шаги, заметив на другом конце зала двух милиционеров. Но  прежде, чем выйти, повернулся и быстрым взглядом обвел зал ожидания: Минетка клеила средних лет мужчину с серым саквояжем, пузцом и залысинами. «Ну, вот, - едко усмехнулся он, скривив в сторону рот в брезгливой гримасе, - поработает еще», - и вышел через стеклянные двери, услужливо автоматически перед ним раскрывшиеся.

 

                                                                                                                                   

                                                    - - - - - - - -

 

 

                        Уныло и безрадостно начиналась весна.

                        Добавила она безнадеги и в унылое существование вокзальной проститутки Верки-Минетки. Ночь, пустая и тяжкая, ушла. Наступило утро, и она возвращалась домой. Сюда, в подвальную каптерку, ее взяла на постой дворничиха Лида. Здесь было тепло, пахло метлами, составленными в углу, дешевым стиральным порошком и еще чем-то мокрым и подвальным. У стены стоял старый продавленный диван, застеленный синим пикейным покрывалом, у окна – стол под цветастой клеенкой, два колченогих стула дополняли убогий интерьер. Верка выставила на стол бутылку пива - свой ежедневный завтрак, положила пачку сигарет и дешевенькую зажигалку, не раздеваясь, закурила и взобралась на подоконник. В верхнюю часть подвального окна видны были ноги прохожих, она подтянула колени к подбородку и стала их считать.

 

 

 «Эх-х-х! Верка, Верка, - с надрывом вздохнула женщина, - где жизнь твоя?! Ты – не девочка в сверкающих одеждах, и не валютная бабочка, ты даже не содержанка, ты – вокзальная шалава, скоро будешь давать за рубль и в канаве». Она сильно затянулась, но успокоения сигарета не принесла. Тогда Верка слезла с подоконника, нашла в сумочке пакетик с травкой, размяла ее между пальцами, всыпала в самодельный рожок и зажгла. Закрыв глаза, она быстро-быстро несколько раз вдохнула дым. Вот оно! Легкий туман поплыл в голове, но – мало! А Тит больше не даст. Она прилегла на диван, докурила, да так и осталась лежать с закрытыми глазами, не пытаясь бороться с неумолимыми думами.

Потом повернулась на бок, уткнулась лицом в спинку дивана. На нее пахнуло затхлостью и проодеколоненным потом. «Как же давно я принялась за эти игры! Я уже забыла, что такое доверие, сердечность, чистота. Я и слова-то эти вспоминаю с трудом. Вокруг меня грязь, одна грязь и благодарная форма мужской утробы! Как будто повязка у меня на душе, на глазах. Зачем живу? Остановиться? Уже пробовала, и не раз. Да и зачем? Ради чего? Не смогу я выбраться из этой ядовитой болотной жижи, потому что мне уже ничего не стыдно, ни-че-го. Все видела, всякое видела, все испытала. Кому я нужна? Ни-ко-му. А мне? Что надо мне?! Заснуть…, - Верка легла на спину и закрыла глаза, - заснуть и проснуться бы зимой, чтобы – солнце, чтобы – ветер, чтобы - снег огромными ватными хлопьями, а я одна под тем танцующим снегом, и - никого кругом! Только снег и ветер, снег и ветер. Или – бескрайнее поле без домов, без машин, без людей, без всех, без всего! Как в степи за кладбищем. И я там - одна».

 

 

 

                        Клеенка на столе пахла одуряюще, и у Верки разболелась голова. Она встала, порылась в сумочке, нашла одну завалявшуюся таблетку, не важно – чего, и проглотила, запив пивом из бутылки. Прислушалась: боль не проходила. Она огляделась. «Должен же здесь быть какой-нибудь медицинский шкафчик или сумка с бинтами, йодом. А, в столе есть ящик, там было что-то вроде барсетки». И действительно, среди столовых приборов, гвоздей, шурупов, отверток в ящике стола оказалась старая автомобильная аптечка. Женщина облегченно вздохнула и раскрыла ее: анальгин нашелся. Она оторвала от блистера сразу четыре таблетки и положила в рот. Машинально перебирая и рассеянно просматривая содержимое аптечки, она обнаружила небольшой патрончик с маленькими таблетками желтого цвета, близоруко прищурилась и улыбнулась, прочитав: - «Обойдусь без Тита, выпью штук пять, и будет кайф!» В патрончике насчиталось шестнадцать штук. Она отсчитала пять штук и проглотила их, но ожидаемый эффект не наступал. Тогда она высыпала оставшиеся таблетки на ладонь и выпила их тоже. 

 

 

  

                        От успокоенности или внезапно нахлынувшей приятной слабости головная боль постепенно и незаметно истаяла. Верка стала проваливаться то ли в полусон, то ли в полуявь.  «Как жарко, надо снять куртку. Зачем так топят? А! Подвал же!»  Она приподнялась, было, но тут же тяжело опустилась на продавленный диван, так и не сняв куртки. «Странно, все странно и непонятно. Здесь были только машины, одни машины, одни машины. Я долго не могла перейти дорогу». Она вновь приподнялась, опираясь на спинку дивана, опустила на пол ноги, села, уставившись глазами в пол. Посидела, вскидывая легкую, будто надутый воздушный шар, голову с тяжелеющими веками, потом медленно-медленно склонилась к подушке и тихонько уснула. Засыпая, она чувствовала, как проваливается в незнакомую темь, и она, темь эта, казалась ей бесконечной, враждебной и бездонной. Верка в тревоге пыталась открыть глаза, чтобы осмотреться хоть, куда это ее несет, но на веки, словно по гире повесили. С закрытыми глазами падать было еще страшнее. От обступившей жути трепетало сердце, давило горло и немел язык. Тогда она собрала все силы и закричала: «Ой! Ой!» И еще раз: «О-о-ой!» Надо бы крикнуть что-то другое, но Верка не знала – что, и все падала, и падала, и падала в ту наполненную страхом и неизвестностью бездну.

 

 

       

                        Чудовищным усилием ей все-таки удалось скинуть с век гири, она с силой распахнула их и…. по-детски открыто, растерянно улыбнулась: по широкому шоссе катился, подгоняемый сердитым ветром, сдутый розовый шарик, настоящий розовый шарик с торчащей сбоку длинной соской. «Шарик, - со слабой радостью подумала она, - сдулся совсем, а – розовый, красивый. Жалко. Со свадебной машины, наверное». Шарик каким-то чудом умудрялся выскакивать из-под колес мчавшихся машин, подпрыгивал невысоко, отскакивал от боков следующей машины, тем спасался и юрко пробивался дальше. Казалось, летит он не по воле холодного, злого ветра, а – по своим делам. Вот он прибился к припаркованной у обочины машине, еще разок упруго подпрыгнул, как детский мячик, и затаился под ее брюхом, спрятался. Верка испугалась: «Если машина тронется, то раздавит его!» И она, забыв про себя, про яму, в которую падала, про липкий  ужас, накрывавший ее, кинулась под машину, залезла под нее и ухватила шарик. Потом осторожно, ласково прижала его к груди, ощущая под пальцами податливую, вонькую резину, и понеслась вместе с ним в кромешную пустоту, уже не в силах бороться с вновь набросившейся силой.    

 

 

- - - - -

 

 

                        Дворничиха Лида похоронила Верку на собственные деньги. Она помнила добро: в прошлом году Верка помогла ей купить инвалидную коляску для сына, вернувшегося с чеченской войны без ног. Лида знала, что отчество ее – Валерьевна, лет ей - около сорока. Паспорт Веркин остался у сутенера, фамилии ее никто не знал, поэтому тело долго не выдавали. Но, в конце концов, Лида договорилась, дала «на лапу» и проводила свою жиличку на постоянную и последнюю земную квартиру.

 

 

 

                        За лето (а похоронили Верку в апреле) земля на могиле осела и немного провалилась. В сентябре, пока не зарядили осенние дожди, Лида упросила соседа сбить деревянный крест из двух найденных за дорогой брусьев. Его и установили на могиле. Лида украсила памятник бумажными цветочками, перекрестье повязала длинным красным Веркиным шарфом, на поле подобрала выброшенный, еще вполне пригодный венок из искусственной хвои, прислонила его к самодельному памятнику и подписала шариковой ручкой, обводя каждую буковку дважды: «Вера Валерьевна, 40лет». Потом сровняла землю, подмела у могилы и дальше, вдавила в землю обрезанную пластиковую бутылку из-под пива и поставила в нее несколько трепетных, нежно-желтых березовых веточек. Хорошая получилась могилка, аккуратная и даже красивая.

 

 

 

                        Долго думала, что еще можно написать, место-то осталось. Дворничиха прикатила круглый чурбачок оттуда же, где и венок нашла, поставила его у могилы и тяжело опустилась. День был пасмурный, но теплый, тихий. С недальнего лесочка тянуло грибным духом, землей и травой, уже квелой. На противоположной стороне кладбища, там, где располагались богатые могилы, ходили две коровы, отбившиеся от стада, и мальчик-пастушок лет двенадцати громко щелкал кнутом, норовя стегнуть по строптивым спинам. Коровы увертывались, смешно взбрыкивали костистыми ногами и, качая из стороны в сторону полным выменем, от него удирали. Лида грустно усмехнулась, вздохнула и еще раз обвела: «Вера Валерьевна, 40лет», подумала и ниже подписала: «Горемыка». Поставила точку, но внезапно спохватилась, стала ее стирать пальцем, обратным концом шариковой ручки, потом оставила свои бесполезные усилия и через точку приписала: «Нещасная». Неграмотно подписала, так она на нее и не претендовала, на грамотность. Не в школе же, не для отметки, - для памяти.

 

                        Бесхитростная, незамысловатая эпитафия эта продержалась довольно долго, до первых осенних дождей следующего года. Постепенно пропадали буквы, истекая синими слезами, смываясь бесстрастными потоками. Спустя год от них остались одни блестящие бороздки. Вскоре исчезли и они….

 

 

 

                                                                                                                           Март 2008г.

                                                                                                                           Нижний Новгород.

 

 

Рейтинг: +10 282 просмотра
Комментарии (23)
Владлена Денисова # 16 марта 2012 в 10:47 +3
Боже мой!
А сколько сейчас таких несчастных по нашей бескрайней матушке-России
в одиночку и с детьми горе мыкают!
Сколько спивается, наркоманит от безысходности!
Лариса Тарасова # 16 марта 2012 в 11:54 +2
Здравствуйте, Владлена! Рада знакомству. Этот персонаж я списала с женщины на ночном вокзале в Нижнем, когда ожидала свой поезд. Я впервые увидела так неприкрыто, так близко эту беду, как она есть. Меня это настолько потрясло, что набросок рассказа "Нещасная.." я сделала там же. Потом ввела в рассказ сдутый шарик и ее уход из жизни. Все остальное, написанное в рассказе, прошло перед моими глазами, я только литературно его обработала и дополнила диалогами. Да. Больно и горько. Поэтому эпиграфом я и взяла ту фразу из Т.Манна.
Светлана Тен # 16 марта 2012 в 11:15 +4
Так страшно не повезло Верке в жизни. Думаю, с самого начала и не повезло. И нет рецепта готового от "не везет". Зато есть люди, а точнее, нелюди, которые делают на "не везет" свой омерзительный зловонный бизнес. И от этого становится страшно.
Лариса Тарасова # 16 марта 2012 в 11:55 +3
Спасибо за прочтение и сердечность, с которой Вы приняли этот рассказ, Света.
юрий елистратов # 16 марта 2012 в 17:07 0
Уважаемая Лариса!
Рассказ очень жалостный, но...
Не стал бы очень расписывать злоключения подобных женских типажей.
Все исследования психологов дают однозначный ответ- в проституцию женщин за волосы никто не тянет.Это осознаный выбор. Жалостливые ссылки на безденежье - при подробных исследованиях - неправда проституток.Выдуманы для своего оправдания.
Не хотят эти дамочки просто работать. Самое просто - торговать своим телом. А как только опускаются на самый нижний этаж соцлестицы - опутываются криминалом. Тут и начинаются все их беды.
Очень нравится ваш стиль письма.
Успехов в творчестве flo
Лариса Тарасова # 16 марта 2012 в 17:24 +3
Здравствуйте, Юрий! Я в качестве эпиграфа взяла слова Т.Манна "Кто-то сбивается с пути только потому, что другой судьбы для него не существует". Эту мысль и попыталась немного приоткрыть в рассказе. Что - жалко ее, да, иначе и быть не может. Потому что судьба подобных женщин, похожих на ГГ моего рассказа, может вызвать именно такое чувство. Спасибо за прочтение и хорошую оценку. Мне приятно. Очень. Рада знакомству.
Владлена Денисова # 17 марта 2012 в 01:30 +3
Юрий,извините, что вмешиваюсь.
Наверное, из окна московской квартиры не видно,
что творится в маленьких городках и поселках,
где нет работы.
Женщины просто вынуждены выходить на трассу,
чтобы прокормить своих детей!
Наталья Бугаре # 17 марта 2012 в 12:58 +3
Уууууууу, Юрий, в благословенных вы краях живетете, коль так категоричны. А я вот помню девяностые у нас дома, когда за год остановились ВСЕ заводы и фабрики, когда наш тридцатитысячный городок почти полным составом стал на биржу труда. Когда зарплата врачей и учителей была такой, что не хватало на еду. И как вышли на панель многие краснодипломницы, просто,чтобы накормить детей. И как они выли у меня на кухне, когда их били, насиловали толпой. Как пытались согреться. Вам, наверное, крупно повезло, раз ваших знакомых сие миновало.
Я написала этот стих про них- тех женщин, у которых тогда не было другого выхода.
Кто без греха- первым бросьте в неё камень.
Дочь целую в макушку кудрявую.
Крепко спи до утра, моя радость..
Мама вырядилась шалавою
и ушла на работу..так надо.
Два диплома пылятся не нужные,
атестат весь в пятреках..и что же?
Рассмеялась..а голос простуженый:
"Я продамся сейчас по дороже..."
А на утро, уставшая пьяная,
аж противно свое отражение:
" Ты прости меня, окаянную..
я купила тебе печенье.."
Скоро вырастет дочь и побрезгует.
Не поймет, что за хлеб продаваясь,
мать всегда напивалась в дребезги
ночь за ночью себя убивая...
Лариса Тарасова # 17 марта 2012 в 13:16 +3
Ната, благодарю. Я уже выше все написала в ответах к другим комментам. Поэтому - спасибо.
Кира # 17 марта 2012 в 13:17 +5
Со мной тоже спорили, Наталья, говорили, что по собственному желанию отдаются за деньги. Не спорю, есть и такие, но было время когда устроится на более-менее оплачиваемую работу не было возможности и конечно тяжелее жилось тем кто с детьми, а "мужчины"сбегали от трудностей в синюю реку или вообще уходили из семьи и вот тогда выбора не оставалось. Виновно правительство, трудные семьи.
Платная учёба, мАлая зарплата -
И не надо "стёба", ждёт и их расплата.
Матом кроешь смачно "жрицу" у дороги.
В мини и чулочках... посинели ноги...
"Нет им оправданья - скопище болезней.
Шли б коров доили, было бы полезней."
Только незадача - не берёт начальство,
Нет мохнатой лапы или... даже пальца.
Мест рабочих мало и на всех не хватит.
За жильё и пищу кто за них заплатит?
Скрыты слоем краски миленькие лица -
Знают, что с системой нету смысла биться.
Не одни такие "девочки" с дороги,
Есть и подороже шлюхи-недотроги.
Вьются у элиты, словно у кормушки.
Папики снабжают и покорны душки.
Стройные модели... или "секретутки"...
Да, конечно - чище, не е**и их сутки.
От семьи зависит то, кем они стали -
Явно не об этом многие мечтали.
Был бы у них выбор в чьей семье родиться,
Точно не пришлось бы шлюхой становиться.
И ещё... скажите - почему мужчины
Лезут к этим дивам, что же за причина?
Не было бы спроса на "живое тело" -
Вот тогда бы точно занимались делом.
Сняв её на ночку для продажной ласки -
Вспомните о дочке, что живёт как в сказке.
Так что, не судите... бед - не нахлебаться.
Каждому - по вере и делам воздастся.

Простите Лариса Лаврентьевна что вот так на страничке Вашего произведения... Я удалю если мешает.
Лариса Тарасова # 17 марта 2012 в 13:53 +3
Кира, конечно, оставь. Твой стих отвечает теме моего рассказа. И он - тоже о той же боли и горечи.
Кира # 17 марта 2012 в 00:07 +5
Страшно, Лариса Лаврентьевна, очень страшно.. А пишете великолепно и это правда buket3 love2
Лариса Тарасова # 17 марта 2012 в 08:58 +3
Да, Киронька, страшно. Я была потрясена увиденным. У меня в Нижнем - пересадка, и моего поезда в Сибирь приходится ожидать с 8 вечера до 4 утра. Вот за это, примерно, время некоторые эпизоды рассказа и появились передо мной: она, Тит, тот типчик с блудливым взглядом, ее дефиле по залам... Да, брезгливость. Но на первом месте - моя жалость. Я ничего не могу поделать с собой. Мне ее жалко, как вспомню ее шаги по блестящему полу залов ожидания в ботинках на сумасшедшей шпильке...! Я не смогла в рамках рассказа показать причину ее поворота в эту клоаку, тогда пришлось бы писать повесть. Я просто взяла эпизод из той жизни и написала рассказ.
Саша Полтин # 17 марта 2012 в 07:34 +4
buket3 ...
Лариса Тарасова # 17 марта 2012 в 08:59 +3
Саша, спасибо.
Стас Кордык # 17 марта 2012 в 14:15 +4
Лариса, написано так, что равнодушным никог оне оставит. Конечно, можно относиться как угодно к таким женщинам, но вряд ли кто-то поспорит, что это трагедия, как одной жизни, так и общества, порождающего такие явления. Сколько судеб таких, проистекающих не от желания человека, а как следствия общественного жизнеустройства. Это жертвы человечества, которыми оно расплачивается за свои пороки. А так как грязи очень много, поэтому и несчастных жизней много.
Лариса Тарасова # 17 марта 2012 в 14:24 +3
Спасибо, Стас. Да, пороки общества. Да.
Людмила Телякова # 17 марта 2012 в 14:22 +4
Прочитала, и как-то стало грустно. Когда женщина состоятельная, даже знаменитая меняет мужчин, то это не считается проституцией.О таких пишут, показывают по телевидению. Они сами рассказывают о своих похождениях с восторгом. А вот о таких, как Вера, говорят только грязными словами. А ведь у каждой за спиной что-то своё, не сложившееся. Очень тронул рассказ!
Одинокая, всеми брошена,
Ты в рассветном тумане бредёшь.
И слеза на щеке, как горошина,
А по телу от холода дрожь.

Ты такая смертельно уставшая,
И одежда помята слегка.
Ночь всю, видимо, ублажавшая,
Утром ставшая не нужна.

Фонари ещё бледные светятся,
И луна в небе желтым пятном.
Ты не плачь, может всё переменится,
И, как страшный забудется сон.

Вот только забудется ли? zst buket3
Лариса Тарасова # 17 марта 2012 в 14:25 +3
Людмила, спасибо.
sneg
Владимир Дылевский # 6 апреля 2012 в 17:13 +3
Лариса, действительно жутко -- подступающее онемение и никого рядом. И слова и мысли в голове, всё путается напоследок. Очень реалистично.
buket3
Лариса Тарасова # 6 апреля 2012 в 18:09 +3
Володя, Ваша картинка со свисающей паутиной с подвального свода - как еще один написанный рассказ о тяжкой судьбе. Спасибо.
Татьяна Белая # 15 апреля 2012 в 07:31 +3
Лара, я без слов. Все уже сказано. supersmile
Лариса Тарасова # 18 апреля 2012 в 23:23 +1
Тата. Можно и без слов. Спасибо тебе. Помолчим и "милость к падшим призовем". Тебе -